Глава 11
5 февраля 2026 г., 09:00
Раза три я просыпалась от невозможной духоты. Морозный воздух из приоткрытого окошка не спасал. Я стянула с себя майку, оставшись в трусах и лифчике.
А вот Саша спал как солдат в окопе: на своей стороне, сжато, напряжённо, будто каждый вдох — под контролем. По его лбу скатывались тоненькие капельки пота, но он не просыпался. Видимо, смены в «Пятёрочке», дедушкина канализация, эта вписка, ночь в машине и наши бесконечные ссоры — утомили его до состояния анабиоза.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё медленно сжимается в узел.
«Ни одного движения навстречу. Ни малейшего порыва. Даже во сне он выстроил между нами стену».
И я вдруг очень чётко поняла: «Если я его сейчас разбужу — мне придётся снова смотреть ему в глаза. Эти злые, измотанные глаза. Придётся снова говорить или, что хуже, молчать. И снова держать этот чёртов ком в груди».
А у меня просто… не было сил. Я была как выжатая тряпка, которой нужно было хотя бы пару часов одиночества, чтобы перестать дрожать внутри.
«Кроме того… Он же спит в тепле, безопасности, рядом», — и этого мне хватало, чтобы не метаться по дому и не думать, что он может снова уйти. Поэтому я тихо встала, оделась и спустилась вниз, прихватив с собой телефон.
На втором этаже стояла тишина — все ещё спали. Я добралась до ванной и кое-как попыталась воскреснуть от невероятного недосыпа. Почти получилось — лицо стало чуть менее опухшим.
Спустилась на первый этаж — там тоже никого не было. Кухня-гостиная была завалена мусором: пустые бутылки, банки, объедки, бокалы, недоеденные салаты, что-то липкое на полу — прямо праздничный натюрморт вписки. Я поморщилась и поглядела в почти разряженный телефон. Пара пропущенных звонков от мамы и несколько сообщений с вопросами, почему я не беру трубку и как у меня дела.
Выдохнула и посмотрела на время: 10:36. Хотела набрать ей, сообщить, что жива, но взгляд зацепился за дату на экране: «Суббота, 10 декабря». И в груди щёлкнуло: «Послезавтра у Серёжи день рождения».
Последний раз мы переписывались ещё в начале года — спустя почти четырнадцать месяцев после расставания и шесть месяцев после нашей последней встречи: он поздравил меня с днём рождения. Всё было мило, вежливо. А потом — признания в том, что мы скучаем друг по другу, несмотря ни на что. И это было адски больно.
После я жила дальше, пытаясь не вспоминать прошлое, но каждый раз чувствовала, как что-то внутри меня тянется к нему. Как будто он — это дом. Тот, кто принимал меня без условий. Кто делал меня счастливой просто своей улыбкой, своими карими глазами и заразительным смехом. Я скучала по этой лёгкости, жизни с ним, радости.
С Сашей такого не было. Он всегда оставался серьёзным, хмурым и редко бывал в хорошем настроении. И почти всегда я шла первая: мириться, обнимать, просить прикосновений. Это выматывало. Мне так не хотелось быть сильной и делать этот первый шаг. Просто хотелось, чтобы он сам подходил и обнимал меня — без вздохов, сарказма, нотаций и просьб о ласке.
С Серёжей так и было. Он был уверенным, знал, чего хочет. Он обнимал первым, целовал, доводил меня до слёз от счастья, а не от криков и нравоучений.
Я зажмурилась, пытаясь отогнать навязчивые мысли о прошлой любви, потом выдохнула и быстро набрала маме сообщение о том, что я в порядке и позвоню ей позже. Развернулась в сторону кухни, взгляд скользнул по тотальному разгромному пейзажу.
«Срочно нужно чем-то занять руки, чтобы не утонуть в этой липкой каше из сожалений и воспоминаний».
Нашла большой мусорный пакет и начала методично сгребать остатки с островка, стола и столешницы. Всё, что ребята не доели, я свалила в одну огромную тарелку: «Вдруг кому-то захочется "завтрака туриста"?» Засунула в холодильник. Хотя, глядя на его битком набитое содержимое, казалось, что этим объедкам уже ничего не светит. Но привычка к экономии, которую во мне так старательно воспитывал Саша, сработала автоматически. Даже если еда заветрилась — выкидывать? Да вы что.
Дома наш холодильник вообще чаще выглядел как витрина минимализма: один помидор, полбатона и немного грусти. Так что я почти с материнской заботой укрыла остатки вчерашнего пиршества в недрах чужого холодильника.
Затем перешла к стаканам, тарелкам, контейнерам от шашлыка на веранде и шампурам. Всё это потащила на кухню, засучила рукава и встала у раковины. Мыть посуду за кучей малознакомых людей — это уж точно была не я. Вернее, не прежняя я. Но я делала это просто, чтобы занять себя. А ещё — может, если бы я вымыла тут всё до блеска, Антон смягчился бы и не смотрел на нас с Сашей, как на главных нарушителей веселья. Поэтому я добровольно заделалась посудомоем-волонтёром.
Почти закончив, я качалась на месте, мысленно проигрывая в голове вчерашний плейлист, как вдруг за спиной раздался хриплый, недовольный голос.
— Ты чего, мать, с ума сошла? — буркнула Света, потирая глаза. — Ты что, решила всю хату перемыть?
Я обернулась так резко, что чуть не выронила в раковину последний грязный стакан. Подруга выглядела помятой после вписки — причём помятой хуже, чем я после бессонной ночи. К её виду явно добавилось похмелье, судя по тому, как она щурилась на свет.
— Да мне не спится, — неловко усмехнулась я.
Наш ночной разговор всё ещё висел внутри тяжёлым грузом, но, казалось, Свете было абсолютно всё равно.
— А где ты устроилась? — спросила она и, не дожидаясь ответа, сразу продолжила: — И где Саня вообще? Уехал или так и сидит в тачке? — прошла к окну, чтобы убедиться, что его машина всё ещё стоит во дворе.
— Я в половине шестого утра вытащила его, — начала я. — Нашла комнату на третьем этаже…
— Погоди, — перебила она, подняв руку. — Он что, прям добровольно с тобой пошёл?
