Студентка. Часть первая. Падение

      Оставшиеся недели октября пролетели как-то мимо.              Саша почти всё время пропадал: работа, занятия по вождению, эти бесконечные билеты, которые он зубрил с таким серьёзным видом, словно собирался сдавать экзамен самому президенту. Он ужасно уставал, возвращался поздно, с тёмными кругами под глазами, молча разувался, ставил чайник и выдыхал так громко, что я, лёжа в кровати, сразу понимала: «К нему лучше не лезть».              Но я лезла, потому что по-другому не умела.              Могла завалиться к нему на работу после пар и пытаться поднять настроение. Да, он ворчал, злился, делал суровое лицо, но я видела, как уголок его губ всё равно предательски поднимался — просто от моего присутствия.              А когда настроение у меня становилось особенно игривым, я начинала ему мешать: переставляла товары, над которыми он корпел, снимала ценники, вешала их в другое место. Он бесился так искренне, что становилось ещё смешнее.              В какой-то момент Саша не выдержал — бросил хмурый взгляд, подошёл и шлёпнул меня по заднице. Я, естественно, показала ему язык. И всё — он взорвался. Схватил меня за запястье и потащил в служебное помещение, куда обычных покупателей не пускали.              Внутри был склад, отдельные кладовки, комната для отдыха сотрудников — всё захламлённое коробками, полумрак с запахом пыли. И вот туда, в этот тесный уголок, он меня и завёл, закрыв дверь.              Там было темно, тихо, и именно в этой тишине я отчётливо увидела — даже почти без света — насколько Саша напряжён. Как у него сжаты плечи, как он устал, как он держит всё в себе. И почему-то мне до боли захотелось, чтобы он отпустил это хоть на секунду. Чтобы тяжесть исчезла с лица, чтобы эта хмурая складка между бровями разгладилась. Поэтому я наклонилась — и сделала ему минет.              Он сначала застыл, совершенно сбитый с толку — я ведь впервые делала это с ним. Пытался отпрянуть, остановить, но его тело реагировало быстрее головы. Как только я взяла в рот уже твёрдый член, Саша резко вдохнул, откинул голову назад, и пальцы зарылись мне в волосы.              Это было безумно — смешно, жарко, неловко — и очень-очень хорошо. Но именно там, среди пыли и хаоса, на несколько минут стало легче. Он расслабился, я выдохнула — и мы выбрались обратно в магазин более счастливыми.              А ночью Саша вернул «долг». Не словами — делом.              Он едва зашёл в квартиру, бросил куртку мимо вешалки, подошёл ко мне и, не давая даже открыть рта, развернул лицом к стене. Одной рукой прижал за талию, второй резко и уверенно скользнул вниз, так, будто весь день только и думал об этом. Пальцы точно и дерзко нашли клитор — он работал ими так, словно мстил. И когда я выгнулась под ним, цепляясь пальцами за обои, он только прошипел в ухо:              — Держись. Ты мне это днём устроила — теперь моя очередь.              И довёл меня быстро и уверенно, считывая каждую дрожь кожи. И вошёл уже после — тяжёлым, глубоким движением. Никаких вопросов, никаких обсуждений — только яростные толчки. Я кончила второй раз в его руках так сильно, что сама удивилась, как не рухнула.              А… куни не было. Но, честно говоря… даже без этого было настолько хорошо, что жаловаться я не собиралась. Хотя внутри промелькнула мысль: «Ну вдруг когда-нибудь…»              Хватило этого игривого настроя между нами ненадолго. На следующий день всё вернулось на круги своя.              Дома вечерами я продолжала осторожно поднимать тему врача. Иногда в формате «давай я сама тебя запишу», иногда — «может, в следующий четверг, у тебя же полдня свободно». Но Саша только морщился, закатывал глаза и бурчал:              — Оль, у меня автошкола, смена, дед просил помочь, и ты ещё. Не до врачей сейчас.              Я обижалась. Он бесился. Потом мы мирились — иногда молча, иногда через еду, иногда через секс.              Я пыталась готовить, потому что… ну… как-то было стыдно — он пахал, а я даже суп сварить не могла. Гуглила рецепты, путалась в граммовках, резала себе палец, забывала добавить соль, сжигала котлеты. Саша сначала фыркал, потом смеялся, потом ел. Бывало говорил:              — Дай, я сам сделаю. Пока ты тут кухню не спалила.              А в другой раз терпел, жевал подгорелую корочку и кивал:              — Ну… есть можно. Вроде, не умираю.              И всё равно потом вымывал за мной кухню. Я чувствовала себя виноватой и ещё — как будто у меня две левых руки.              