Студентка. Часть первая. Падение

      Утром еле разлепила глаза и поняла, что выспалась я примерно никак. Саша ещё похрапывал, когда я пыталась выбраться из его цепких объятий. Он не сдавался, удерживая меня в кровати, пока я не рявкнула, что, мол, мне пора, уже и так опаздываю. Тогда он, с выражением глубокой обиды, отполз к стенке и снова захрапел. Я наскоро собралась, вылетела к остановке и попыталась не сдохнуть по дороге.              Первой парой была физра. Естественно, при любых других обстоятельствах я бы с чистой совестью её прогуляла. Но это была моя первая пара в университете — и как-то не хотелось сразу светиться перед преподом как ленивая тушка.              Отписавшись маме и Саше, что добралась до универа живая-здоровая (пока), я отправилась на свою персональную пытку — наяривать круги по лесу в парке «Швейцария».              «Ох… давно же я так не бегала».              Мои прокуренные за год лёгкие явно были не в восторге от внезапной активности и кричали внутри что-то в духе: «Что за предательство, женщина?!». Я задыхалась, как дед, переживший все войны.              А ведь раньше я любила бег. В восьмом классе была в группе поддержки, в девятом — таскалась в тренажёрку и в бассейн. Но с переездом в Нижний и встречей с Сашей вся моя физическая активность ограничилась маршрутами «диван — кухня» и «Саша — курилка».              После физры начался новый квест — марафон по городу. Хоть нас и отпустили пораньше, полчаса точно не хватало, чтобы добраться до другого корпуса в центре. Такой дикой пробежки у меня, казалось, ещё не было: остановка, потный автобус, ещё остановка, площадь, половина самой людной улицы города — и всё это на приличной скорости.              Мысленно я завидовала (и проклинала) тех одногруппников, у кого уже была машина. Причём не какая-нибудь поддержанная «Лада», а, например, у моего одногруппника Антона был бумер, чёрт бы его побрал.              «Сыночек богатенького папочки».              Да, мой отец тоже меня не обделял. Но я, как обычно, всё испортила сама: не пошла учиться на права из-за своей скромности, трусости и наивной веры в «ещё успею». Итог закономерен — «страдай, Оля».              Тем не менее, мы с Алёной и Лёшей успели. Запыхавшиеся, ввалились в коридор перед закрытой дверью и рухнули прямо на деревянный пол, прижавшись к холодной стене. Так и просидели сорок минут.              «Сорок, мать его, минут».              А наш молодой, самодовольный препод с идеальной укладкой, явился только к середине пары. Улыбался во все тридцать два зуба, как будто это он сделал нам одолжение.              «Даже издалека выглядит как козёл».              Представился Кириллом Романовичем и наконец соизволил открыть дверь и впустить нас внутрь. Мы, как загнанное стадо, нехотя потянулись в аудиторию. Кабинет был душный, с редкими следами ремонта времён динозавров и странным запахом то ли пыли, то ли старых кабелей. Я, не особо раздумывая, села рядом с Алёной. Она сразу выложила на парту блокнот и ручку, вздохнув с обречённостью.              — Ну, поехали, — буркнула она, черкая в середине листа слово «Информатика» крупными буквами.              — Только бы не уснуть, — ответила я и потёрла виски.              Препод встал у доски, поправил галстук и оглядел нас, словно перед ним не уставшие первокурсники, а мешки с навозом.              — Так... Ну что, — начал с ехидной улыбкой, — надеюсь, вы не сильно устали, ожидая меня?              Я закатила глаза, а Алёна тихо фыркнула.              — Это было моё первое и последнее опоздание в этом году, — продолжил Кирилл Романович с тем же мерзким самодовольством. — А вот если кто-то из вас вдруг решит прийти на пару позже меня — можете даже не мечтать, что я вас впущу. Опоздали — поезжайте на Гагарина с повинной.              Кто-то с задних рядов присвистнул, кто-то нервно хихикнул. Я же подумала, что по утрам надо пить не кофе, а валерьянку.              — Ну что ж, начнём, — схватил мел, начал что-то писать на доске и одновременно надиктовывать текст. — Информационная безопасность — это система, обеспечивающая конфиденциальность, целостность, доступность, а также...              