Я хмыкнула и отключила воду.
— Ну… как. Пришлось надавить, потом пошёл.
Света закатила глаза и сложила руки на груди, прислонившись к кухонному гарнитуру.
— А когда я его звала, он не пошёл, — фыркнула она.
У меня в груди что-то дёрнулось, словно маленький холодный коготь. И из меня сразу же вылетело:
— Ты ходила к нему? — в горле вдруг пересохло. — Зачем?
Она зевнула, потёрла щёку и выдала:
— В смысле «зачем»? — недоумённо посмотрела на меня. — Ты ушла, а он свалил, делая вид, что ему похер. Ну и что мне — смотреть, как он там замерзает, что ли?
Смесь благодарности и острой обиды дрогнули внутри.
— И… что ты ему сказала? — выдохнула я, стараясь звучать спокойно, хотя сердце забилось чаще.
Света фыркнула и села за стол, подтянув ногу к груди:
— Да что-что. Подошла и говорю: «Ты охуел?»
Я чуть поперхнулась воздухом.
— Свет…
— А что? — пожала плечом. — Он так сидел… в темноте, весь мрачный, как будто реально решил там умереть. Ну я и сказала ему: «Ты замёрзнешь к чертям, давай в дом».
Я молча слушала, ощущая, как внутри что-то натягивается, как струна.
— Сказала, что никто на него не злится, — продолжила она. — Что Антон сам виноват, что рот открывал. И что правильно он ему сказал заткнуться — надо было и пораньше, вообще-то.
«Он прав был», — слова впились в меня, как ледяные иглы. Я стиснула зубы, но промолчала.
— А ещё сказала, что ты дура, — добавила она. — Дура, которая его не ценит.
В груди болезненно свело. Я невольно отвернулась к раковине.
— И что… — мой голос прозвучал тихо. — Что он ответил?
— Ну-у-у… — протянула она. — Он только буркнул: «Я тут посижу» и отвернулся.
— Больше ничего?
— Ага, конечно, — хмыкнула Света. — Сейчас бы он мне тут душу изливал. Мы же с ним знакомы день. Максимум, что он выдал, это: «Оле нормально. Вот пусть и будет там одна». И ещё какое-то «я не полезу», или «мне не надо», или… Короче, бубнил своё.
У меня внутри всё опускалось, а Света продолжала:
— Ну я ему сказала: «Ты парень её или кто вообще? Она там сидит, а ты здесь играешься в ледяного титана».
— И?
— И он мне: «Не твоё дело». Короче, я поняла, что глухарь он тот ещё, махнула рукой и пошла спать с Алёной, — лениво потянулась, почесала затылок. — Но выглядел он, скажу тебе честно… Как будто ему в грудь кирпич воткнули. Морда каменная, но глаза… короче, там намешано всего. Я дальше копать не стала, а то он бы меня в сугроб закопал.
Я моргнула несколько раз от такого её психологического разбора личности Миронова. Света всегда была больше похожа на какую-то пацанку, чем на умную подружку. Но в процессе учёбы и разговоров с ней я всё больше убеждалась, какая же она всё-таки бывает мудрая… Иногда.
А тем временем в голове пульсировало: «Он… всё-таки сидел там не потому, что злился на меня? И не потому, что хотел наказать? Он… просто не мог вернуться? Или не знал, как?..»
Подруга хлопнула ладонью по столу.
— Но! — подняла палец. — Раз он пошёл с тобой, когда ты пришла, значит, я ему мозги всё-таки промыла. Хоть чуть-чуть.
Я хмыкнула:
— Ну… возможно. Если бы не ты, он бы там до весны сидел. Или пока не одубел.
Света заложила руку за голову и ухмыльнулась:
— Конечно! Кто, если не я? Психотерапевт-сваха-экзорцист.
Я громко фыркнула, а она зевнула:
— Вы оба конченые, конечно… Устроили тут Дом-2.
Я улыбнулась ей, хоть внутри всё ещё болело.
— Спасибо, Свет.
— Да ладно, — отмахнулась. — Ты завтракала?
— Нет. Думала подождать, пока хоть кто-нибудь ещё вылезет.
— Ну вот, я тут. Давай кофейку бахнем, — встала с лавки и направилась в сторону чайника. — А то сомневаюсь, что у Тохи что-то осталось из еды...
— Осталось ещё как, — уверенно заявила я, кивая в сторону холодильника. — Открой его. Там можно ещё пару вписок закатить.
Света, не особо надеясь, подошла, открыла дверцу — и её брови тут же поползли вверх.
— Ого… Да тут реально можно вторую вписку замутить, — хмыкнула она и захлопнула холодильник. — Хотя есть что-то пока не хочется. У меня желудок ещё тусуется где-то в аду.
Я кивнула и прошла к креслу перед камином, уставшая от мытья посуды, но довольная собой.
— А ты чего вообще встала? — спросила я, плюхнувшись. — Все спят ещё, а ты уже бодрячком.
Подруга схватила тряпку и стала тщательно вытирать что-то липкое на столе.
— Я всегда так. Утром хожу в зал.
Я чуть не прыснула. Удивилась — честно. Никогда бы не подумала, что Света — человек спортзалов. При всей её любви к еде, куреву и мату казалось, что она максимум гуляет быстрым шагом до магазина за пивом. Но я тактично удержалась от иронии, только сказала:
— Молодец. Я вот на физру с трудом хожу. Это прям подвиг.
Она хмыкнула:
— Да я тоже после зала могу втащить три эклера и литр колы. Баланс, как говорится.
Я рассмеялась ей в ответ. Она закончила с протиркой стола и подошла к холодильнику, достала хлеб, колбасу, сыр, молоко. Налила и поставила чайник.
Позавтракали мы на удивление мирно. Растворимый кофе, конечно, не предел мечтаний, но в этот момент он казался божественным. Я залила себе в кружку побольше молока — хотелось чего-то мягкого и тёплого. Света, наоборот, сделала себе чёрный, крепкий, как будто собиралась не проснуться, а воскреснуть. Поели просто бутерброды с колбасой и сыром.