С уборкой было так себе. Я вечно забывала пропылесосить, откладывала мытьё посуды, стирку, да вообще всё. Саша пару раз вспылил — особенно когда на выходных просыпался и видел гору немытой посуды в раковине, пятна на полу и кучу фантиков на столе. Один раз сорвался — схватился за голову и прорычал:              — Оль, это что за пиздец? Что за срач ты развела? Тебя убираться вообще не учили?              Ирония была в том, что я-то прекрасно помнила, как дома у его родителей был всегда лютейший срач. Его мама слова «уборка» и не знала. Но и в Сашиной комнате тоже был полный трэш: мусор под столом, раскиданные вещи, пыль. А тут вдруг, когда я переехала к нему, он резко превратился в святого апостола Чистоты. Видимо, восемнадцать лет жизни в помойке сделали своё дело, и он решил, что в своём доме такого точно не потерпит.              Да, квартира у него была старая, с жутким советским ремонтом, но Саша реально старался поддерживать порядок. А я этого не понимала. Ну, то есть я не была против прибраться — «раз в месяц, максимум». Посуду вымыть — «ладно, но не каждый же день!» А его, прожившего столько лет с вечной горой немытой посуды в раковине, триггерила даже одна тарелка. А уж с тремя кошками — беспорядок гарантировался ежедневно. И всё это нас бесило.              Сначала мы громко ругались, как настоящие итальянские супруги: с криками, маханием руками, матами. Я в ярости орала, что если ему не нравится — пусть сам и убирается. Или, вообще, что я соберу вещи и свалю к родителям. Он в ответ — что я ужасная хозяйка.              А потом я ломалась — уходила в комнату и плакала, потому что в его словах была правда. Я действительно почти никогда не убиралась дома, когда жила с родителями. Всё всегда делала мама. Даже в моей комнате, чтобы я хоть как-то привела её в порядок, мы обязательно перед этим ссорились. Я никогда не была хозяйкой. Меня этому не научили. Или, может, мама пыталась, но я была слишком упрямая и просто не слушала.              Но Саша это знал и понимал, поэтому тогда он подходил, обнимал меня и говорил:              — Ладно… забей. Прости. Я просто заебался.              На выходных я уезжала к родителям. Хотелось почувствовать себя снова ребёнком, которому просто наливают суп, ставят чай с конфетами, и не ждут, что дочь должна решать все вопросы быта. Саша не возражал, но ему было плохо в эти дни, потому что он не писал и не звонил. Но когда я возвращалась, смотрел так, словно не дышал всё это время.              Иногда я думала: «Может, мы всё-таки справимся?» У нас даже были уютные вечера: я делала вид, что готовлюсь к семинарам, он зубрил билеты, а потом мы вместе смотрели кино на моём ноуте. Он засыпал первым. Я прикрывала его пледом, выключала свет. Со мной он спал крепко. Я — не всегда.              Быт не убивал нас, но и не делал сильнее. Мы просто жили — вымотанные, но вместе.              А в ноябре, Стася наконец объявила, что у неё можно собраться дома. Я обрадовалась до безумия, потому что чувствовала себя выжатой до последней капли. Всё навалилось, и я просто выгорела. Наверное, мне должно было стыдно жаловаться — Саша уставал куда сильнее. Но я этого не до конца понимала. Мне по-настоящему хотелось сбежать. Уйти хоть на вечер из этой квартиры, от него, от быта, от бесконечной роли «жены», которую я таскала на себе все эти два с половиной месяца совместной жизни.              А мне, чёрт возьми, было всего восемнадцать. А внутри — все сорок. Я хотела веселиться, пить, танцевать, разговаривать обо всём подряд. А не бесконечно мыть посуду, выгребать дерьмо за кошками и встречать Сашу у двери, будто я домохозяйка из советского кино, с улыбкой и булкой хлеба в руках, когда он приходил после смены из «Пятёрочки». Может, он это чувствовал. Может, поэтому и отпустил меня, даже несмотря на то, что в этот день у него была сдача экзамена по вождению в автошколе. Наверное, мне следовало бы сразу после пар поехать домой, провести этот вечер с ним, выслушать, как всё прошло, поддержать — отметить сдачу или утешить в случае провала. Но всё совпало: подружки позвали, я так давно этого ждала — и просто не смогла отказать.              — Ну, за успешную сдачу коллоквиума по микроэкономике! — провозгласила Стася, торжественно поднимая бокал с коктейлем из водки и колы.              Мы чокнулись стаканами, устроившись за её уютным кухонным столиком в однушке на окраине города — в Щербинках. От её квартиры до моей был почти час на маршрутке. Но оставаться ночевать я не собиралась, потому что остаться было, честно говоря, негде — в Стасиной квартирке не водилось ни кресла, ни дивана, только одна кровать, на которую вчетвером — я, Алёна, Света и хозяйка — могли уместиться разве что вертикально. Поэтому сразу решила: «Девчонки остаются, я сваливаю». А значит, чтобы успеть на последний автобус в десять вечера, мне нужно было действовать по схеме: быстро напиться и быстро протрезветь.              