Студентка. Часть первая. Падение

      Саша не отводил глаз от Антона, но мой одногруппник не испугался — не из тех он: не гопник, не грубиян, не задира. Он просто… по-человечески стушевался, как парень из приличной семьи, который вдруг понял, что пытается бодаться лбом с человеком, который не бодаться пришёл, а жить так каждый день.              Антон медленно откинулся назад, прижавшись спиной к краю стола, и поднял ладони, признавая нейтралитет. Хмыкнул с усталым раздражением:              — Остыни, ё-моё… — голос у него был разочарованный, как у человека, который только что понял, что его тусовка превратилась в мини-драму из-за двух людей, которых он даже лично не приглашал.              Встал, морщась, взял бутылку колы, сделал большой глоток и посмотрел на Сашу уже иначе — отстранённо, как хозяин, который пожалел, что вообще оставил дверь открытой.              Ситуация была такой напряжённой, что я поняла: «Надо валить. Срочно. Пока ничего не взорвалось». Встала, мир чуть дрогнул, но я удержалась, расправила плечи и выдавила:              — Я… пойду.              Антон фыркнул.              — Да и иди… — отмахнулся он. — Ладно, хрен с вами, я больше не лезу. Разбирайтесь сами.              Миронов на это коротко бросил:              — Наконец-то.              Антон резко дёрнулся, уже чувствуя себя сильно задетым:              — Я тебе, что сделал-то?              Рядом двое пацанов из их компании — Олег и какой-то рыжий — подошли ближе:              — Тох, забей ты. Пошли лучше, — и увели его чуть в сторону.              Саша медленно откинулся на лавке, локоть лёг на стол.              — Пиздец цирк.              У ребят рядом мгновенно проснулся синдром спасателей:              — Что ты сказал? — пробормотал один.              А у меня внутри билось: «Пиздец. Сейчас рванёт. Надо уходить. Немедленно». Перешагнула лавку и быстро прошла в прихожую, резко схватила свою куртку с крючка, почувствовав, как ладони вспотели.              Саша всё сидел на лавке, чуть развернувшись к пацанам. Что-то коротко, сухо бросил им, что я не расслышала. Кровь грохотала в ушах так, что мир стал ватным. Но главное было не в словах.              Он не пошёл за мной. Не встал. Не дёрнул за руку. Он видел, что я поднялась. Видел, как беру куртку. Видел, что ухожу. И ничего не сделал. Ему оказалось важнее продолжать препираться с парнями, чем остановить свою девушку. Важнее было что-то доказать, чем просто встать и пойти за мной. Важнее — показать зубы, чем показать, что ему вообще не всё равно.              «Идиот… Он ещё больше утопил и без того хреновое мнение о себе — и, заодно, выставил меня идиоткой перед однокурсниками».              Я прошла мимо толпы, мимо девчонок, ржущих на лестнице, мимо Светы и Алёны, которые стояли в углу и наблюдали за этим шоу, возникшим буквально из ничего. Вышла на веранду. Дверь за мной глухо захлопнулась, отсекая весь гул дома. Пахло углём и морозом. Воздух был плотный, колючий, как будто резал кожу изнутри.              Я встала у перил, прислонилась к ним и стала нервно шарить по карманам в поисках сигарет.              — Блять… — обречённо выругалась, когда пальцы наткнулись только на пустоту.              «Пачка у Саши. А моя — в сумке. А сумка где? В машине? В доме?»              Я уже не помнила, куда её кинула, когда мы приехали. Голова звенела, мысли путались, и нужнее всего была сигарета.              Уткнулась лбом в ладонь, пытаясь решить, вернуться ли внутрь или просто постоять так, пока не остыну.              И вдруг дверь веранды резко распахнулась — и из дома вывалился… Саша: в тёмном худи, без куртки, с шумным дыханием, от которого шёл пар в холодном воздухе. Он выглядел… так, что трезвый человек уже бы заткнулся сам по себе. Щёки чуть впали, под глазами — тени, носогубка резкая. Челюсть сжата так, что на скулах проступили жилки. Плечи широкие, напряжённые, будто он всё ещё ждал удара — или сам готов был его нанести, но держал себя. А во взгляде было всё сразу: злость, усталость, обида и невыносимое: «Что, блять, с тобой происходит?»              Сделал пару шагов ко мне, оставив между нами метра два. Достал сигареты, но не закурил — просто стоял, сжимая пачку в пальцах.              — Нахера ты убежала? — глухо спросил.              