Потом вышли на веранду покурить, накинув куртки. Выдыхали дым в утреннюю тишину.
Во дворе было по-зимнему безмолвно. Всё вокруг укрылось сугробами: снег лежал плотным одеялом на кустах, дорожках, заборе. Я наконец смогла рассмотреть сад при свете дня: в углу были облезлые качели, чуть дальше висел гамак, сильно провисший под тяжестью снега, а за деревьями я заметила нечто, напоминающее заброшенный курятник. Наверное, когда-то он был с курами и петухами, а теперь стоял никому не нужный, покрытый инеем и временем. За забором возвышались высокие сосны. Они неспешно покачивались на ветру, словно лениво переговаривались между собой.
Мы молчали — просто сидели с сигаретами и дышали этим свежим, почти лечебным воздухом. Было неожиданно спокойно. Ни разговоров, ни сплетен, ни драм — только снег, сигареты и утро.
Когда вернулись в дом, Света сняла куртку и поднялась на второй этаж. Я слышала, как скрипнули ступени, как хлопнула дверь, и всё — полная тишина. Сама же упала на широкий диван перед камином и вытянула ноги. Всё тело снова налилось усталостью, несмотря на кофе и мини-прогулку на веранде.
Взяла телефон, разблокировала и просто начала бездумно листать ленту «ВКонтакте». Новости, репосты, мемы, фотки со вчерашней вписки. Всё пролетало мимо глаз, не задерживаясь в голове.
Не знаю зачем, но палец сам потянулся в поиск и я написала его имя: Сергей Нагимов.
Я давно к нему не заходила — пыталась забыть, не тревожить себя, не будить чувства. И даже сейчас, когда нажала на его профиль, мне казалось, будто я совершаю что-то запретное, почти как измену — Саше и себе.
Страница загрузилась. Всё было знакомое и одновременно уже чужое. Новая фотография — она сразу бросилась в глаза. Серёжа стоял на фоне техникума, плечом к плечу с каким-то другом, и улыбался. Не так, как улыбался Саша — будто его заставляли. Не так, как Лёша или Антон — широко и на все зубы. А так… сдержанно, по-мужски. Улыбкой, которая почему-то всегда согревала.
Серёжа был всё такой же высокий, с копной тёмных волос, ямочками на щеках, в которые я когда-то утыкалась носом, когда он обнимал меня. Он стал не такой худой, каким я видела его в последний раз больше года назад, но всё такой же красивый.
«Может, снова пошёл в бассейн? Он ведь в девятом плавал. Или просто начал ходить в спортзал?»
Я пролистала остальные фотографии. Девушек рядом с ним не было. Никаких романтических намёков. И, конечно, ни одной нашей с ним совместной фотки — он удалил их давно, как и я. Тогда казалось, что это поможет всё отпустить. Не получилось.
Свернула «ВКонтакте» и открыла галерею. Общих фотографий с Сашей у нас было немного — он вообще не любил фотографироваться. Почти все они были селфи. И ни одну из них я так и не выложила. Потому что на всех этих фото я вечно дурачилась, кривлялась, лишь бы заставить его улыбнуться.
Полистала вверх — дальше, глубже. Там, среди старых фотографий, всё-таки осталась одна — мы с Серёжей на фоне Чкаловской лестницы в сентябре 2014-го. Я только недавно переехала в Нижний и поступила в десятый. Мы стояли, прижавшись друг к другу. Он держал телефон, я смеялась. У нас были одинаковые искренние улыбки, полные чего-то очень светлого.
«Он тогда целовал меня прямо на этой лестнице. Помню, как сильно билось моё сердце, когда он держал меня за руку. Всё казалось таким… потрясающим».
Перевернулась на бок, прижала телефон к груди и закрыла глаза.
Мне так остро захотелось обратно — туда, в те дни, когда всё было легче. Когда я только начинала учиться жить в этом городе. Когда Серёжа был рядом, даже на расстоянии, даже в другом городе… когда я была совсем другой.
«Послезавтра у него день рождения», — снова вспомнила я. И решила: «Поздравлю. Обязательно поздравлю».
Предавшись тёплым воспоминаниям о прошлом, я незаметно для себя уснула — с тихой улыбкой на губах.
***
Проснулась, кажется, через час, когда в гостиную начали неспешно спускаться люди со второго этажа. Их «неспешность» при этом была совсем не бесшумной — никто особенно не пытался быть осторожным. Похоже, они даже не заметили, что я спала, громко оповестив о своём присутствии и окончательно выдернув меня из сна. Я приподнялась, потёрла глаза, ещё не до конца осознав, где нахожусь. — О, доброе утро, Оль, — весело бросил Лёша. — Доброе, — прохрипела я, пытаясь изобразить улыбку. Антон спустился следом — помятый, но бодрее, чем можно было ожидать после такой ночи. Вид у него был примерно как у побитой собаки. Он остановился у лестницы, моргнул на меня и хрипло спросил: — Ты… что тут делаешь? Меня моментально перекосило внутри. Горло сжалось. «Что тут делаешь» — прозвучало будто: «Ты какого хрена вообще в моём доме после вчерашнего?» Я открыла рот, не зная, что сказать, но Антон, кажется, сам понял, что сказал как-то странно, и быстро махнул рукой: — В смысле… ты тут что, спала на этом диване? Я облегчённо выдохнула. — Да не-е-ет… — протянула, пытаясь включить мозги. — Я нашла комнату на третьем этаже. Но там… жарко. Очень. Я не хочу туда возвращаться. — А, это из-за трубы, — кивнул Антон. — Там же каминная проходит, вот и греет. Но сейчас уже остыло, можешь подняться — не сваришься. Я кивнула, не особо уверенная, что хочу снова оказаться в той комнате, где Саша до сих пор, возможно, лежал поверх одеяла. Лёша тем временем бухнулся в соседнее кресло, подтянув колени. — А Саня где? — поинтересовался он. — Спит ещё, кажется, — пробормотала я. — На третьем этаже. И тут Антон вдруг оглядел кухню-гостиную, стол… и