Студентка. Часть первая. Падение

      Проснулась я одна, но с ужасной головной болью и пересохшим горлом. Перевернулась на бок и тут же потянулась к стакану с водой, который ночью оставил Саша. Я тогда к нему даже не притронулась — слишком гордая была, чтобы позволить себе эту слабость. А утром гордость куда-то делась. Злость тоже растаяла. Осталась только тоска и ощутимая обида — за всё, что произошло ночью.              Мне просто хотелось выйти и обнять Сашу. Снова уткнуться носом в его шею, сжать его худое тело в объятиях и, может быть, зарыться в нём как в доме, в котором всё по-прежнему.              Я села на кровати, держась за голову, чувствуя, как всё внутри дрожит от похмелья. И вдруг отчётливо уловила запах жареного хлеба и яичницы. Глупо улыбнулась, потому что Саша всё ещё был дома, потому что он всегда старался оставаться рядом, даже когда, казалось, не было больше никакого смысла.              Потёрла опухшие глаза, с осыпавшейся тушью, которую не смыла перед сном, и вышла в коридор, направляясь в кухню. Миронов стоял у плиты: в серых спортивках, в тёмной обтягивающей футболке, с особенно опущенными плечами. Услышав шаги, он обернулся, мельком взглянул на меня и снова вернулся к сковородке.              Не сказал ни слова — ни шутки про мой внешний вид, ни колкости, ни привычного мата. Видимо, всё, что хотел, уже высказал ночью. Просто жарил дурацкие яйца с колбасой. А я, глядя на него, уже простила ему всё на свете.              Постояла немного в дверях, а потом подумала, что надо бы умыться и привести себя в порядок. Но сначала — сделать нечто важное.              Я подошла, шаркая по полу, как старая бабка, и обняла его со спины, как всегда обнимала после ссор. Всегда — первой.              Саша накрыл мою руку своей ладонью и чуть сжал. Я не ждала слов. Мне просто хотелось тишины и обнимать его. И он позволил, потому что, кажется, тоже устал нести свою обиду. Я почти физически почувствовала, как в его тело медленно возвращается жизнь. Напоследок чуть крепче прижалась к нему, а потом отпустила и пошла в ванную.              Когда вернулась — с кривым, грязным пучком на голове — чайник уже кипел, а на столе стояли две тарелки. Саша буркнул:              — Садись. Пока горячее.              Он даже не посмотрел на меня — просто тоже сел за стол и мы стали медленно есть, запихивая в рот обиды и запивая их сладким кофе. А потом я тихо сказала:              — Спасибо.              Он глухо отозвался:              — Ага.              Доев, Миронов встал, подошёл к раковине, поставил свою кружку и тарелку. Постоял спиной ко мне. Пальцы сжались, расслабились. Что-то боролось внутри него. Затем повернулся и посмотрел на меня.              — Пошли, — сказал он тихим, почти осипшим после ночных криков голосом.              Я нахмурилась:              — Куда?              Он чуть скривился.              — Мыть тебя, куда ещё.              — Что? — опешила я. — Зачем?              — Посмотри на себя… у тебя волосы на башке стоят, будто тебя ночью током ебануло.              Я фыркнула. В этот момент всё напряжение на секунду осело.              — Ты сегодня добр.              — Я вообще всегда добр, — направился в сторону ванной. — Ты просто не ценишь.              Я тяжело вздохнула и без спешки допила кофе. После поднялась и пошла за Сашей.              Ванная уже наполнилась паром, Миронов возился с полотенцем, шампунем и расческой. Когда я вошла, даже не повернулся — только плечи чуть дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но передумал.              Я стянула с себя всю одежду и опустилась в ванну — в обволакивающую воду, которая не была ни горячей, ни холодной. Она была именно такой, какой я люблю. Обхватила колени руками и опустила голову.              Саша не полез в ванну следом, остался стоять рядом, всё ещё в одежде. Осторожно развязал мой пучок. Я почти ожидала, что он потянет волосы неаккуратно, и мне снова придётся на него крикнуть. Но его пальцы были такими бережными, что ни один волос не пострадал.              Потом он включил душ и направил струю мне на голову. Выдавил из белой баночки мой любимый шампунь, которым я пользовалась сколько себя помню. От него мои волосы всегда пахли так, что мне делали комплименты даже в автобусе.              Саша аккуратно вспенивал шампунь в моих волосах. А я сидела с закрытыми глазами, ловя каждое его движение. По коже бежали мурашки от этих прикосновений. Он смыл пену, осторожно стёр остатки шампуня с висков, заправил влажные пряди мне за уши.              