Я посмотрела на его прищуренные глаза, сжатую челюсть, напряжённые плечи — и будто… не увидела. Злой алкоголь, обида и это тупое пьяное самолюбие вспыхнули во мне. Резко выдохнула, слова сами сорвались:              — А что мне, по-твоему, делать надо было? — зло усмехнулась. — Сидеть там и смотреть, как ты с пацанами меряешься хуями? Не хотела мешать… вашему шоу. Не хотела мешать тебе дальше позорить меня перед всеми.              У него дёрнулось бровь.              — В смысле «позорить»? — голос стал ниже. — Ты где вообще увидела, что я тебя позорю?              Я фыркнула, чувствую, как злость поднимается к горлу:              — А как это выглядело? — шагнула ближе, ткнув пальцем в сторону дома. — Человек по-пьяни до тебя докопался, ничего тебе не сделал, а ты сразу: «Закрой рот. Я сказал, закрой рот», — утрированно и очень грубо передразнила его голос. — Он тебе что сказал? Что ты грустный у него дома сидишь? Так ты и сидел как на поминках!              Саша медленно выдохнул носом.              — Он тебе «женщина, дай мужикам поговорить» сказал, — тихо напомнил он. — Ты это слышала?              Я отмахнулась:              — Да плевать! Думаешь, меня этим можно удивить? Я от собственного отца и не такое слышала, — качнула головой, сделав ещё один шаткий шаг ближе. — Меня не это задело, а то, что ты ведёшь себя так, будто тебе надо всем доказать, что ты тут самый страшный. Вместо того чтобы, не знаю… просто сидеть и не устраивать цирк.              Уголок его рта чуть дрогнул в кривой усмешке.              — То есть ты считаешь, — склонил голову, — что цирк устроил я?              Я вскинула подбородок.              — А что это было? — почти прошипела. — Ты сидишь с кислой рожей, Антон пытается с тобой по-человечески заговорить, ты сразу — «рот закрой». Класс. Очень по-взрослому. Очень… да, по-твоему… «по-пацански».              Он наконец вытащил сигарету из пачки, сунул в зубы, щёлкнул зажигалкой. Пламя осветило его упрямое, злое лицо.              — Ты, блять, сейчас серьёзно? — глянул на меня. — Это я тебя позорил?              — А кто? Я? — нервно хмыкнула. — Я просто сказала правду. «Скучный зануда, который никогда не веселится». Что, неправда? — уже не контролировала тон. — Тебя-то они точно теперь запомнят. Как типа, который пришёл, посрался с хозяином и чуть драку не устроил из-за фигни.              Его тёмные, злые глаза посмотрели прямо на меня.              — А ты думаешь, — тихо произнёс, — как они тебя запомнят?              Я нахмурилась.              — В смысле?              Он сделал затяжку, выдохнул в сторону, не сводя с меня взгляда.              — Как девчонку, которая при пацанах называет своего парня скучным, мрачным и «трезвым занудой». Вот так и запомнят, — качнул головой. — Но это же не позор, да? Это у нас норма.              У меня на секунду в голове стало пусто.              — Я… Я тебя защищала! — выдохнула. — Я хотела, чтобы от тебя отстали! Сказать, что ты такой — ну это же… правда! Ты не пьёшь! Ты не веселишься, ты…              — Какой? — чуть шагнул ко мне. — Давай, договаривай. Какой я?              Алкоголь подскочил к голове, смёл остатки тормозов.              — Такой! — выкрикнула. — Мрачный! Закрытый! Всегда со своим «я всех ненавижу»! Ты сидишь как на похоронах, а потом обижаешься, что тебя называют скучным! Конечно ты скучный! Тебе же ничего не нравится! — хлопнула по перилам. — И да, мне было стыдно за тебя. Потому что я хотела просто… нормально провести вечер. А вышло, что все слушали, как ты там с Антоном выясняешь, кто из вас круче рот закрывает!              Саша сжал уже догоревшую сигарету между пальцами.              — Эта хуйня — «веселье», да? — тихо спросил. — Когда ты обещаешь «не буду напиваться», а потом врёшь мне про «метаболизм»?              Я дёрнулась.              — Я не врала!              Он резко, зло усмехнулся:              — Да ты даже сейчас пиздишь. Признай уже, что заливала в себя, пока я с Лёхой болтал. Момент словила.              — Я не заливала! Я выпила всего две рюмки!              — Две? — он хмыкнул так, что у меня кожу свело. — Посмотри на себя. Тебя сносит с трёх… Ещё и с пивом мешала. Если бы я не вернулся — ты бы уже с толчком обнималась.              У меня вспыхнули уши.              — Не напилась же! — выкрикнула с горячей, обиженной яростью.              — Оль, ты уже напилась. Хватит мне пиздеть. Я тебя трезвую знаю. Ты трезвая мне такое не сказала бы, — сделал шаг ближе с тёмными, усталыми глазами, прожигающими насквозь. — Мне насрать, блеванёшь ты или нет. Я тебя и похуже держал. Я про то, что ты становишься такой… — потёр переносицу, подбирая слова. — Ты, когда пьяная, делаешь херню. Ты говоришь всё, что в башке сразу всплывает, — поднял глаза на меня. — Я тебя просил не напиваться не потому что ты «позоришься». А потому что в прошлый раз мы так посрались, что я комод кулаком пробил. И потому что до этого… тебя один раз унесло так, что тебя чуть не угробили.              Я сглотнула.              — Ты обещал… что больше не будешь это вспоминать.              Саша опустил взгляд, тихо сказал:              — Я просто, блять, не хочу, чтобы это повторилось.              Эти слова прорезали меня изнутри, но алкоголь ещё цеплялся, рвал меня в сторону:              — Ну прости, что мне хочется веселиться! — горько засмеялась, чувствуя, как внутри горячо поднимается что-то между обидой и отчаянием. — Прости, что мне хочется жить, а не сидеть с тобой как на траурном приёме!              Его глаза вспыхнули.              — Жить? — прошипел. — Это когда ты по пьяни танцуешь так, что пацаны тебя снимают на телефон? Или когда к тебе руки тянут? Это у тебя — жизнь?              Я замерла на секунду, а потом… взорвалась.              — Не было такого! — в груди всё вспухло от возмущения. — Ты что несёшь вообще? Никто ко мне не лез! Никто ничего не снимал! Ты… ты себе придумал!              Он сузил глаза.              — Да? Ты думаешь, я не видел, как на тебя пялились?              — Никто не пялился! — выкрикнула я, ощущая, как внутри всё сжимается от несправедливости. — Никто, Саш! Ты просто… ты всегда так! Всегда думаешь, что все кругом меня хотят или трогают! Хотя никто даже близко…              Он глухо усмехнулся.              — Конечно. Я же параноик. Всё придумываю, — поднёс сигарету к губам, но понял, что она догорела. Шагнул в сторону и с нажимом затушил окурок в пепельнице на столе. — Я же скучный, мрачный зануда. Чего мне вообще волноваться?              Горло сжалось, а он вдруг произнёс — настолько тихо, что я сначала не поверила, что услышала:              — Я и так чувствую, что не тяну тебя, Оль.              Резко подняла голову.              — Что?              Он хотел что-то сказать, но тут же закрыл это внутри. Лицо стало твёрдым, жёстким.              — Ничего, — отмахнулся и отвернулся, будто ставил точку, которую я не имела права трогать.              И вдруг быстро шагнул к двери в дом, не глядя назад.              — Ты издеваешься надо мной?! — выкрикнула ему вслед.              Саша даже не остановился, сильно дёрнув дверную ручку. Дверь за ним хлопнула, а я просто стояла пару секунд — и потом меня словно вырубило изнутри. Ноги стали ватными, и я резко опустилась на лавку рядом с мангалом. Согнулась пополам, закрыла лицо ладонями.              Зрение плыло. В висках стучало. В голове — каша.              «Он… он просто ушёл. Развернулся и ушёл».              Судорожно втянула воздух. Грудь сжало так, будто там что-то ломалось. Злость снова толкнулась под рёбра.              «Он меня контролирует и давит. "Не пей", "не делай", "не ходи", "я видел, я знаю, я сказал". Как будто я его вещь. Как будто я… обязана слушаться».              Щёки горели, а сердце, словно в кипяток окунули.              «И что это вообще было?! "Я тебя позорил?" Нет, блять, это он позорил. Он. Он перед всеми стоял, изображал страшного. Он выставил меня дурой. Выставил той, кто за него будет оправдываться. А ещё и рот людям закрывал!»              Нервно провела ладонями по волосам.              «"Скучный"… Я же и правда так сказала. А ведь… он сам когда-то это говорил… и я теперь делаю то же самое».              В десятом классе Миронов же сам в шутку называл меня унылой занудой — за то, что я любила учиться, корпела над учебниками и честно пыталась соответствовать ожиданиям родителей.              А сейчас внутри щёлкнуло: «Ну вот. Я уже не зануда. Теперь это он — самый скучный и мрачный человек во вселенной». И второе тут же ехидно догнало: «Браво, Оля. Просто великолепно. Отыгралась на старой обиде спустя два года».              Я зажмурилась, пытаясь этим остановить боль.              «Но… он сказал… это: "Я и так чувствую, что не тяну тебя". Он… он что, правда так думает? Что он мне не подходит? Или что я… слишком шумная? Слишком… не такая, как ему надо? Что он просто… устал от меня?»              