нахмурился. — А кто… — обвёл рукой весь идеально вычищенный периметр, — кто тут убирался? У меня вспыхнули уши. Хотелось провалиться под ковёр. — Эм… я, — попыталась сказать непринуждённо, но вышло так, словно признавалась в убийстве. — Просто… посуду помыла. И мусор собрала. Антон покачал головой: — В смысле «посуду помыла»? — он ткнул в сторону кухни. — В прямом… — смутилась я. Парни переглянулись. Антон поднял бровь: — Ну, в посудомойку же закинула? Я на секунду зависла: — Тут… есть посудомойка? Антон подошёл к шкафчику, дёрнул дверцу вниз. Она плавно раскрылась, издеваясь надо мной своим идеальным механизмом. «То есть можно было просто тупо сложить всё туда и нажать кнопку?» Я приложила ладонь ко лбу: — Боже… серьёзно?.. Антон громко засмеялся, а Лёша поддержал его. Смех был добрый, не издевательский, но мне всё равно хотелось умереть. Я махнула рукой: — Это… считается моим извинением за вчерашнее. Антон перестал смеяться и насупился: — За что? — За Сашу, — поёрзала на диване. — За то, что он вчера себя грубо повёл. Я… извиняюсь за него. Хозяин дома тут же отмахнулся: — Да Господи… херня всё это. Никто никому морды не бил — значит нормально. Не парься. У всех бывает. С плеч словно камень свалился. Я выдохнула почти с благодарным стоном. — Тогда… скинь мне номер карты. Я отдам деньги за вчера. За еду. За всё. Антон без сопротивления продиктовал. Я тут же перевела сумму, не давая себе времени передумать. Он глянул на уведомление на телефоне, поднял глаза и хмыкнул: — Щедро. Спасибо. — Это тебе спасибо, — тихо ответила я. — За то, что принял и не выгнал. Лёша вдруг улыбнулся: — Да вы нормальные. Забей. Я неловко фыркнула, а ребята начали суетиться с завтраком: наливали кофе, копались в холодильнике, Антон что-то жарил. Я не хотела им мешать, поэтому вышла на веранду — курить. Хотелось просто выдохнуть и снова тишины. Сидела на лавочке и разглядывала сад, докуривая свою вторую сигарету за это странное утро, как вдруг дверь дома громко щёлкнула, и на веранду вышел Лёша. В руках у него была кружка с кофе, от которого шёл густой пар. Мы слабо улыбнулись друг другу, и он сел сбоку от меня, аккуратно поставив кружку позади нас на стол. Кряхтя, как старичок, вытащил из кармана куртки сигареты, закурил и уставился вперёд — на зимний пейзаж. — Ну что, как ты? — спросил после пары молчаливых затяжек. Я фыркнула, поднося сигарету к губам: — Как будто меня танк переехал. Ужасно спать хочется. Лёша усмехнулся: — А я бодрячком. Я повернулась к нему, прищурившись: — Серьёзно? Я видела, сколько вы вчера с Антоном и Олегом в себя влили. Литры вискаря. — Это ещё мало, — пожал плечами. — Я бы сейчас даже к Кириллу Романовичу на пару сходил. Я прыснула: — Да ты просто безумец. Он хмыкнул, а я обернулась и затушила окурок в пепельнице. Возвращаться в дом не спешила. Сидела, рассматривая доски в полу на веранаде. Лёша вскоре тоже докурил, расплющил окурок и посмотрел на меня с прищуром: — А погнали в плойку? Я глянула на него с лёгким сомнением. — Ну, можно… — протянула не слишком воодушевлённо. Он тут же стал игриво настаивать: — Сейчас проснёшься! Мы в Mortal Kombat зарубимся. Самое то для пробуждения мозга — мясо, кровь, кишки. Я закатила глаза, но с улыбкой: — Тогда я за Милину. Надеру тебе зад, готовься. — Попробуй! — фыркнул он. — Я за Рептилию буду. Я уже на опыте. Лёша прихватил кружку с кофе, и мы вернулись в дом, где запах еды ещё витал в воздухе. Сели на диван перед камином, по-приятельски касаясь плечами. Он включил приставку, открыл нужную игру, и вскоре на экране уже появились знакомые бойцы. Саша так и не спускался с третьего этажа. То ли продолжал спать, то ли просто лежал и смотрел в потолок, не желая меня видеть. И я не собиралась идти к нему — боялась снова поднять то, что случилось ночью. Боялась, что любое слово снова повернёт нас в ту страшную сторону, где мы режем друг друга морально. А ещё… было стыдно. И немного тошно от того, что мыслями я была вообще не здесь. Странная штука: каждый раз, когда у нас с Сашей что-то ломалось, внутри будто открывалась маленькая дверца — и оттуда выходило прошлое. И вот сейчас, пока я сидела на диване рядом с Лёшей и играла с ним в приставку, поймала себя на том, что вспоминаю, как играла в Mortal Kombat с Серёжей — в восьмом классе, у него дома, на майских праздниках. Он тогда не поддавался, обыгрывал меня с удовольствием, а я ворчала на него, что он так жестоко обходит свою девушку. А потом мы, конечно же, целовались. И когда эти воспоминания всплыли, у меня в груди снова всё сжалось — уже в который раз. Всё это дурацкое утро на даче у одногруппника я проживала с мыслями о прошлом. В те дни, куда я, как наивная школьница, всё ещё хотела вернуться. После завтрака к нашей игре подключились Антон и Света. Мы по очереди передавали друг другу геймпады, громко подначивали, дразнились, смеялись и клялись, что сейчас точно сделаем идеальный комбо-удар. Я, наконец, чуть расслабилась — даже искренне смеялась вместе с ребятами. И, видимо, мы разошлись настолько, что наш смех долетел аж до третьего этажа, потому что на лестнице появился хмурый Саша. Он задержался в коридоре, увидев нашу компанию, экран с игрой, мой смех. И что-то в его лице чуть дёрнулось. А я… ничего ему не сказала. Ни «доброе утро», ни «как ты», ни даже дурацкого «ты проснулся?». Обида ещё тихо сидела во мне, свернувшись клубком где-то под рёбрами, и я никак не могла заставить себя переступить через