На нашем импровизированном банкете по случаю победы над одним из самых зубодробительных дисциплин универа стояли коробки с роллами, чипсы, пара бутылок колы и главная звезда вечера — водка с кокетливым названием «Дамская». Мы выбрали её исключительно по названию — раз уж у нас девичник, значит, и напиток должен быть соответствующий. Из колонки играла какая-то приторная попса про вечную любовь, от которой у меня лилась кровь из ушей, а у Стаси — глаза становились стеклянными от умиления. Спорить было бесполезно: её квартира — её плейлист.              Через пару часов, когда за окном уже опустилось солнце, а в нас плескалась приличная доза водки с колой, Стася перешла к своей дежурной теме — «Гена в армии». Она рассказывала нам о том, как скучает по своему парню, как они редко созваниваются, как она завела альбом с их фотками, нарисовала плакаты с сердечками и отправляла ему письма — как бабушки в 70-е. Её это трогало. Меня — не очень. Я кивала, закатывала глаза и вздыхала, уже не скрывая своего перенасыщения этим сахарным романтизмом. Мой-то парень был со мной. Хотя если быть честной — иногда мне хотелось, чтобы он тоже куда-нибудь свалил.              И вот в какой-то момент, когда язык стал мягким и совсем бесстыжим, я не выдержала и вывалила это вслух:              — Иногда я тоже хочу, чтобы мой свалил в армию.              — Почему? — искренне удивилась Алёна.              — Да он достал, — протянула я, размахивая стаканом. — «Ты тут не убрала», «Ты там не убрала», «Я устал, а ты лежишь»… — глотнула водки с колой, чувствуя, как язык окончательно заплетается. — Просто бесит.              — Мда, — тяжело вздохнула Стася. — Ну ты хоть с ним живёшь. А у меня Гена вчера звонил, сказал, что у них в части интернет отрубили, и теперь будет выходить на связь раз в неделю. Раз в неделю! — она запила грусть очередным глотком водки и вздохнула так, будто уже мысленно подписала повестку самой себе. — Я ему письмо написала вчера. Пятое. Клей для конвертов закончился. Надо будет в канцтовары сходить…              — Ты, блять, к психологу лучше сходи, — фыркнула Света, закинув в рот чипс. — Письма, хуисьма. Он там, может, с пацанами ржёт в казарме над ними.              Стася обиженно надулась, но ничего не ответила. Знала, что Света не со зла. Просто Света из тех, кто любую боль лечит матом и сарказмом.              — А мой Митя не в армии, а как будто в концлагере меня держит, — продолжила она уже с нажимом. — Сама не знаю, на кой хуй я с ним уже четыре года. Запрещает мне курить, хотя сам, сука, дымит как паровоз. А вчера ещё заявил: «Ты, Светик, жирновата стала, тебе бы в зал». Это говорит человек, который даже с кровати в выходные не встаёт, если я его не вытащу куда-нибудь.              — «Жирновата», ага… — пробормотала Алёна, рассматривая Свету с явным недоумением. — Ну да, ты прям гора, асфальт трещит, когда идёшь…              — Вот и я говорю! — подруга закатила глаза. — А у него, видите ли, «не стоит». Не потому что он дохляк, а потому что я, блять, «не возбуждаю». Да я сама уже от этого унылого мешка с глазами не возбуждаюсь!              — Фу, Свет, — хихикнула Стася, прикрывая рот.              — А что «фу»? Он сам виноват…              — «Виноват», — фыркнула Алёна, уже изрядно хмельная. — У меня вот никого нет. И прекрасно. Но папа тут недавно заявил, что есть «интересный кандидат».              — Чего? — хором спросили мы со Светой.              — Да. У него стартап. По словам папы — «перспективный молодой человек, без вредных привычек, из хорошей семьи, и, главное, очень уважает отца». Офигенно, правда? Мне восемнадцать, а меня уже как ящик вина из подвала вытаскивают — с гарантией.              Отношения Алёны с отцом удивительным образом перекликались с моими. Только было одно важное отличие: я яростно сопротивлялась папиным попыткам познакомить меня с каким-нибудь сыночком его бизнес-партнёра, а Алёна — хоть и возмущалась нам при каждой новой попытке — в итоге всё равно соглашалась на предложения отца.              — Тебе бы ему письмо написать, — подхватила Света. — Вот, например: «Дорогой амбициозный кандидат, я ещё не целовалась, но если ты очень уважаешь моего отца — у нас с тобой есть будущее».              Алёна прыснула со смеху и откинулась на спинку стула:              — Да пусть они все катятся. И Митя твой, и Гена, и мой «перспективный». Я пока одна, но зато мне никто не говорит, что я жирная, не орёт, что я посуду не помыла, и не исчезает на месяц без связи.              — Завидуем молча, — буркнула я. — Только тихо, а то мой Саша почувствует и реально свалит. Хотя… вру. Мечта.              