Стиснула зубы — губы задрожали, но я не дала себе всхлипнуть.              «Или он имел в виду… что я лучше него? Что он хуже? И что ему тяжело… со мной? Или что я… ему надоела? Что ему… всё это надоело? Что мы — ошибка?»              Алкоголь тянул мысли в разные стороны, как за волосы.              «Но… если ему так тяжело… почему он просто не сказал? Почему делает больно, а потом… вот так… кидает это в лицо и уходит?»              Горло сжалось.              «Он… правда считает, что не тянет меня? Или… что он меня тянет? Что я слишком… глупая или слабая? Что без него пропаду?»              Меня перекосило от этой мысли.              «Да я… да я же человек, блин. Я имею право веселиться. И он не имеет права так со мной разговаривать».              Закрыла лицо руками сильнее, пытаясь спрятаться от всего мира.              «Но почему… почему так больно? Почему от этой фразы… болит сильнее, чем от всего того, что он говорил до этого?»              В груди что-то дрогнуло. Я тихо выдохнула, склонив голову — на секунду казалось, что всё внутри тонет.              «Что вообще происходит между нами?..»              Хотелось заплакать, но, как назло, ни одной слезы. А ещё больше хотелось курить — настолько, что аж пальцы дрожали.              «Моя пачка хрен знает где. А Саша пошёл к чёрту. Я сейчас сдохну тут от нервного голода по никотину».              Выдохнула и встала.              Музыка в доме уже не била по ушам. Народ почти не танцевал — кучками расселись, кто-то уже дремал на диване, кто-то что-то бурно обсуждал. Но когда я вошла, несколько человек всё-таки оглянулись.              «Что вылупились?»              В углу, на огромном кресле, полусидел-полулежал Антон. Нога закинута, рука висит вниз, лицо красное, светлые волосы растрёпаны. Он что-то рассказывал своим друзьям и… выглядел абсолютно спокойным. Как будто ни с кем он не бодался. Как будто Саши тут никогда не было. Как будто несколько минут назад не смотрел на моего парня, как на стихийное бедствие.              «Господи… Лишь бы он мне ничего не сказал… Не хватает ещё оправдываться».              Но Антон даже не поднял глаз на меня.              Я стала машинально искать Сашу, но его нигде не было.              «И куда он делся? Он же… он не мог… совсем уйти? Он…»              Сердце резко прыгнуло, но через секунду себя же и одёрнула.              «Да наплевать. Хочет — пусть хоть в сугробе валяется. Я тут должна за ним бегать, что ли?»              Подошла к столу, где сидели Света и Алёна. Те повернулись, Света сразу нахмурилась, увидев моё лицо.              — О-о-о, — протянула она. — Явилась.              Я не стала это комментировать. У меня была очень конкретная цель.              — Дашь сигарету? — выдохнула я, почти севшим голосом.              Света внимательно посмотрела на меня и кивнула:              — Пошли. Покурим.              Она встала, забрала свою куртку в прихожей, и мы вышли обратно на веранду. Подруга протянула мне сигарету. Руки дрожали так, что я едва попала зажигалкой по кончику. Света затянулась и тихо спросила, почти без осуждения:              — Ну что вы тут… устроили?              Я выдохнула, чувствуя как дым царапает горло изнутри:              — Мы ничего не устроили. Просто… поговорили.              Она фыркнула так выразительно, что мне захотелось исчезнуть в снегу под верандой.              — Ага, поговорили, — протянула она. — Так поговорили, что полдома слышало, как ты орала. Даже музыка не заглушала, — кивнула в сторону стены. — А вот Сашу никто не слышал.              Меня словно окатили ледяной водой.              «Серьёзно?.. Они всё слышали?.. То есть… я правда так орала?.. Это… это же позор. Это просто… я как истеричка какая-то… а виноват он… он спровоцировал…»              — Это он цирк устроил! — процедила я.              Света обернулась на меня с явным выражением «ты дебилка или притворяешься?».              — Он? — переспросила она, приподняв бровь. — Он ничего не устраивал. Ни на кого не орал, ни на кого не кидался. Он послал Антона — и правильно сделал, между прочим. Антон к вам реально докопался.              Я резко моргнула.              «Что?.. Это вообще не так. Нет. Мы же там… Это всё выглядело по-другому. Он же меня позорил…»              — Это какая-то хрень, — упрямо выдохнула я. — Всё было не так.              