неё. — О, Сань! — радостно крикнул Лёша, махая геймпадом в руке. — Здорово! Давай к нам, сейчас зарубимся всем составом! Миронов даже не сделал вид, что подумает — только коротко дёрнул головой. — Не, — хрипло и низко ответил он. Ну конечно, Саша был не про весёлые развлечения, типа игры в плойку. Его мир — это страдания: покурить на кухне, посидеть в тишине, погрузиться в свои мысли о бессмысленности всего существующего. Просто развлекаться, как нормальный человек, он давно разучился. Может, в шестом классе, а может, ещё в детском саду. Миронов вообще редко отпускал себя. Дома он обычно залипал в телефон, листая ленту новостей или смотря на YouTube какие-то видео о машинах и краш-тестах. Иногда, правда, мы вместе смотрели шоу или сериалы. И это было для него настоящим подвигом, потому что каждый раз он закатывал глаза и недовольно фыркал, словно его кто-то принуждал это делать. Лёша тем временем пожал плечами: мол, ну и хрен с тобой, брат. Света хмыкнула, но промолчала — видимо, не хотела снова устраивать наставления. Антон посмотрел на Сашу настороженно, но кивнул — мир после ночи, кажется, был восстановлен автоматически. А Миронов прошёл на кухню мимо нас, не задерживаясь ни на ком. Хотя я чувствовала, как его взгляд быстро скользнул по мне. Из графина он налил себе полный стакан, сделал пару больших глотков, поморщился и поставил стакан обратно. Я машинально перевела взгляд на экран телевизора, где Антон крушил Лёшу в игре, но ничего не видела. Внутри всё замерло в ожидании. Саша прошёл ближе к нам и посмотрел на меня. Во взгляде ни злости, ни тепла, ничего — просто прямой, тяжёлый взгляд, от которого воздух в груди стал плотнее. И вдруг коротко бросил: — Собирайся. Скоро поедем, — это был ни вопрос, ни предложение, а факт. Я догадывалась, что он не хочет пробыть здесь ещё и десяти минут. Его хватило только на то, чтобы выпить воды и убедиться, что я живая, не голая, не танцую на столе и не взрываю дом. А внутри больно и резко кольнуло, но пока я молчала, за меня, конечно же, заговорила Света. — Э-э-э, Сань, в смысле «поедем»? — возмутилась она, сев на диван ровно. — Тебя никто не выгоняет. Чего вам рваться? Он, даже не поворачивая к ней голову, сухо ответил: — Я уезжаю. Подруга нахмурилась. — Зачем? — её голос стал глуше. — Мы вообще-то думали тут ещё остаться. На сутки минимум. Миронов медленно втянул воздух носом: — Если хотите домой — поднимайтесь сейчас. Через пять минут выезжаю. Как будто он не привёз сюда трёх девчонок. Как будто никому ничего не должен. Как будто это не его проблема — кто и как будет добираться. И я, конечно, понимала, откуда такая стена: эта чёртова вписка, ссора, ночь в машине, его собственная гордость… Да и дома нас ждали голодные коты, а утром Саше вообще на смену. Но всё равно… внутри у меня что-то укололо. Видимо, остатки вчерашних чувств. — Мы никуда не поедем, — заявила Света, откидываясь на спинку дивана. — Мы с Алёнкой остаёмся. На такси завтра уедем. Саша пожал плечами, даже не посмотрел ни на кого. Резко развернулся, прошёл в прихожую и начал быстро натягивать ботинки. Куртку дёрнул так резко, что чужие куртки чуть не упали. Ни «спасибо за ночь», ни «удачи», ни «пока» — просто вышел на крыльцо и закрыл за собой дверь. Я ещё секунду сидела, глухо застыв под вот этим «он сейчас уезжает», и только затем внутри щёлкнуло: «Сумка!» — Блин, — выдохнула и вскочила. Лёша вдруг подался следом, словно хотел предложить что-то, но передумал. Я метнулась к лестнице, пролетая ступеньки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. На третьем этаже моя сумка лежала там, где я её бросила ночью: у стены, на прикроватной тумбочке. Схватила её и спустилась вниз — почти бегом. На ходу застегнула молнию на куртке, натянула сапоги, пытаясь не упасть и не выглядеть полной идиоткой. — Ну… — вдохнула. — До понедельника. Лёша добродушно улыбнулся: — Пока, Оль. Антон коротко кивнул, снова увлечённый геймпадом. Света махнула рукой, хмуро глядя в сторону двери: — Держись там с этим психом. Я слабо улыбнулась и вышла на крыльцо. Саша стоял у заведённой машины, прислонившись к двери, курил. Не повернул головы — только бросил на меня короткий, тусклый взгляд из-под капюшона. Ничего не сказал — разумеется. Я прошла по утоптанному снегу обошла машину и забралась внутрь. В салоне было холодно — печка еле работала. Стёкла слегка запотели, пластик панели был ледяным. Я прижала сумку к ногам и обхватила колени ладонями. Хотелось закатить глаза, сказать что-то колкое, но внутри было только утомлённое пустое эхо. Через стекло краем глаза видела, как Саша докуривает сигарету. Потом окурок полетел в снег. Миронов выдохнул пар, стянул капюшон и сел в машину, тихо хлопнув дверью. Завёл мотор и мы начали выруливать из узкого, заставленного машинами проезда. Я смотрела вперёд, на дорогу, подсознательно подбирая слова, которые хотелось бы сказать вслух: «И что? Сейчас мы будем делать вид, что всё нормально? Или что нас не разорвало ночью на куски? Или что я не устала до смерти от этого постоянного хождения по стеклу?» Но я молчала. Потому что… достало — настолько, что говорить не было сил. — Ты… помнишь дорогу? — выдохнула только. — Или включить навигатор? Он даже не посмотрел. — Помню. Мы выехали из посёлка. Снег хрустел под колёсами, мотор громко гудел, а печка продолжала стараться, делая воздух лишь чуть теплее, чем в холодильнике. Тишина в салоне была такой плотной, что хотелось её разрезать ножом. Я не выдержала и ткнула кнопку радио. Какой-то попсовый трек потёк из динамиков. Уставилась в окно: голые ветки деревьев, серое небо, редкие машины. Всё размывалось в сонной зимней белизне. А Саша… просто ехал, замкнувшись в себе, вцепившись в руль. Челюсть сжата, плечи подняты. Сейчас он был весь, как панцирь. Минуты текли, дорога мерцала, радио бубнило, и усталость победила. Почувствовала, как глаза закрываются сами собой, несмотря на попытки держаться бодрой. Голова чуть качнулась. И всё, радио стало фоном, машина — колыбелью. И я просто выключилась.***