Мы захохотали и чокнулись остатками в бокалах.              «Парни — это не навсегда. А вот подруги, чипсы и "Дамская" водка — вечно», — подумала я и сделала глоток.              Света вдруг поднялась из-за стола, хлопнув ладонью по колену:              — Пойдем курить, — бросила мне через плечо. — А то я сейчас не только Митю мысленно сожгу, но и эту колонку с её сраной попсой.              Я кивнула и еле поднялась. Голова плыла, ноги подкашивались, а внутри всё плыло в липком, сладком и чуть тошнотворном сиропе. Захватила куртку и мы вышли на балкон, где было достаточно прохладно, поэтому я натянула рукава аж на пальцы. Света прикурила первая и протянула мне зажигалку.              Где-то вдали визжали проезжающие машины, в окне напротив кто-то смотрел телевизор, а над домами висело чёрное небо, без звезд, без луны, только равномерная тьма.              Через минуту молчания я не выдержала.              — Свет… — чуть качнулась. — Митя правда тебе такое говорит?.. Что ты его не возбуждаешь?              Она кивнула. Пальцы у неё дрожали, когда она стряхивала пепел.              — Нахрена ты вообще тогда с ним? — выпалила я.              Света горько усмехнулась уголком губ.              — Мы с четырнадцати вместе. Он старше на два года. Первый мой парень. Первый во всём, — она сделала затяжку и выдохнула в окно. — Сейчас он работает аналитиком. Нормально зарабатывает. После каждой ссоры дарит мне то цветы, то украшение какое-то, то книгу, то настольную игру — ну, знаешь… старается как будто.              — Он просто откупается, — буркнула я.              Она пожала плечами.              — Наверное. Я не знаю, зачем с ним до сих пор. Иногда думаю, что уже надоело. А потом он приходит с подарком, мы миримся… я делаю ему минет и всё, он снова милый.              Я закатила глаза.              — Херня это всё какая-то.              Света посмотрела на меня с лёгким укором.              — А твой Саша, типа, лучше?              В груди защемило. Я промолчала — не потому что она была неправа, а потому что… не хотелось её задевать. Саша хотя бы не называл меня толстой и хотел меня. Но лучше ли он?.. Я не знала.              Мы докурили в тишине и вернулись в кухню. Только переступили порог, как колонка снова жалобно заскулила какой-то слащавой балладой про любовь, разлуку и бабочек в животе. У меня аж зубы свело. Я сбросила куртку на стул и подошла к колонке.              — Всё, хватит, — пробормотала себе под нос и врубила Макса Коржа.              «Жить в кайф» зазвучала мощно и нагло, словно в колонку влили энергетик и дали ей пощёчину. Я вскинула руки, закричала от души:              — «Мама, не кричи! Хватит плакать, не смей»…              — Ты серьёзно? — расхохоталась Света, отпивая из стакана. — Корж?!              — Да! — прокричала я, перекрикивая басы. — Я вообще мечтаю попасть к нему на концерт!              — Значит, пойдём все вместе, — подхватила Стася, подпевая криво, но с энтузиазмом.              Я начала танцевать, сбрасывая с себя остатки замёрзшей стыдливости и пьяной хандры. Танцевала глупо и расхлябанно, будто мне снова четырнадцать и я в комнате одна.              — «Я выбираю — жить в кайф!» — голосила я, отплясывая между стульями.              Алёна сначала просто хлопала в ладоши, но потом тоже встала, пошатываясь, и начала как-то смешно двигать плечами. Света тоже врубилась через пару секунд, закинула руки вверх и уже орала «Ка-а-айф» прямо мне в ухо.              Мы плясали, как маленькая банда, которой дали передышку от всей фигни, что творилась в жизни: от парней, учёбы, обязательств, домашек, от этих чёртовых уборок и родительских ожиданий. И я наконец почувствовала, что просто живу — без оглядки и чувства вины — просто в кайф.              Ещё час мы крутили музыку, перебирая плейлисты наугад. Танцевали то под Коржа, то под «Время и Стекло», то под что-то, что никто из нас не знал, но почему-то хотелось кричать припев вместе. Я со Светой танцевали тверк посреди кухни, Алёна со Стасей раскачивались в такт на стульях. В какой-то момент Стася, уставившись на меня, выдала с серьёзным лицом:              — Оль, у тебя самая красивая жопа на свете.              Я захохотала, а Света… с размаху хлопнула меня по заднице со словами:              — Проверим?              Я взвизгнула от неожиданности и прыснула смехом, прикрывая лицо ладонями. Стало неловко, но весело до такой степени, что хотелось провалиться сквозь пол от смущения, и остаться в этом уюте навсегда одновременно.              Но потом взглянула на экран телефона — и резко протрезвела. Было почти десять. А последний автобус уходил по расписанию, как по лекалам судьбы: жёстко и без компромиссов.              — Девочки, мне пора, — выдохнула я, уже натягивая куртку.              — Оля-я-я, ну оста-а-анься! — потянула Света. — Ну хотя бы не на ночь, ну посиди ещё, ну вызови такси, ну пожа-алуйста!              Я хмыкнула и опустила взгляд:              — Такси дорогое. Саша у меня вообще бухгалтер по жизни — каждую копейку пересчитывает. Не одобрит такую роскошь.              На самом деле не хотелось уезжать. Ни к нему, ни тем более садиться в маршрутку с ярким светом и запахом бензина, которая повезёт меня обратно в будни. Хотелось остаться здесь — с этими хихикающими девчонками, которые меня просто принимали.              Но они вздохнули почти синхронно, без упрёка.              «Кажется, поняли».              Я надела шарф, попрощалась, обнялась со всеми и вышла. На улице было холодно, небо такое темное, будто на него вылили ведро чернил. Я закурила прямо у подъезда, прижав воротник куртки к лицу, и пошла, пошатываясь от алкоголя и ветра, к остановке.              Когда наконец добралась до дома — слава Богу, без приключений, — где-то в глубине души всё ещё теплилась надежда, что Саша выйдет меня встречать. Уже почти представляла, как кинусь ему на шею, с радостным пьяным лепетом начну рассказывать, как классно прошёл вечер, какие Света и Стася всё-таки офигенные подружки, несмотря на их заморочки. И что, между прочим, обе оценили мою задницу.              Но Саша меня не ждал.              Я зашла в тёмную, показавшуюся особенно пустой квартиру, всё ещё чуть покачиваясь от всей той водки с колой, которую в себя влила. Даже кошки не вылезли меня встречать. По инерции щёлкнула выключателем в прихожей — и только потом вспомнила, что лампочка, мигавшая уже несколько месяцев, вчера окончательно сдохла. И тут же ощутила, как во мне самой тоже что-то перегорело.              Еле-еле стянула с себя куртку и, запинаясь, побрела по квартире в поисках своего парня. Кухня была пуста. Оставалось два варианта: «Либо он не дома — что маловероятно, либо просто вырубился после тяжёлого дня. А я так и не знаю, сдал он на права или нет».              Добравшись до гостиной, облокотилась на дверной косяк — и в темноте увидела едва заметный оранжевый огонёк от сигареты. Саша сидел на диване, не глядя на меня, курил, уставившись куда-то в сторону окна. На его коленях уютно развалился Мёд, которого Миронов лениво гладил по животу. И вот в этот момент мне стало особенно обидно за то, что он даже не вышел из комнаты, не помог мне снять куртку, не налил воды, не поинтересовался, как я, не прижал меня к себе, как хотя бы этого чёртова кота. Хотелось расплакаться, но злость пересилила. Хотя, если честно, ещё сильнее пересиливало чувство тоски по нему. Потому что после всех этих разговоров о чужих парнях, мне снова захотелось, чтобы мой был рядом.              Не говоря ни слова, я подошла и плюхнулась на диван. Мёд испуганно вспрыгнул и сбежал. Я скрестила руки и ноги, пытаясь занять как можно меньше места. Саша продолжал молчать, выстукивая пепел в пепельницу на подлокотнике, не поворачивая головы, не глядя на меня, словно между нами выстроилась толстая, бетонная, замазанная обидами стена.              А я… не умела молчать. Я вечно пыталась его разговорить, вытащить из него хоть что-то о том, что у него внутри, что он чувствует, что думает. Но он никогда не делился. Не потому что не хотел — он просто не умел, его не научили. Он привык к молчанию отца, к крикам матери, к нотациям деда. И теперь молчал просто по привычке.              А я — по сравнению с ним — эмоциональная болтушка, вечно с вопросами и мыслями наперевес. Мы были как огонь и бетон. И последнее время у нас получалось только одно — ссориться, замалчивать обиды, не проговаривать, а потом трахаться. Великолепный рецепт отношений. Но почему-то до сих пор работающий.              Я не спросила, обижен ли он, почему не встретил, как сдал или не сдал. Я просто резко положила голову ему на колени и замерла, сложив руки на груди, проглатывая обиду, пока она не застряла комом в горле.              Саша не пошевелился — не скинул меня, не обнял, даже не вздрогнул — просто медленно затянулся и продолжил молчать, словно меня и не было вовсе, пока не докурил сигарету до фильтра. А я уже чувствовала, как в глазах щиплет от обиды на это его ледяное безразличие.              Потом он медленно затушил сигарету в пепельнице, и всё-таки глухо заговорил, с той самой язвительной интонацией, которую берёг специально для того, чтобы вонзить поглубже:              — Нагулялась? От тебя перегаром несёт, будто ты с бомжами бухала.              