Я уже на третьем слове перестала понимать, что происходит. Глянула на Алёну. Она, сжав ручку, пыталась лихорадочно записывать, сокращая каждое слово до первой и последней буквы.              — …аутентификация, авторизация, идентификация…              «Господи, да вы издеваетесь…»              Нацарапала в тетрадке «аут.» и мысленно надеялась, что на сессии меня не попросят расшифровать это вслух.              — …криптогра… — он запнулся, но тут же сделал вид, что так и было задумано.              «Ага. Конечно. Сейчас все дружно поняли»              Записала только — «крипто… что-то там». А уже через пять минут у меня началась судорога в пальцах.              — Можете помедленнее? — подала голос смелая Света с другого ряда.              — А вы можете писать быстрее? — мгновенно отрезал Кирилл Романович, не оборачиваясь. — Я же не виноват, что у вас в школе, видимо, была скорость реакции улитки.              Все заткнулись, а препод продолжал диктовать, как конвейер. Он, похоже, питался от розетки, потому что его энергия не кончалась. А мы — наоборот — медленно превращались в изнемождённое болото.              К пятнадцатой минуте уже сокращали всё, что можно было сократить: инф.без. вместо информационная безопасность, дост. вместо доступность, и даже к.ц.д. как аббревиатуру из первых букв трёх базовых принципов — как будто это не лекция, а шифровка из штаба, и мы тут все внезапно стали радистами.              — Этот материал будет на сессии. И пусть кто-нибудь попробует прийти, не зная определения аутентификации — сразу до свидания.              — Офигеть, — прошептала Алёна, пытаясь разобрать собственные каракули.              — Это лекция или пытка? — прошептала я в ответ.              Посмотрела на свою руку. Пальцы ныли так, будто я лет десять разгружала вагоны.              — Я сдохну, — прошептала соседка.              — Мы все сдохнем, — буркнула я, продолжая писать.              С горем пополам пережив худшую лекцию в своей жизни, мы вывалились из кабинета и были невероятно довольны одним простым фактом: дальше пары не было.              «Целых полтора часа свободы».              После такой интеллектуальной казни от Кирилла Романовича, мы были просто несказанно счастливы.              «Теперь понятно, зачем в расписании это окно».              — Погнали на Средной за шавермой? — предложил Лёша, и мы единогласно поддержали.              На Средной рынок шли как в священный храм: именно там делали лучшую шаверму в городе, а может, и во вселенной. По дороге к нам присоединились ещё несколько человек — Антон, Станислава и Света. Я мельком познакомилась с ними ещё вчера, но особо разговоров не заводила.              Антон, тот самый счастливый владелец бумера, на удивление решил не выделываться и пошёл пешком. Наверное, чтобы почувствовать себя ближе к народу — ну или просто парковки не было.              Станислава — или, как мы уже дружно переименовали её, Стася — была почти как лесная фея: миниатюрная, хрупкая, с русыми волосами, огромными глазами и ресницами, махающими в космос. Говорила редко, но очень мило.              А вот Света... была антонимом Стаси. Ниже меня, но с таким напором, что казалась на голову выше любого. Полненькая, яркая, в короткой юбке, с сигаретой и матом в каждой второй фразе. Она смеялась так, что у прохожих дёргались глаза, а я невольно ловила себя на том, что её энергетика немного заражает.              «Странная, но заводная. Прям живое воплощение фразы "будь собой, даже если это пугает людей"».              Мы выстроились в очередь, как пилигримы у святого источника, и наконец получили вожделенную шаверму. На радостях ребята начали фоткаться с ней, поднимая обёрнутые в бумагу святыни к небу. Я хихикала над ними, пока Света вдруг не сказала:              — Давайте все вместе сфоткаемся?              Чуть не поперхнулась своим обедом, потому что предложение фотографироваться во время такой студенческой трапезы прямо на улице меня вообще не прельщало. Но Света уговорила Антона — тот вытянул руку вверх и сделал селфи: мы все стояли с шавермой в руках, с чуть измазанными соусом лицами, невероятно неловкие, но по-глупому смешные. Потом я наконец продолжила есть, но где-то на середине шавермы мой организм подал сигнал: «Дорогая, ты точно уверена, что в тебя это влезет?»              — Блин, нет. Не лезет, — вслух пробормотала я, присев на металлический заборчик, который заменял здесь стулья.              — Я тоже не могу, — простонала Стася. — Лёш, доешь?              Тот, не раздумывая, протянул руку. Ел молча и даже сосредоточенно. Я же просто выкинула остатки в ближайшую урну. И тут же ощутила на себе пять осуждающих взглядов. Особенно от Светы, которая, кажется, могла бы вступить в Гринпис, если бы шаверма туда входила.              — Ну всё, come on, — фыркнула я и достала сигарету.              Света уже доев, тоже закурила.              — После плотного обеда, по закону Архимеда, чтобы жиром не заплыть, надо — покурить, — пробормотала она, пуская дым.              Я громко рассмеялась, хлопнув её по плечу:              — Золотые слова.              Потом мы ещё немного погуляли по площади Горького и отправились на последнюю пару — правоведение у, кажется, самого старого преподавателя во всей галактике, Ивана Валентиновича. На его лекции я чуть не уснула, ругая себя за то, что прошлым вечером слишком долго болтала с Сашей и надо было сбежать спать пораньше.              Пережив пару, я двинулась прямиком на остановку. План был простой: доехать до торгового центра, где мы с Мироновым собирались закупить новые вещи в квартиру. Но я даже не подозревала, что мне предстоит застрять в пробке… на целых пятьдесят минут, просто стоя в душной маршрутке, которая передвигалась со скоростью пенсионера на даче.              Я, конечно, слышала байки о транспортной катастрофе Нижнего, но за два года как-то не ощущала этого ада. Ведь всё было удобно: школа — в двух шагах от дома, а вылазки по городу были редкими. Прошлым летом, в июне, мы с Сашей и его друзьями даже ездили в Кстово, в «Мегу», но делали это не в час пик. А вот теперь, в 16:20, я наконец познала истину: худшее время для передвижений. Родители предупреждали, что в пять-шесть вечера бывало ещё хуже, но я, наивная, не поверила. Спасибо мне за это — устроила себе экскурсию в ад.              В этой части города метро не было. И я искренне молилась, чтобы его построили хотя бы при моей жизни. А пока стояла в переполненной маршрутке, где воздух можно было резать ножом, какая-то женщина вдавила мне локоть в бок с такой силой, что я всерьёз задумалась о бронежилете. Телефон в кармане вибрировал от звонка, но я не могла даже дотянуться до него — меня зажали, как селёдку в бочке.              Когда наконец чудом удалось вывалиться наружу, было стойкое желание просто сесть на асфальт и разрыдаться. Саша уже сидел на остановке, курил и залипал в телефон. Увидев меня, поднялся и выкинул бычок.              — Ты чего так долго? — хмуро спросил он, засовывая телефон в карман. — Я звоню, звоню.              Я не смогла совладать со своими эмоциями, поэтому подошла, обхватила его худое тело и… расплакалась.              — Эй-эй, — он аккуратно обнял меня за плечи. — Ты чего разнылась-то?              — Мне отдавили ногу! — хныкала в его кофту. — И у меня теперь будет синяк на рёбрах, потому что какая-то бабка решила, что я, видимо, боксерская груша! И я вспотела как дебилка, потому что в этой вонючей маршрутке было адски жарко! И я… я… я чуть не сдохла там!              Он чуть крепче прижал меня к себе и начал качать из стороны в сторону, словно убаюкивая:              — Тише ты. Всё, вылезла уже из этой консервной банки. Не раздавили. Отбой тревоги.              Я всхлипывала, уткнувшись в его воротник, пока он терпеливо гладил меня по спине. Видимо, посчитал, что если сейчас не гладить, я просто растаю лужей.              — Господи, ну и город… — пробормотала я, не поднимая головы. — Тут не метро надо строить, а телепорт. Или дирижабли! Пусть меня хоть в воздух поднимают, лишь бы не в этой бочке с бабками-убийцами.              Саша хмыкнул:              — Это Нижний, Оль, — обнял чуть крепче. — Как только сдам на права, возьму тачку и буду тебя забирать, чтобы в этих гробах на колёсах не ездила.              