— Оль… эй. Мы приехали, — хриплый голос Саши. Я моргнула, отлипая от стекла. Глаза резанул свет двора, голова гудела. Почувствовала его руку у себя на плече. — А? — пролепетала я. — Просыпайся, — повторил он чуть громче и убрал руку. Я сонно кивнула. — Угу. Сейчас… Миронов выдохнул через нос, отстегнул ремень и вышел из машины. Я потёрла глаза кулаком, ощутила, как щёки горят от сна и холода вперемешку, и тоже вылезла наружу. Мы вошли в привычный подъезд, с запахом сырости, краски и чужих обедов. Молча поднялись на третий этаж. Ключи у Саши звякнули, и дверь открылась. Нас с порога оглушили жалобные крики — три голодных кошки бросились к ногам. — Блин… — простонала я, скидывая сапоги. — Несчастные… Миронов закрыл за нами дверь и стянул куртку резким движением. Коты, не обращая на него внимания, облепили меня по кругу, толкаясь мордами. — Надо было им еды оставить… — начала я. И тут же въехало, как по лбу: «Я должна была это сделать. Я». Внутри всё сжалось от этой злой, внезапной вины. Саша жёстко фыркнул: — Ты же очень хотела на вписку. Вот и поехали. Внутри противно защемило. Но я сжала зубы и пропустила это мимо ушей: сейчас я была слишком злая, слишком виноватая и слишком уставшая, чтобы снова начинать очередную ссору. Бросила сумку у стены, сняла куртку и направилась в кухню. «Он прав… чёрт бы его побрал… но всё равно бесит». Открыла пакет с кормом, начала сыпать, чувствуя, как внутри всё бурлит: и злость на себя, и раздражение на него, и облегчение, что мы вообще доехали. Саша тем временем ушёл в гостиную, не сказав ни слова. Когда проходила мимо дверного проёма, остановилась на секунду, не глядя на него прямо: — Я… в душ пойду, если что. Он сидел на диване, уткнувшись в телефон, ещё в своём внутреннем бункере. Поднял глаза лишь на долю секунды и тихо буркнул: — Делай что хочешь. Я шумно выдохнула и пошла в ванную. «Ну что ж. Хоть кто-то в этом доме доволен — эти пушистые предатели». Горячая вода ударила по плечам, и я закрыла глаза, подставив лицо под струю, и вода стекала по вискам, по подбородку, по груди — смывая остатки ночи, этой дурацкой вписки, холод машины, в которой Саша лежал, словно и правда готов был в ней умереть, лишь бы не зайти ко мне. «Смывайся. Всё. Уходи». Провела ладонями по лицу, пытаясь стереть себя до чистого листа. «Пусть теперь он сам сделает первый шаг. Пусть он. Не я». Потому что я больше не могла. Я делала этот шаг уже сотню раз — к нему, навстречу его злости, его молчанию, его вечному «не трогай меня». «Утром я пошла к машине — я. Я вытащила его оттуда — я. Я просила — я. Он — просто сидел, как стена». И сейчас мне хотелось хотя бы маленького… жеста, чтобы он подошёл, сказал: «Прости» или хотя бы просто снова коснулся. А я устала. Господи, как же я устала. Пена стекала с плеч, унося с души что-то тяжёлое, но не до конца. В груди всё равно оставался тугой, обиженный ком. И вдруг снова всплыло: Серёжа. Я прислонилась лбом к прохладной плитке. «В девятом классе я тоже не умела разговаривать…» Тогда я не умела ничего проговаривать — ни свои страхи, стеснение, переживания. Зато он умел. Серёжа всегда вытаскивал меня — из молчания, обид, даже из самой себя. Он разговаривал, говорил вслух о том, что чувствует — о «нас», о том, что не так, о том, что так. Мы проживали всё вместе. А с Сашей… почти никогда. Он всегда копил, замыкался, сжимался, как кулак, и держал до последнего. А потом — когда уже не мог удерживать — срывался, как резкий ураган, который сносил всё: и мои слова, и мои чувства, и моё «я люблю тебя». «И опять — я виновата, мне надо терпеть, мне нужно первой сгладить острые углы». Один и тот же сценарий. Один и тот же конец. «После душа я выйду — и что? Опять улыбнуться? Опять быть сильной и понимающей? Опять нести весь этот хрупкий мирок на плечах, чтобы он не развалился? Я устала быть той, кто всегда идёт навстречу». Потянулась к выключателю, и вода стихла. Вытерлась, на ходу накидывая полотенце на голову, и посмотрела на своё отражение. Глаза — покрасневшие, скулы — напряжённые, плечи — опущенные. «Ну что, пойдёшь опять первая? А нужно ли это вообще?» Тяжело выдохнула. «К чёрту. Не сейчас. Пока не могу». Вышла из ванной, прошла в комнату, быстро переоделась в старую майку и свободные шорты, оставив тюрбан на голове. Потом прошагала мимо гостиной, и краем глаза увидела Сашу: лежал на диване, тот же серый, бетонный профиль, тот же телефон в руках, в который он смотрел. «Хотя бы не сбежал куда-нибудь снова». Я прошла в кухню. Коты развалились каждый на своём посту. Мёд — валялся на полу звездой. Нефть — как всегда, величественно, на подоконнике. Виски — сидел на стуле, но при каждом моём движении пытался забраться на стол. — Виски, блин, нельзя, — устало буркнула, убирая его лапы со стола. Достала макароны, сосиски, включила плиту. Кинула их в кипяток. «Он же точно голодный… Он же со вчера ничего не ел… Может, если почувствует