Слёзы сами собой потекли и впитались прямо в его джинсы под моей щекой. Не знаю, почувствовал ли он, как намокла его нога, или просто понял, что перегнул палку (возможно, даже специально), но через несколько секунд я ощутила его ладонь у себя на затылке. Он не гладил меня, как кота. Не перебирал пальцами волосы, как делал, когда пытался успокоить. Не тянул за них, как иногда во время секса. Просто положил руку. Просто тепло его ладони — и моя новая порция слёз, впитывающаяся в ткань его джинсов.              — Я, если что, сдал, — тихо пробормотал. — С одной ошибкой.              Я приподнялась и посмотрела прямо в его холодные, блестящие в полумраке глаза. Но я не могла понять, что в них, за ними. Там было что-то — точно было. Но я чувствовала только глухую, почти физическую обиду на меня.              В другой ситуации я бы, не думая, села к нему на колени, расцеловала бы, сказала, какой он молодец, как я горжусь им, но только не в этот момент. Не когда он смотрел на меня так, словно я не его девушка, а пьяная тёлка из подворотни. Или… мне всё это казалось — я же всё ещё была пьяная и толком не отдавала себе отчёта, что чувствую и что происходит.              Вытерла щёку тыльной стороной ладони, села ровнее, снова сложив руки на груди. Ноги затекли, голова шумела, рот пересох, и вся я была вывернутая наизнанку.              — Рада за тебя, — сухо выдавила, глядя в пол.              Саша промолчал. Я хмыкнула, встала и, пошатываясь, подошла к комоду. Упёрлась на него дрожащими ладонями. Наверное, они дрожали от усталости… или обиды… или алкоголя. Скорее от всего сразу.              — Знаешь, — бросила я, стараясь говорить ровно, но голос всё равно дрожал, — я, вообще-то, собиралась тебя поздравить. Реально. Расцеловать, обнять. Может, даже... — дёрнула плечом и обернулась к нему, — торт испечь. Потому что это, ну… круто.              Он сидел, не двигаясь, как памятник самому себе, даже взгляд не отводил. Смотрел в стену.              — Но, видимо, я опоздала, — криво усмехнулась и прислонилась бёдрами к комоду. — Слишком поздно. Слишком пьяная. Слишком тупая. Всё как ты любишь.              Он еле заметно дёрнулся, но я уже не могла остановиться:              — Ты мог бы просто сказать: «Оль, мне хуёво, я ждал тебя, мне обидно». Но ты ж, блять, не скажешь. Ты только молчишь и язвишь, потому что по-другому показать, что тебе неприятно, не умеешь. Красавчик, Саш. Просто... браво.              — Оль. Хватит.              — Нет, не хватит! — рявкнула я, махнув рукой. — Я задолбалась гадать, что у тебя в башке, что ты хочешь от меня! Я тебе не экстрасенс, я твоя девушка… или кто я тебе?! Потому что ты молчишь так, будто я тебе вообще никто.              Он резко встал с дивана и бросил:              — Так ты ж кайфовала! — посмотрел на меня сверху вниз с перекошенным лицом. Глаза острые, прищуренные, будто внутри уже что-то надломилось, и теперь он только ждал возможности ударить в ответ. — Пока я на экзамене был, ты заливала в себя.              Я открыла рот, но не успела ничего сказать — он продолжил, не давая мне вставить и слова:              — Приехала — от тебя несёт, как от помойки. Ты вообще помнишь, что не одна живёшь? Или опять решила в запой уйти? Год назад так же бухала! Пока тебя Жига за шкирку не уволок!              Это было как пощёчина.              — Ты сам меня отпустил! — взорвалась я, ощущая, как в груди закипает, как сжимаю кулаки, как лицо горит от ярости. — Ты сам сказал «иди», сказал, что всё нормально! Что мне можно!              — А я не думал, что ты нажрёшься в хлам! — сделал шаг ближе. — Я думал, ты в себе! А ты вернулась, как дешёвая шалава со вписки!              Я отпрянула, потому что внутри всё оборвалось. Это слово…              — Повтори, — прошипела я. — Скажи ещё раз, как ты меня только что назвал. Давай, блять, повтори.              Он втянул воздух, глаза резко дёрнулись — как у пса, которого дразнят палкой.              — Ты думаешь, я забыл, да? — глухо выдохнул. — Что Жиглов тогда пизданул?              Меня будто морозом обдало.              — Что он сказал? — ужас в голосе сорвался слишком явно.              «Он помнит. Он, чёрт возьми, помнит. Он это не проглотил, как я думала…»              Саша коротко, зло рассмеялся — смех без улыбки, только яд.              — А ты сама расскажи. Ты ж всё слышала, — сделал тяжёлый, хищный шаг ко мне. — Ну? Помнишь, да? Что он нёс?              Я застыла, как загнанный зверёк, а он продолжил, давя:              — Что ты сама к нему полезла. Сама завела. Сама сосала ему всю ночь, — выплюнул он слово за словом, с таким отвращением, что у меня дыхание оборвалось.              — И ты… веришь ему?.. — сорвалось у меня, почти без звука.              