Все его движения были пропитаны такой нежностью, что у меня внутри всё переворачивалось. И именно поэтому они так сильно контрастировали с тем Сашей, что был ночью: яростным, размахивающим руками, с безумным взглядом. Тем, кто проломил кулаками крышку тумбы. Тем, кто орал на меня так, словно каждое слово рвалось из самого нутра — матами, обидами, самыми едкими фразами, которыми он пытался объяснить, что чувствует, но только всё сильнее ранил.              И теперь — этот контраст. Будто внутри него жили два человека: один ломал мебель, другой — трогал меня так, словно я могла рассыпаться от одного неловкого касания.              Потом Саша сел на корточки перед ванной. Опустил пальцы в воду — рядом с моей ногой. Я следила за ними, замирая в ожидании, когда он снова коснётся меня.              — Ты… это… — сглотнул, уставился куда-то в воду. — Ты ещё… со мной?.. Или всё?              Я повернула голову и встретилась с его взглядом. Его голубые, до невозможности близкие глаза были полны одновременно грусти и любви. Он слегка поджимал губу, опираясь подбородком на ладонь, лежащую на краю ванны. И мне снова захотелось заплакать, но уже не от боли, а от хрупкой, ранимой, невозможной любви к нему.              Наклонилась вперёд, осторожно прижалась лбом к его лбу и мы оба прикрыли глаза.              — С тобой, — выдохнула я и добавила чуть тише: — Залезай уже ко мне.              Он кивнул, а потом выпрямился, начал быстро снимать с себя футболку. Она шлёпнулась прямо на пол, за ней — спортивки и боксёры. Я не оборачивалась — вглядывалась в свои колени, прижимала их к груди.              Саша уже не спеша перелез через бортик ванны и медленно опустился сзади меня. Его колени устроились по бокам от моих бёдер. Его тёплая грудь — у меня между лопаток. Руками не касался. Дышал ровно, упрямо спокойно.              Я медленно откинулась назад и прижалась к нему спиной, уложив затылок на его плечо, как на подушку. Он подался чуть вперёд, прижимая меня ближе, и только тогда его дрожащие пальцы скользнули по моим бокам, сложились на животе и совсем чуть-чуть сжали. Он медленно и долго поцеловал меня в висок. Я нащупала его ладонь, провела по ней пальцами и тихо сказала:              — Ты очень напугал меня ночью.              Он молчал несколько секунд, а потом сдавленно произнёс:              — Я… не хотел, — упёрся лбом мне в щёку. — Ночью… я как увидел тебя такую… пьяную… тупо сорвался. Башку переклинило.              В этот момент я могла бы пообещать, что никогда больше не буду так пить, могла бы извиниться за то, что пришла домой пьяная, сославшись на то, что это была ошибка. Но это была бы ложь. Я не жалела. Мне было хорошо. И хоть в эту секунду я молчала, в глубине точно знала — в будущем я снова захочу собраться с этими девчонками, посмеяться, поболтать и повеселиться. Независимо нравится Саше это или нет.              Но он и не просил никаких обещаний, не требовал клятв и, кажется, даже не ждал извинений. Он просто говорил — без попытки заставить меня подчиниться. И, наверное, именно поэтому я не стала врать ни ему, ни себе.              Провела кончиками пальцев по его предплечью, почти не касаясь. По нашим рукам стекали редкие капли воды. Саша тяжело выдохнул, а я спросила:              — А… что с комодом?              Он напряжённо застонал и откинулся головой на бортик ванной.              — Там щель пошла. Похер, я подмажу, шурупы подтяну… ну, типа… Короче, по-нормальному сделаю. Не сдохнет тумба.              Я чуть улыбнулась и собравшись с духом, вдохнула.              — Саш…              Он чуть сдвинулся и уткнулся носом в мою шею.              — Я хочу… чтобы ты рассказал сейчас… без криков, просто… спокойно. Почему ты тогда… прошлым летом… когда я познакомилась с Жигловым… — голос сорвался, пришлось сглотнуть. — Почему ты тогда отстранился от меня? Почему не рассказал про Наташу?              Саша напрягся и долго молчал — настолько, что я почти услышала, как у него внутри что-то скрипит. Потом глухо буркнул:              — Да потому что… я тогда вообще не имел права тебе что-то говорить, — провёл ладонью по моему боку. — Я тебе никто был. Ни-кто. Просто долбоёб, который носился за тобой, как шавка. И если бы я тогда рот открыл, начал орать, что Жига — конченый, что не надо тебе с ним кататься… ты бы мне сразу сказала: «А тебе какое дело?» — усмехнулся без улыбки. — И была бы права.              Я промолчала, потому что… да, я бы тогда так и ответила. Он тяжело вдохнул, словно вспоминать всё это было физически больно.              — Про Натаху… — покачал головой. — Я сам тогда нихуя не понял. Мы тупыми пацанами были. Нам вообще похер было, кто с кем приезжал, кто кому там отсосал, кто залетел. Реально похер. Никто ничего толком не объяснял. И в моей башке всё это было просто… шляпа какая-то. Типа сами хотели — сами и получили, — нервно провёл пальцами по моей руке под водой. — Пока с тобой не случилось это… я даже не связывал одно с другим. Не думал вообще. А когда дошло… поздно уже было, — горячо выдохнул, прямо мне под ухо. — Ну и как я тебе сказать должен был? Ты же тогда так светилась. После этого его байка. И я просто закрыл рот. Потому что если бы сказал… ты бы решила, что я просто…              — Ревнуешь? — тихо хмыкнула.              Он хрипло усмехнулся:              — Да пиздец как. И если бы я начал тебя ещё больше отговаривать — ты бы умотала к нему ещё быстрее.              Я прикрыла глаза. Это было больно слышать, но правда всегда немного режет.              — Я… не имел права решать за тебя. Ты ж не моя была. Хотела кататься — каталась. Хотела с ним говорить — говорила. А я просто… отступил. Потому что не хотел потерять совсем, — громко сглотнул. — Но в итоге всё равно проебал.              Я медленно повернула голову к нему, встретилась взглядом. И этот взгляд… Он ударил сильнее, чем любой крик ночью. В этих глазах стояло столько вины, усталости, тоски, словно он сам себя всю ночь давил этим грузом. Я смотрела на его ресницы, на сбитое дыхание, на эту странную смесь упрямства и ранимости, которая всегда жила в нём одновременно. А потом плавно провела пальцами по его щеке и сказала:              — Прости, что я вчера наговорила.              Он чуть вздрогнул. На секунду даже перестал дышать.              — На самом деле… — глубоко вдохнула, чтобы не сорваться. — Я не считала и не считаю тебя виноватым в том, что произошло. Ни тогда, ни сейчас.              Пальцы сами нашли дорогу по его коже — от скулы к линии челюсти, по едва заметной щетине. Он закрыл глаза, наклонившись в мою ладонь.              — А то, что ты вчера сказал… — голос дрогнул. — Что лучше бы убил себя за то, что допустил… Не надо так. Ты не виноват. Это я тогда напилась, и у меня поехала крыша.              Выдохнула, пытаясь не смотреть на него слишком долго.              «Даже если бы я знала про Наташу с самого начала… Даже если бы Миронов рассказал мне правду в тот же день, когда я встретила Жиглова… Скорее всего, это ничего бы не изменило».              Я бы всё равно полезла в ту историю, всё равно поверила бы не тому человеку, всё равно сделала бы что-то дурацкое, потому что была упрямая, и слишком отчаянно хотела быть красивой, желанной и взрослой. И все мои обвинения в адрес Саши… Они были выдуманы на алкогольной основе. Не чтобы найти правду, не чтобы разобраться, а чтобы хоть как-то оправдать себя, чтобы не давить себя этой ситуацией снова. Чтобы не признаваться, что ошиблась тогда сама.              Саша втянул воздух, открыл глаза и посмотрел на меня.              — Не говори так, — хрипло прошептал.              — Как?              Его взгляд был до жути честным.              — Что это у тебя крыша поехала. Что ты сама виновата в том пиздеце. Не смей так думать вообще, — сжал мою талию под водой. — Это не твоя вина. Поняла?              Внутри распахнулось что-то хрупкое, словно его такие простые слова гладили меня изнутри. Накрыла его ладонь своей и чуть сжала.              — Я просто хочу всё это забыть, — прошептала. — И больше не возвращаться туда.              Он опустил лоб мне на плечо и горячо выдохнул в кожу:              — Я тоже хочу. Очень хочу. У меня иногда просто… щёлкает в башке. Как будто перед глазами не ты… а то дерьмо. И я себя за это ненавижу. Ненавижу, что не могу выбросить это из головы.              Я коснулась губами его головы, коротких волос и прошептала почти в ухо:              — Я больше не хочу, чтобы это было между нами.              Саша кивнул так, словно подписал договор… клятву.              — Я… постараюсь. Ради тебя — постараюсь, Оль.              Нежно притянул меня ближе. Я провела рукой вдоль его предплечья, чувствуя мурашки.              — Я люблю тебя, — тихо сказала. — Даже если мы иногда кричим, даже если делаем друг другу больно… я всё равно тебя люблю.              Он поднял голову. Его глаза были чуть влажными.              — Оль…              Я улыбнулась и коснулась его лба своим:              — Скажи уже.              Он нахмурился:              — Что сказать?              — То, что ты хотел сказать, но сказал криво.              Саша тихо фыркнул:              — Я нормально сказал.              — Нормально — это «не хочу тебя проебать»? — приподняла брови.              — Ну… — буркнул он, по-детски смутившись, — смысл же тот же.              