Света глубоко затянулась, качнула головой.              — Хрень — это то, что я видела дальше. Саня схватил свою куртку и вылетел из дома как ошпаренный после вашего «разговора». Я аж в окно выглянула — посмотреть, куда он делся.              Сердце болезненно дернулось.              — И?..              — И сел в тачку, — спокойно ответила она. — Но не завёл.              Меня что-то изнутри полоснуло.              «Он там?.. Прямо сейчас?.. Или… Он… уже уехал?.. Нет. Нет, он… Он не мог…»              Я мотнула головой и вслух выдохнула, убеждая не Свету — себя:              — Он никуда не поедет. Он… он меня не бросит.              Она закатила глаза.              — Он не может уехать, Оль, — ткнула сигаретой в воздух. — Он выпил. А сюда он тоже не вернётся. Потому что после того мини-апокалипсиса, который вы устроили, он тут главный враг народа.              Я почувствовала острую, злую боль там, где обида сталкивается с алкоголем.              — Да пусть делает что хочет! — выпалила я. — Мне это всё уже надоело! Он считает меня какой-то… шлюхой! Или собакой, которая должна сидеть рядом на поводке и не сметь веселиться!              Света тяжело вздохнула и медленно затушила сигарету в пепельнице.              — Ты дура, Оль, — и развернулась к двери.              — В смысле? Почему я-то? — только и успела спросить, но она оставила меня без ответа.              Ушла внутрь дома, а я снова осталась на веранде одна. Курила с такой злостью, будто эта бедная сигарета была лично виновата во всех моих страданиях.              «Самое тупое — я уже почти трезвая. Даже противно трезвая».              А внутри… всё ещё трясло.              «Он меня так разозлил, что сил нет вообще. Зачем всё это сказал? Выставил меня сумасшедшей перед всеми».              Выдохнула дым, который распался в воздухе, а вместе с ним — мой жалкий остаточный алкоголь.              «Что вообще делать?.. Искать его? Точно нет. Пусть сидит где хочет».              Но мысль, что он там, в машине, один, мёрзнет… Она будто царапнула меня внутри.              «Стоп. Всё. Хватит. Сначала найти сумку. Телефон. Потом подумаю».              Я раздавила окурок в пепельнице, глубоко вдохнула и открыла дверь в дом. Внутри стало ещё тише — музыка уже еле играла. Я зашагала в прихожую — там была огромная куча чужих курток, шарфов и рюкзаков. И в этой свалке я начала перебирать свой маленький, жалкий спасательный круг под названием «сумка».              Пуховик… чья-то гигантская мужская куртка… шарф… парка… ещё одна… И — наконец — моя сумка, свисающая сбоку.              — Есть… — выдохнула.              Вытащила телефон. Экран блекло мигнул.              «Почти четыре утра. Я думала — максимум два…»              И сразу — удар под рёбра: «Саша… Он всё ещё в машине?..» Я почти шагнула к двери… и тут же дёрнула себя за горло внутренним поводком.              «Нет. Он меня не бросит. Он не уедет. Да и ездить ему нельзя — он пил. Так что… пошёл он. Пошёл к чёрту».              Оглянулась, пытаясь найти глазами Свету или Алёну — ни той, ни другой. Зато был Антон растёкшийся на кресле, в обнимку с подушкой. На лице — мир, спокойствие, покой богатого человека, которому вообще всё похер. Его друзья сидели рядом, ржали и до сих пор пили.              «У Антона спросить, где можно поспать? Да он сейчас и имени своего не вспомнит. Какие там комнаты…»              Шумно вздохнула.              «Такси? Одной? В четыре утра? До города будет стоить миллион. Нет. Тупо».              И тут я увидела Лёшу — мой маленький луч спасения. Сидел — лохматый, добрый, чуть красный, но не в стельку. Выглядел адекватно и, казалось, что в состоянии помочь.              Я втянула воздух, поправила волосы и направилась к компании, сгрудившейся на диване. Лёша что-то активно «обсуждал» с тремя парнями, которые уже не вязали лыко. Осторожно наклонилась к нему.              — Лёш, можно тебя на секун…              Он резко поднял голову.              — О! Оля! — обрадовался так, будто я не просто подошла, а с собой торт принесла. — Садись давай! Давай-давай! Тут место есть! — похлопал по дивану рядом.              — Не, не, — подняла руки. — Спасибо, я… спать хочу.              Лёша на секунду загрустил, огляделся вокруг, ища кого-то, а потом спросил:              — А Саня где?              У меня всё внутри дёрнулось.              — Не знаю точно, — сказала как можно спокойнее. — Скорее всего… в машине.              — А-а… — кивнул он, словно это объясняло вообще всё на свете. — Ладно… ну… понятно, — снова сосредоточился на мне, моргнул два раза, как рыбка. — А ты что хотела-то?              Я вздохнула.              — Где можно поспать?              Он повернул голову, задумался… а потом просто взял и ногой пнул Антона в кресле.              — То-о-ох…              Одногруппник сморщился, как старый дед и… продолжил спать. Лёша закатил глаза.              — Короче, — махнул рукой. — Иди по дому, погуляй. Найдёшь свободную комнату — занимай. Хозяину, как видишь, вообще похер.              Я хмыкнула:              — Ладно. Тогда… спокойной ночи. Или уже… утра.              — Спокойной, Оль, — кивнул и даже тепло улыбнулся.              Я развернулась и пошла к узкой, крутой лестнице с высокими ступеньками. Глянула наверх и почти застонала: «Ну всё, сейчас навернусь и останусь тут трупом до весны…» Пришлось ухватиться за перила обеими руками, как старушка. Поднималась медленно, ступенька за ступенькой.              «Сейчас ведь придётся в каждую комнату нос засовывать… А если там кто-нибудь трахается?! Я ж умру. Вот просто лягу на ковёр и никогда больше не встану…»              Картины одна хуже другой мелькали: я открываю дверь, а там посторонние люди в позах, которые даже в интернете не так часто встречаются.              «Жуть. Просто жуть».              Но когда поднялась — меня встретил коридор. Свет горел, и я увидела, что все двери закрыты.              «Ну, конечно. Все уже что-то нашли. А я как… как сиротка хожу».              Но зато был туалет. Я осторожно заглянула: «Свободно. Слава вселенским силам». Внутри стояла теплая жёлтая лампа и гора всевозможных тюбиков — от пенок до каких-то супердорогих сывороток.              «Видимо, косметика мамы Антона… прям рай».              Я провела взглядом по тюбикам — и, не долго думая, схватила пенку для снятия макияжа. Заперлась, умылась, смыла всё с лица. В зеркало посмотрела — ну, такое… но хотя бы без размазанной туши. Выдохнула и вышла из туалета.              «Ладно… пойду на третий этаж».              Подошла к следующей лестнице — и эта была… ещё круче, выше и уже. Но я взялась за перила и поднялась — почти ползком.              Наверху пахло деревом, нагретым воздухом и чем-то… дачным таким. Это был чердак, по сути. Потолок — скошенный, прямо под крышей. Слабый ночник светил из коридора, но комната была тёмной с приоткрытой дверью. Я толкнула её плечом и нащупала выключатель. Свет ударил в глаза, и я увидела — уютную и просторную комнату: диванчик, пара кресел, двуспальная кровать, толстая труба от печки, уходящая в крышу и… жара. Там было жарко, как в бане.              «Ну всё… выбирай, Оля. Жара или смерть на улице».              Я выдохнула — выбора действительно не было. Подошла к крошечному окну под скошенным потолком. Дёрнула раму — она скрипнула, но поддалась. Холодный воздух ворвался внутрь и вместе с ним — тьма двора. И где-то внизу… стояла бордовая «Лада». Наклонилась чуть ближе к окну, всматриваясь в темноту. Фары не горели, окна чёрные, Саши не видно. Но я догадывалась, что он там — не ушёл в лес или ещё куда-то.              «Вот дурак… сидит там один… в этой холодрыге… Ну вот и пусть сидит, упрямый баран!»              Я оставила окно приоткрытым — ровно настолько, чтобы хоть немного прохлады спасало меня от местного филиала ада. Потом стянула джинсы, рубашку, оставшись в майке и трусах.              Кровать мягко треснула пружиной, когда я забралась под тонкое одеяло. Завернулась в него, как в кокон, хотя это было дурацкой попыткой обмануть реальность: с одной стороны — ледяной воздух из окна, с другой — жара, от которой хотелось умереть.              Я легла на спину. Повернулась на бок. На живот. Снова на спину.              «Ну давай… ну хоть чуть-чуть… усни…»              Нет. В голове всё крутилось: «Саша же всегда приходит. Вот всегда. Всегда рядом. Всегда меня ищет, даже если я сама не хочу, чтобы меня искали. Он не оставляет. Он… не бросает». Горло предательски защипало, но я упрямо сглотнула.              «До сегодняшнего дня».              Сжала одеяло, словно могла этим выжать из себя хоть немного спокойствия.              «Если бы он был трезвый — он бы давно уехал без меня…»              Но он просто сидел в машине. Сидел и, скорее всего, ждал, когда эти два долбаных пива, которые он выпил, выветрятся.              Мысли крутились как бельё в машинке. И вот так, под ритм собственного бешеного сердца — я всё-таки уснула.              