Его кулаки сжались, суставы побелели.              — Я тогда слушал это говно… и вспомнил, как держал тебя на крыше, как тебя трясло. И всё равно… на секунду… эта мерзкая мысль… сука… — ткнул пальцем в висок, — …в башку лезла.              — Какая мысль?! — выкрикнула я. — Что теперь я для тебя — пьяная шлюха?              Саша рванулся так резко, словно внутри него лопнула натянутая струна. Развернулся, схватился за виски обеими руками. А потом сделал шаг обратно, и, развернувшись, ударил кулаками в крышку комода. Глухой удар разнёсся по квартире, дерево жалобно хрустнуло.              — БЛЯТЬ, КАК ЖЕ Я НЕНАВИЖУ ЭТО! — его голос прорезал воздух слишком громко.              Я автоматически шагнула в сторону. Колени подогнулись, а под ступнями пол будто провалился. Меня затрясло — от животного страха, который я так тщательно старалась не чувствовать.              Передо мной стоял не мой Саша. Не тот, что криво улыбался, шептал, касался меня, боясь сделать больно. Передо мной стоял тот… другой. Тот, которого я видела год назад — на этом же самом месте, в этой же самой комнате. Тогда его глаза были такими же: бешеными, острыми, словно в них что-то сорвалось с цепи. И тогда, под этим же потолком, он избил Жиглова так, что того увезли в больницу. Тогда я испугалась до оцепенения, до того, что мне пришлось учиться существовать с этим человеком и делать вид, что всё нормально.              И сейчас — стоило ему потерять контроль — я увидела всё то же самое. Тот же обрыв на краю. Тот же взгляд, который не знает границ. Только теперь этот гнев был направлен не на Жиглова, а на меня.              Но алкоголь ударил в голову вместе с адреналином и я сорвалась:              — Отвечай! Теперь я для тебя — пьяная шлюха?! После всего, что я пережила?!              Саша резко повернулся, почти сорвав дыхание:              — Я НЕ МОГУ ЭТО ВЫКИНУТЬ ИЗ БАШКИ, ОЛЬ! Вот ты пришла пьяная… шатаешься… и у меня опять этот ебаный Жига в голове! Его рожа! Эти слова! Это… дерьмо! — со злостью ткнул себе пальцем в висок. — ОНО ТУТ ЖИВЁТ, ПОНЯЛА?! ГОД!              Я вскинула голову, чувствуя, как горло сдавило:              — И ты думаешь, я не помню?! Думаешь, не вижу этот взгляд? Когда ты смотришь на меня — с подозрением, с этим «а вдруг»?!              Его плечи дрогнули — словно я попала в самое больное место.              — Я не хотел… — прошептал.              — Хотел! — выкрикнула я. — Раз сказал!              Он сжал губы, сдерживая что-то, что готово было его сорвать. Набравшись смелости, я шагнула ближе, почти вплотную.              — Хотел, потому что тебе самому страшно признать, что я — не идеальная! Что я — не чистая, не святая, не девственница! Потому что проще думать, что я шлюха, чем признать, что ты тогда просто свалил, когда я потеряла голову!              Он резко моргнул, уставившись на меня. Но меня уже несло: внутри всё рвалось наружу после года молчания, ком, который давил на грудь, наконец треснул.              — Проще было орать на меня, что я тупая курица, чем нормально сказать, кто он такой, чтобы остановить! Ты мог! Ты знал! Ты, блять, мог мне рассказать, что он сделал Наташе!              Если бы он тогда сказал… хотя бы часть. Историю той девочки, которая влюбилась в Жиглова, таскалась за ним, куда бы он ни щёлкнул пальцами. Занималась с ним сексом по всем углам — и каждый раз думала, что это любовь. А он просто снимал напряжение, использовал, ничего в ней не видел, кроме тела. Пока она не забеременела. И тогда он первым назвал её шлюхой. Потребовал тест на отцовство, орал на неё, унижал. А когда выяснилось, что ребёнок действительно его — он просто слился, будто она и её жизнь — мусорный пакет, который можно выкинуть подальше.              Саша стоял, как вкопанный. Лицо побледнело.              — Откуда?.. — хрипло спросил он.              — Лера всё мне рассказала! И если бы ты тогда сразу сказал правду — что он сделал с Наташей — я бы НИКОГДА к нему больше не подошла! Не поехала! НИЧЕГО бы не случилось!              Он резко отвернулся, шагнул к окну, сжал голову руками.              — Я… я хотел убить его тогда, Оль.              Провёл ладонями по лицу.              — Может… убить надо было себя? — его голос дрогнул. — За то, что всё это допустил.              У меня внутри всё невыносимо больно скрутилось узлом. Я сделала шаг назад, когда Саша повернулся. В нём больше не было злости. Там был только излом.              — Я не думаю, что ты шлюха… — тихо сказал он. — Я просто…              Я не дала ему договорить — алкоголь и обида толкнули меня вперёд:              — Ты хоть понимаешь, что ты вытащил всё это только потому, что я провела один грёбаный вечер с подругами?.. Один вечер, когда я просто хотела забыть про всё это дерьмо! И ты решил вылить на меня всю свою боль?!              