Я подняла на него глаза и, всхлипнув сквозь уже почти исчезнувшие слёзы, усмехнулась:              — Ага. Возьмёшь. На что?              Он пожал плечами:              — Да накоплю. Или в кредит влезу. Какая нахрен разница.              Я поджала губу и робко спросила:              — Правда будешь забирать?              — Ага, — чуть усмехнулся. — Ты ж моя девушка, если не забыла.              Я всхлипнула, но уже без истерики. Щёки ещё горели, глаза щипало, и дышалось как-то тяжело из-за забитого носа, но Саша продолжал держать меня. И вдруг я поймала себя на том, что успокаиваюсь не от его слов даже, а просто от того, что он наконец рядом. Вытерла нос тыльной стороной ладони и хмыкнула:              — Господи, какая я жалкая.              — Нормальная ты, — фыркнул он. — После Нижегородского транспорта все такие.              Я тихо усмехнулась и почувствовала, как совсем отпустило. Миронов отстранился, пошарил в рюкзаке и вдруг протянул мне маленькую связку ключей… с брелоком в виде совы.              — Это... что?              — Дубликаты от хаты. Переезжай уже. Ты ж «подумать» хотела.              Я смотрела на ключи в своей руке. Пальцы чуть дрожали.              — Блин, Саш… — вскинула на него взгляд, раскрасневшись. — Я… сегодня же спрошу у родителей. Честно.              Он кивнул, а его губы дёрнулись, сдерживая улыбку. Радость от этих ключей накрыла с головой, перекрывая весь этот сумасшедший день — недосып, дурацкую физру, беготню по городу, этого мерзкого препода, скучные пары и приключения в общественном транспорте. Всё вдруг стало каким-то неважным. Поэтому я просто бросилась Саше на шею, а он обнял так, что у меня внутри всё съёжилось от тепла и спокойствия. Коротко поцеловала его в щёку и потянула за руку в сторону торгового центра.              — Всё, — переплела наши пальцы. — Считай, что с сегодняшнего дня у тебя будет соседка. Супер бесполезная и ленивая, но зато смешная.              Миронов усмехнулся:              — Главное — не лезь на мою полку в холодильнике.              — А если полезу?              — Тогда я твою полку со шмотками на лестницу вынесу.              — Ты офигел?! — возмутилась я, но смеясь.              Он расцепил пальцы, притянул меня за шею и, уткнувшись носом в волосы, буркнул:              — Тогда не выёбывайся, — и поцеловал в висок.              Я закатила глаза, но обняла его за талию. Так мы и вошли в «Ашан». Свет, тележки, народ — обычная пятничная суета. Мы шли вдоль стеллажей, и я бросала в тележку всё, что хотела для «нашей» жизни. Новые кружки — зелёную с надписью «good morning» и белую с совой. Ложки и вилки — не из самых дешёвых, но и не люксовые. Полотенце — конечно, розовое, моё. Постельное бельё — серо-бежевое, с аккуратным узором. Саша катил тележку, уже немного затянув губы, но молчал. Не отговаривал, не говорил «ты что, разорить меня решила?» — только один раз пробурчал:              — Ты, если что, помни: я тебе не олигарх.              Потом мы свернули в строительный отдел. Я целеустремлённо направилась к стеллажам:              — Белая матовая. Держи, — сунула ему банку краски и побежала дальше. — Валик средний, вот этот. И ванночка. И малярный скотч!              Саша брал всё без единого «нахрена это надо», без споров и попытки спрятаться за паллетой с цементом. Лишь перекинул валик из руки в руку, хмыкнул:              — Ну, раз художница сказала — берём, — и просто смотрел, как я разоряю его несчастный бюджет, и почему-то улыбался краем губ.              Я развернулась к нему, сияя как лампочка:              — Миронов! Ремонт — начнём с кухни?              Он дёрнул плечом:              — С кухни — так с кухни. Мне что, жалко?              И вот так, с этой его простой фразой, всё во мне щёлкнуло. Словно мы стояли посреди магазина не как два бедных студента, а как люди, у которых есть будущее: ремонт, утро с кофе в новых кружках, кошки, малярная лента и тележка, в которой весь наш маленький, смешной, но такой настоящий дом.              Так закончился мой первый день студенческой жизни и началась — наша.