Я тихо засмеялась, носом уткнулась в его щёку. Но он вдруг выдохнул, взял моё лицо в мокрую ладонь и посмотрел в упор, так, что сердце перевернулось.              — Я… — нервно сглотнул. — Я тебя люблю, Оль. Пиздец как люблю.              Я хмыкнула — и поцеловала его, едва коснувшись, просто позволила своим губам лечь поверх его. Но потом приоткрыла рот и кончиком языка медленно провела по его нижней губе. Саша втянул воздух и наклонился глубже. Губы его стали горячими и настойчивыми. Он накрыл мой рот своим и поцелуй стал плотнее. Влага оставалась на наших губах, смешиваясь с каплями воды. Что-то под рёбрами развернулось сладким огнём, заставив мои колени сами собой разъехаться.              Ладонь Саши медленно скользнула к шее. Горячие пальцы легли в ложбинку под ухом, а потом он подтянул меня ближе.              — Потрогай меня, — прошептала прямо в его губы. — Пожалуйста. Только медленно.              Он тихо выдохнул и осторожно коснулся меня между ног под водой. Широкая ладонь мягко накрыла всю промежность. Потом пальцы аккуратно прошлись снизу вверх, скользя благодаря воде, едва задевая клитор. Будто ток ударил — от низа живота прямо к голове. Я дёрнулась, и вода всплеснула. Саша ухмыльнулся, добиваясь именно такой реакции.              Я откинула голову ему на плечо, закрывая глаза. Он глубоко, влажно поцеловал шею — и от этого поцелуя у меня по спине побежали мурашки. Казалось, что вода между нами проводит каждое его прикосновение вглубь. Пальцы неспешно, ритмично двигались так, словно его любовь сквозила в каждом касании. Я выгибалась на его груди, съезжая чуть ниже от наслаждения. Но Саша подхватил меня левой рукой под водой, провёл ею по моему бедру снизу и уверенно поднял его. Моя ступня легла на бортик ванны, и тело раскрылось ещё шире.              Я слышала его сбившееся дыхание прямо у волос. Но в каждом его движении была сдержанность — он держал под контролем не только пальцы, но и весь свой пожар.              Уткнулась носом в его шею, вдохнула запах кожи, влажно поцеловала. Потом приоткрыла рот и провела языком по горячей линии под кадыком. Саша сжал моё бедро снизу чуть сильнее, подтягивая колено к груди, ещё глубже раскрывая меня.              Мышцы внизу живота сжимались всё сильнее, и эта близость переставала быть просто прикосновениями, которые я просила сначала — она становилась чем-то большим и всепоглощающим.              — Саш… — выдохнула я, чуть приоткрывая глаза, давая ему знак, который он понял без слов.              Его пальцы уверенно, мягко скользнули внутрь — настолько точно, что у меня вырвался тихий, сдавленный от удовольствия стон. Я выгнулась навстречу, и вода хлынула к краям ванны, плеснув, как удар сердца о кафель.              Он снова влажно и медленно поцеловал меня в шею. Потом зубами слегка тронул мочку уха, и я вытянула правую ногу от накатившей дрожи. И именно в этот момент, когда я сжалась вокруг его пальцев, он тихо, почти сердито выдохнул мне в ухо:              — Ты… моя, Оль… только моя.              Пальцы внутри нашли точку на передней стенке и глубоко надавили, так, что я громко вскрикнула. Ладонь сверху подхватывала ритм внутренних движений, усиливая его, подстраиваясь под каждый мой вдох.              Саша не менял позы, не пытался войти в меня — хотя я ощущала его напряжение, упирающееся мне в поясницу с той самой секунды, как он только коснулся меня между ног. Он хотел отдать всё только мне. И это было как удар током. Каждая ласка — как признание. Каждый поцелуй на шее — как обещание.              — Ты мне нужна…              Внутри меня всё перевернулось, когда он усилил ритм, жаждая получить от меня полную отдачу, но вода давила. Я захлебнулась собственным стоном и прошептала:              — Я… я не могу…              Саша коснулся губами моего уха и прошептал:              — Можешь. Для меня. Давай…              Пальцы двинулись глубже. Он повернул кисть так, что внутри всё сжалось и вспыхнуло разом. Волна накатила резко, разорвала меня изнутри, словно горячий свет прошёл от паха к грудной клетке. Я выгнулась, вцепившись в бортик ванны, а ноги задрожали так сильно, что вода снова плеснула через край. Саша продолжал держать ритм, растягивая мой оргазм, желая, чтобы я растворилась в нём целиком.              И только когда я закинула руку назад, дотронулась до его шеи, а второй ладонью накрыла его руку— давая понять: всё, хватит — он остановился. Аккуратно вывел пальцы и обеими руками крепко обхватил меня за живот, прижимая к себе с такой упрямой, отчаянной нежностью, что я ясно почувствовала: в этот момент для него я была не просто девушкой — я была всем, что у него есть.