Он сжал челюсть, тяжело, резко вдохнул:              — Я не могу жить, делая вид, что этого нет! — вскинул руки, разрывая воздух. — Не могу каждый раз бороться с этой гнилой мыслью. Не хочу думать, что ты можешь… блять… найти кого-то и… — осёкся, но я и так всё поняла.              Подошёл ближе — настолько, что я ощутила его горячее, прерывистое дыхание.              — Ты с ума сошёл?.. — спросила я тонким, почти детским голосом.              Сверкая глазами ярости и боли, Миронов выкрикнул прямо мне в лицо:              — Я просто не хочу тебя проебать, ясно?!              И отступил на шаг, опустив голову, прижимая ладони к вискам. А я… больше не могла кричать. Я стояла, словно пустая. Смотрела на него, как на чужого. Нет, даже не так — как на человека, которого любишь, но который вдруг стал слишком страшным. Слишком острым, чтобы обнять. Слишком громким, чтобы слушать. Слишком своим, чтобы отпустить. В горле пульсировало что-то вязкое, горькое, слёзы уже начали задыхаться внутри.              Я резко махнула рукой, отгоняя всё, что между нами успело случиться за эти несколько минут.              — С меня хватит, — выдохнула. — Я не могу больше…              И, не дожидаясь ни слов, ни движений, ни извинений, развернулась и вышла из гостиной. Прошла мимо кухни, где пахло кошачьим кормом. Мимо коридора с дохлой лампочкой. В спальню, которая когда-то была моим местом силы, а сейчас была просто комнатой, где никто никому ничего не должен.              Хлопнула дверью, потому что пальцы дрожали. Разделась почти в ярости. Сдёрнула с себя джинсы, свитер, лифчик — всё это жгло кожу. Швырнула в угол. Босиком прошлась по холодному полу, и от этого тоже стало противно. Спряталась под одеяло, натянула его до самого носа. И всё внутри лопнуло.              Я громко заплакала, потому что больше уже не могла. Устала быть сильной, взрослой, хозяйкой, девушкой, подругой. Мне просто хотелось быть никем. И чтобы кто-то взял и обнял. А не обвинял, не кричал, не жалел себя вместо того, чтобы пожалеть меня.              Свернулась клубком, прижав кулаки к лицу, и только успевала ловить ртом воздух. Потому что всё это было слишком.              И самое страшное — я его любила, несмотря на то, что где-то в глубине души Саша всё равно считал меня шлюхой за то, что случилось больше года назад. Несмотря на все его резкие слова, сказанные в пылу. Несмотря на его холодность, под которой всегда скрывались трогательные поступки. Но никогда — слова. Саша никогда не умел нормально говорить. Он был человеком действия. Тем, кто мог довести меня до истерики, и даже не заметить, как глубоко задел.              Я проплакала около часа, уткнувшись в подушку и упрямо надеясь, что Миронов всё-таки придёт — просто зайдёт в комнату, ляжет рядом, обнимет. Иногда я нарочно всхлипывала громче, думая слышит ли он, что я тут разваливаюсь на части. Он слышал — без сомнений — и всё равно не приходил. А внутри меня что-то тихо угасало — до тех пор, пока тихо не скрипнула дверь.              Я вздрогнула, но не обернулась — притворилась спящей. Всё ещё надеялась, что он подойдёт, дотронется, извинится. Но вместо этого услышала звуки: глухой стук стакана с водой, который он поставил на тумбочку, догадываясь, как сильно мне хотелось пить после всего. А потом — лёгкий звук тазика, который он аккуратно придвинул к кровати, на случай, если меня вдруг стошнит. Он всегда видел по моему состоянию, сколько алкоголя — это перебор. Саша уже делал так два года назад, когда мы ещё просто дружили и напивались вместе. Когда я была с Серёжей, а Миронов был по уши влюблён в меня — и ни словом, ни взглядом не выдавал, хотя я всегда чувствовала.              И от этой неуклюжей, молчаливой, невыносимо тёплой любви — у меня снова защипало глаза. Но я всё равно не обернулась.              Саша осторожно сел на край кровати. А потом я почувствовала его ладонь на своей ноге через одеяло. И он прошептал:              — Прости… Я долбоёб.              Не «я виноват», не «я псих», не «я не прав». А именно вот так: грубо, с охрипшим голосом, без красивых речей, но как из самых глубин груди.              Я не ответила — только сильнее сжалась в комок. Так хотелось стать крошечной — такой маленькой, чтобы просто уместиться в том месте под его рукой.              Саша ещё немного посидел рядом, ожидая, что вдруг я сдвинусь к нему хоть на миллиметр. Но я не сдвинулась, потому что боль и обида пересиливали в данный момент любовь. Потом он медленно поднялся и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.