***

             Проснулась резко, будто меня кто-то толкнул. В груди — стук, в висках — гул. Потолок — всё тот же треугольный, комната — жаркая, одеяло — сброшено к чёрту.              За окном было всё ещё темно — в декабре светало к восьми. Я нащупала телефон. 05:27.              «Класс. Просто огонь. Спала полтора часа. Спасибо, жизнь».              Поднялась, подошла к окну и выглянула вниз. Бордовая «Лада» стояла там же. Не сдвинулась ни на миллиметр. Тёмная, холодная, упёртая как сам хозяин.              — Да чтоб тебя… — злобно выдохнула. — Достал.              В следующую секунду накатила другая мысль: «Он там, может, уже замёрз, как суслик. Или вообще закоченел и сдох». И что самое ужасное — меня одновременно взбесила эта идея… и почти порадовала.              «Ну идеально. Вот просто идеально. Стою тут, как дура, а он умер из-за собственной тупости».              Быстро натянула джинсы и рубашку и пошла вниз по лестнице — по этой адской системе испытаний для конечностей.              На первом этаже было совсем тихо. Музыку давно выключили и все разбрелись кто куда. Дом дышал тяжёлым, выдохшимся воздухом ночной пьянки.              Я натянула сапоги, куртку, едва не сломав молнию от злобы — и вышла наружу. Мороз ударил в лицо, как пощёчина, но я уже была в таком состоянии, что хотела дать ему сдачи. Снег под сапогами мерзко скрипел и раздражал ещё сильнее.              «Если он там ещё сам не сдох — я его точно добью».              Машина всё также стояла с выключенным двигателем. И это был настолько по-Сашиному, что меня чуть не перекосило. Он бы никогда не стал тратить бензин. Он скорее сдох бы, чем позволил бы себе «расточительство».              Из-за темноты ничего толком не было видно — только смутные очертания. Но, подойдя к водительской двери, я увидела то, от чего у меня сердце дёрнулось, а злость — вспыхнула, как спичка.              Миронов лежал на полностью откинутом водительском сидении в тёмном пуховике со сложенными на груди руками, как человек, который пытается сам себя согреть. И хмурый… даже во сне… Или в полудрёме.              «Вот идиот… мёрзнешь из принципа? Молодец. Умница. Аплодирую».              Подалась вперёд, готовая ухреначить кулаком по стеклу так, чтобы Саша подпрыгнул до потолка… Но вовремя вспомнила, что стекло — не боксерская груша, а рука мне ещё нужна. Сдержалась, закрыла глаза, вдохнула и — тихонько постучала в окно.              Миронов резко дёрнулся, будто его током ударило. Чуть приподнялся — только головой и плечами. Его лицо в полумраке было злым и помятым. Глаза прищурены, как у человека, который просыпается не первый раз за ночь и каждый раз всё больше жалеет, что не умер.              Увидев меня, он сразу ещё сильнее насупился. Открыл дверь с тяжёлым, скрипучим звуком, от которого мурашки пробежали по коже. Его запах вывалился из машины и ударил мне прямо в грудь.              — Чего? — хрипло спросил он, низким, севшим голосом.              Я стояла, сжимая пальцы в кулаки в карманах куртки, чтобы не начать трястись — от холода и злости. Пришлось вытолкнуть слова через зубы, чтобы не сорваться на крик:              — Пошёл. В дом. Быстро.              Он медленно моргнул и сказал:              — Схуя ли?              Моё терпение хрустнуло, как лёд под ногами.              — Потому что, Саш, — подалась ближе, глядя ему прямо в глаза, — либо ты сейчас встанешь и пойдёшь со мной в дом, либо я вытащу тебя из машины за шкирку, понял?              Он чуть приподнял бровь, глядя на меня так, словно видел впервые. Да, в этот день я и правда вела себя намного жёстче, чем когда-либо вообще. Вот что со мной мог сделать Миронов — довести до белого каления своим поведением.              — Ты мне угрожаешь?              — Нет, — холодно отозвалась. — Я говорю тебе, чтобы ты перестал сидеть тут, мёрзнуть на показ и шёл внутрь. Со мной.              Он молчал несколько секунду, а я чувствовала, как внутри у меня всё бурлит — пульс стучал в горле, а пальцы в карманах впились в подкладку. Его взгляд дёрнулся вниз — на мои руки, сапоги, куртку. И что-то в нём на секунду… смягчилось, но голос остался резким:              — Замёрзла? Или… скучно одной стало?              — Саш, встань.              Он коротко вздохнул, сдаваясь, но делая вид, что не сдаётся. И начал медленно выбираться из машины, как будто делал мне одолжение. Сначала сел ровно. Потом застегнул пуховик на верхнюю кнопку. Вышел, тяжело шагнул на снег и хлопнул дверью ровно настолько громко, чтобы показать характер, но не настолько, чтобы этот звук разнесся по всему посёлку. Встал передо мной мрачный, взъерошенный, с вымотанными глазами. Я удовлетворённо выдохнула, без улыбки:              — Отлично.              Развернулась и пошла к дому, не оглядываясь. Когда поднялась на крыльцо, остановилась. Повернулась к нему, засунув руки глубоко в карманы куртки, чтобы скрыть, как пальцы дрожат от того, что внутри всё крутило винтом. И посмотрела на Миронова так, словно могла прожечь дырку прямо в его лбу.              Он медленно, с тяжёлой походкой шёл ко мне, уставившись в снег. И я мысленно усмехнулась: «Он может сколько угодно строить из себя ледяную гору, но стоит мне позвать — и он двигается». Подошёл к лестнице и поднял взгляд.              — Ты чего встала? — хрипло спросил.              Я чуть вскинула брови.              — Проверяю, идёшь ли ты.              Он коротко фыркнул.              — Куда я, по-твоему, денусь?              Я пожала плечами, открывая тяжёлую дверь.              — Да я уже всё думала, — бросила через плечо, пока мы заходили внутрь. — Что угодно могла представить, куда ты денешься.              Он хмыкнул, сбивая снег с ботинка.              — Да ну? И куда ж это я, по-твоему, мог деться?              Я повесила куртку на крючок, даже не оборачиваясь.              — Уехать.              — Угу, — коротко усмехнулся. — Пьяным. Логично.              — Уснуть в сугробе, — добавила я.              — Прямо романтично, — пробурчал он.              — Или уйти в лес, лишь бы меня не видеть.              Тут он на секунду замер и пробормотал себе под нос:              — Ты сама-то в это веришь?              Я сделала вид, что не услышала. Саша повесил куртку, и мы медленно наклонились, чтобы снять обувь — и выглядело это так, словно мы два измождённых старика, а не восемнадцатилетние ребята, вступившие в войну с собственными эмоциями.              — Я комнату нашла, — сухо сообщила. — На третьем этаже.              Он вскинул бровь:              — На третьем? Это же… типа чердак?              — Ага. Жарко там, как в аду, — буркнула я, проходя к лестнице. — Но тебе, между прочим, в самый раз.              Он фыркнул:              — С чего это?              Повернулась к нему, прищурившись:              — Потому что ты уже продрог, как сосулька. А в жаре точно не сдохнешь.              Миронов посмотрел так, словно хотел что-то сказать… но выбрал сарказм:              — Забота прям капает. Ты бы ведро подставила.              — Не начинай. Пошли, — шагнула на первую ступень и обернулась через плечо. — Только аккуратнее. Лестница тут очень кру…              И, конечно же, именно в этот момент мой носок соскользнул. Я споткнулась, резко ухватившись за перила, и практически носом поехала вниз. Саша успел схватить меня за локоть, потянув на себя.              — Ты гений, — хрипло сообщил мне над ухом. — Прям ходячая безопасность.              — Отвали, — процедила я, вырывая руку, хотя без него бы я уже лежала мордой в ступеньках.              — Я только «аккуратнее» услышал, а дальше пошёл экшен, — пробормотал он.              Я злобно выдохнула, заправила волосы за ухо и поползла дальше вверх.              «Спасибо, сама справлюсь».              На третьем этаже ввалилась в комнату, сразу толкнув дверь шире. Жара снова ударила в лицо.              — Всё, — сказала я, ставя точку на сегодняшнем дне. — Спокойной ночи… Или утра. Пофиг.              Даже не посмотрев на него, быстро скинула одежду, нырнула под одеяло и уткнулась взглядом в стену. Холодный воздух из маленького приоткрытого окна охлаждал щёку.              За моей спиной раздался тяжёлый вздох, затем — звук, как Саша стягивал худи, джинсы, оставаясь в футболке. Матрас немного просел, когда он сел с другой стороны. Посидел минуту или две, дышал медленно и тяжело.              — Ну да, — буркнул он. — Ясно.              Я сильнее вжалась лицом в подушку, а Саша лёг на самом краю. Между нами оставил полметра жара, обиды и всего того, что мы друг другу высказали.