запах, выйдет?..» Даже поймала себя на том, что задержала дыхание, прислушиваясь: «Не встал ли с дивана?» Нет. Саша не приходил. Обречённо выдохнула, сдвинула кастрюлю с плиты, вылила воду и накидала обед на две тарелки. Стояла так пару секунд, глядя на пустую кухню, на довольных котов, на пар над тарелками. «И чего я жду? Он же туда прирос, к своему дивану, к своей злости…» Вытерла руки полотенцем и пошла в гостиную. Саша валялся там же и в той же позе. Я сжала зубы, подавляя злость, заставляя голос звучать ровно: — Иди есть, — это был не вопрос и даже не просьба. Прямо приказ, словно я — не его девушка, а бессменный командир этого дохлого, вымотанного отряда под названием «мы». Миронов медленно поднял глаза и прямо посмотрел на меня. Пауза тянулась слишком долго. Я уже почувствовала, как у меня внутри начинает подниматься горячая волна раздражения. «Ну скажи ты хоть что-нибудь, ну сделай что-нибудь…» И вдруг он коротко кивнул. — Сейчас приду. Я нервно выдохнула и развернулась. «Конечно. Конечно, только потому что я сказала. Сам он не сообразит встать. Сам он никогда ничего не делает первым. Всегда я». Пошла на кухню, топая по линолеуму, и подумала, что иногда хочется быть котом. Просто лечь на пол рядом с Мёдом и сделать вид, что меня в этой реальности больше нет. Села за стол и ткнула вилкой в макароны, но у меня не было ни грамма аппетита. Более того — от запаха сосисок внутри что-то неприятно шевелилось. Саша тихо вошёл, словно не хотел, чтобы я услышала его шаги… или наоборот, хотел, чтобы я не заметила его присутствия вообще. Лицо у него было такое же, как последние два часа: серое, закрытое, непроницаемое. Подошёл к столу, чуть замедлился, выбирая — сесть рядом или напротив, — и в итоге сел напротив, чтобы между нами был стол — идеальная символическая граница. Склонился над тарелкой, взял вилку… и снова молчал. А мой собственный ком в горле стал уже колючим. — Меня бесит, что ты молчишь, — выдохнула. — Скажи уже хоть что-нибудь. Он поднял глаза. Взгляд был плоским, тусклым, как у человека, который давно не спал, не ел и не хотел ни того, ни другого. Повернул вилку между пальцами и низко сказал: — Что ты хочешь услышать-то? «О Боже, как будто я здесь с анкетой». Сжала вилку так, что она чуть не согнулась: — Например, что мы ещё вместе. Что мы… — сглотнула злость, чтобы голос не сорвался, — что мы способны говорить друг с другом, а не жить теперь как два обиженных соседа в одной квартире. — Говорить? — усмехнулся без улыбки. — Серьёзно? После того, как ты утром вытащила меня из тачки, довела до кровати… и спиной повернулась? Я застыла, потом медленно подняла глаза. — Я не хотела разговаривать, — честно ответила. — Мне было плохо. Я… не могла. Саша покачал головой и уткнулся взглядом в стол. — А я, значит, должен был, да? — чуть наклонил голову. — Не перекручивай. Он поднял глаза — в них было что-то болезненное и упрямое. — А что мне думать? Я реально… — сжал челюсть, — думал, что мы нормально поговорим. А ты легла спать — и всё. Как будто вообще похуй. У меня внутри что-то резко оборвалось. — Не похуй, — резко выдала. — И тебе это прекрасно известно. Он откинулся на спинку стула. — С утра выглядело иначе. Вот тут меня дёрнуло. — Ты про что? Миронов глухо выдохнул: — Про то, как ты сидела там, ржала со своими дружками, как будто тебе вообще норм, а я — хуй без роду. И с Лёхой практически обнималась… — Я?! — чуть не стукнула вилкой по столу. — Я никого не обнимала! Ты с ума сошёл? — Ага, видел, как ты смеёшься, как у тебя всё охуенно. Я на секунду заткнулась, но потом злость вспомнила, что её никто не отменял. — Пока ты дрых, — чётко проговаривала слово за словом, — я перемыла всю посуду в доме. За всех. Потому что мне было стыдно за нас. И перевела Антону деньги за двоих — как извинение. А ты? Тебе вообще плевать на всё это было! Он резко вскинул голову. — Я тебя просил за меня платить? — Ты вообще ничего не просишь! — сорвалась я. — Ты просто сидишь в своей чёртовой скорлупе и ждёшь, что мир сам к тебе приползёт! Саша наклонился вперёд, опёрся локтями о стол. — А ты? Ты же тоже не подарок, Оль. Бегаешь, всё сама делаешь, ни слова не скажешь, а потом орёшь, что я не участвую. — Потому что ты действительно не участвовал! — выпалила я. Он прищурился: — Может, потому что ты меня там не особо хотела видеть? А? Сердце больно ударилось в груди от его слов, от этого испытывающего взгляда, от этой колючей правды. А у меня просто не было ответа, потому что он, чёрт возьми, был прав. И я поняла, что если останусь здесь ещё хоть секунду — скажу что-то такое, от чего уже точно не будет пути назад. Резко сдвинула стул, он заскрипел по полу. — С тобой вообще невозможно нормально разговаривать, — поднялась, разворачиваясь к двери. Саша остался сидел, не шелохнувшись. Не сказал ни «стой», ни «давай нормально», ни даже «пошла ты». И от этого стало ещё хуже. Я вышла и пошла в комнату, сжав зубы, чтобы не расплакаться. Хлопнула дверью и только тогда позволила себе выдохнуть. Выдох сорвался на тихий, рваный всхлип. Доползла до кровати, упала лицом в подушку — и всё, что так яростно держала в себе последние сутки, прорвало. Слёзы катились быстро, горячо, словно пытались выжечь из меня всё, что накопилось — а накопилось, мать его, столько, что этим можно было бы запитать батареи целого района. Закрыла глаза, и в голове завертелся весь этот чёртов калейдоскоп последних суток. Ссора дома из-за денег, злые, унизительные фразы Саши. Вписка — где он не смотрел на меня, а только сторожил. Алкоголь, короткая свобода — и снова контроль. Антон, почти драка, мой истеричный побег. Мой крик на веранде и его тихое: «Я не тяну тебя». Света, назвавшая меня дурой — и всё равно единственная, кто пошла за ним. Серёжа — воспоминанием о том, как легко вообще может быть с человеком. Лёша — несколько минут смеха, в которых я снова стала нормальной. Сашин тяжёлый, осуждающий взгляд потом. И теперь — новая ссора. Потому что я, оказывается, слишком весело себя вела. Потому что не страдала в одиночестве, пока он хмурился на третьем этаже. Это было слишком много. Слишком много эмоций, претензий, боли, недосказанности. За одни сутки меня размотало так, что я еле дышала. «Мне хочется, чтобы это всё закончилось, но как? Чтобы закончились отношения? Или чтобы закончились ссоры? Чтобы мы снова могли… просто любить друг друга? Просто решать всё, как раньше, едой, сексом, объятиями». У меня не было ответа. «Мне слишком больно. И если так будет продолжаться… я просто не выдержу».***
Весь оставшийся день я провалялась на кровати с телефоном в руках — до самой полуночи. Бездумно смотрела видео на YouTube, надеясь, что это хоть как-то отвлечёт меня от мыслей: о Саше, о нас, о наших отношениях и о будущем, которого я уже не видела. Через закрытую дверь слышала, как Миронов помыл посуду на кухне, как несколько раз надолго выходил на балкон курить, как сходил в душ, как потом сидел в гостиной и тоже что-то смотрел на телефоне. Но ко мне так и не пришёл. А потом усталость — от недосыпа и от всей этой внутренней каши — взяла своё. Я уснула с телефоном в руках, на экране играло видео с девчонкой, которая обозревала косметику. Ближе к четырём утра я проснулась. С удивлением обнаружила, что Саша лежал рядом, отвернувшись к стене, негромко посапывал и не касался меня. Но даже этим своим молчаливым присутствием он сказал многое. Как минимум — что спать на диване оказалось неудобно. А ещё — что он всё ещё хочет быть со мной, даже несмотря на наши бесконечные ссоры. Переступив через всё своё уязвлённое, я прижалась к его тёплой, худой спине носом и обняла. Он не проснулся, и я не сказала ни слова. Просто обнимала его, зная, что через пару часов он встанет на работу. «Он снова уйдёт, и мы опять оставим всё это дерьмо между нами, как есть. На две его смены в "Пятёрочке", которую я уже ненавижу всеми фибрами души». Я не очнулась, когда Саша уходил. Он всегда старался делать это максимально тихо, чтобы не разбудить меня в мой выходной. Обычно я это ценила, но не сегодня. Сегодня я хотела, чтобы он меня разбудил. Чтобы мы хотя бы перекинулись парой слов. Чтобы напомнили друг другу: «Мы ещё вместе». Но он просто ушёл. Утро я провела в кровати, уставившись в ноутбук, где крутился первый сезон «Очень странных дел». Ближе к обеду, не досмотрев серию, я всё-таки поднялась и поплелась в кухню, захватив с собой телефон — в надежде, что Саша хотя бы черкнёт сообщение. Но нет — ни звука, ни вибрации, ни одной строчки. Мёртвая тишина, как и то, что было между нами. Захотелось заесть эту пустоту. Полезла в ящики — ни печеньки, ни шоколадки, даже засохшего мармелада не завалялось. В магазин идти казалось задачей вселенского масштаба. Поэтому я просто громко выдохнула, зашла в Google и набрала: «Рецепт кекса». Мука, яйца, масло — всё нужное нашлось. Завязала волосы в пучок, включила музыку — что-то весёлое и бодрящее, под что можно было хотя бы чуть-чуть ожить. И начала готовить под «Pompeii» Bastille и старые песни Кэти Перри. Даже напевала себе под нос. Немного отпустило. Казалось, будто я на шаг ближе к обычной жизни. К той, в которой не нужно разбираться в сломанных чувствах и молчании любимого человека. А потом внезапно заиграл Слот — «Круги на воде». Я не искала этот трек, не включала специально — он просто сам выплыл, словно знал, куда бить. «Кто-то ушёл на дно А кому-то всё равно Погрустили, а завтра забыли Будто не были, и не любили…» Меня перекосило внутри. Всё, что я гнала от себя, прорвалось. И я поняла, что больше не пеку кекс — я просто пытаюсь снова не развалиться. Пока стояла, забыв про всё на свете, сладкий запах из духовки стал приторным, почти горелым. Я подскочила, распахнула дверцу и вытащила форму — кекс по краям был подрумянен чуть больше, чем хотелось. Снизу — даже подгорел. Я вздохнула, потому что, ну конечно, даже кекс. Отломила кусочек от края — самого подгоревшего. Осторожно поднесла его к губам, пожевала, надеясь: «Может, не совсем всё испорчено?» Кекс оказался суховатым, с лёгким привкусом горелого, но в целом — вполне съедобным. Этого оказалось достаточно, чтобы у меня сжалось горло. Внутри что-то хрустнуло и сразу к глазам подступили слёзы. — Ну за что?.. Опустилась на стул, закрыла лицо ладонями и попыталась не разреветься, но получилось не очень — слёзы всё равно побежали из-за кекса, из-за тишины, из-за того, что Саша не написал, из-за всего этого дерьма, которое обрушилось на меня лавиной. Дрожащей рукой потянулась к телефону, открыла наш диалог. Долго смотрела в пустую строчку. Несколько раз набирала что-то и стирала. Потом всё-таки написала — совершенно не то, что думала и хотела: Ольга [15:18] Я тут кекс испекла Он подгорел, но вроде съедобный Будет ждать тебя на столе под полотенцем Отправила, положила телефон на стол и просто сидела, пока не пришёл ответ. Александр [15:26] Спасибо Ушла в комнату, а кекс остался ждать его под полотенцем, но я больше не ждала.
