Студентка. Часть первая. Падение

      Автобус ещё не приехал, а я уже чувствовала, словно морозный воздух проходит сквозь меня, не задерживаясь в лёгких — просто… уходит дальше, как и всё хорошее в моей жизни.              Стояла у остановки, смотрела на серую дорогу, по которой тянулись машины, и в голове билось одно-единственное: «И что дальше, Оля?»              С одной стороны был Саша — тот, кто любил меня до одури, до ярости, до моральных травм, которые мы наносили друг другу. И которого любила я — неправильно и больно.              С другой — Серёжа. В другом городе, но с невероятной поддержкой и безоговорочным принятием, которого мне так не хватало. Серёжа, который никогда не резал словами. Серёжа, которого я когда-то бросила так глупо. Серёжа, который сейчас спокойно писал мне, спрашивал, как я… Как будто мы снова те двое, что шли по Чкаловской лестнице, держась за руки и смеясь над чем попало.              А я стояла между ними. Между двумя жизнями, двумя версиями себя. Почему всё так запуталось? Почему от слов Серёжи внутри меня что-то треснуло?              «Я ведь правда чувствую себя одинокой — каждый день — рядом с человеком, который должен быть мне ближе всех».              Автобус подъехал. Я глубоко вдохнула и сделала шаг, возвращаясь в ту реальность, где всё было сложно и тяжело. Достала наушники. Включились Blue October — «Hate Me». Я уткнулась лбом в холодное стекло, и в груди медленно расползлось чувство, будто я сама себе стала врагом. Прошедшие три часа переписки с Серёжей всплыли тяжким осознанием: «А всё могло быть иначе».              «Hate me so you can finally see what’s good for you».              И я почти услышала внутри себя: «Да, ненавидь себя. Потому что ты всё испортила — и там, и там. Потому что ты не умеешь поступать правильно. Потому что ты постоянно выбираешь боль — свою или чужую».              Автобус ехал, а мне казалось, что я стою на месте.              «And with a sad heart I say bye to you and wave…»              Удар в память. Как я тогда уезжала от Серёжи. Как он стоял на перроне в зимней куртке, смотрел на меня так, будто в нём что-то умирало вместе с моим уходом. Как выдохнул с усталой усмешкой: «Просто живи нормально». А я не умела. Правда в том, что никто не разрушил мою жизнь так сильно, как я сама.              «Hate me today. Hate me tomorrow».              Я так чётко почувствовала усталость — от всей этой путаницы, от любви внутри меня, которой хватило бы на двоих, но которая каждый раз ломалась, не выдерживая ни времени, ни обстоятельств.              Слушала, как вокалист почти кричит о том, что боль — это иногда всё, что ты оставляешь после себя, и думала: «Если бы я могла начать всё сначала…» И все эти мысли странным образом начали рождать во мне что-то ещё более болезненное — именно то, что я не смогла бы никому сказать вслух. Потому что у меня всегда так: когда становится по-настоящему хреново, в голове будто открывается узкая щель, через которую начинают просачиваться строчки и рифмы, которые я не придумываю — они сами находят меня.              В голове складывалось что-то бессвязное, странное, словно написанное левшой правой рукой:                     

Ненавидь меня —

так легче дышать.

Ненавидь меня —

так проще не ждать.

                    Наморщила лоб.              «Бред какой-то», — подумала, но мысль не остановилась.                     

Живи там, где свет,

где меня уже нет,

где ни шёпот, ни след

не ранят в ответ.

                    Автобус тряхнуло, но в голове тут же слепилось новое, ещё более рваное:                     

Я приняла мираж за грааль,

верила, а это обрыв.

Внутри — застывший февраль,

впереди — только срыв.

                    «Стоп. Хватит».              Но нет — муза, эта сука, всегда приходит на запах собственных развалин.              Я уткнулась взглядом в экран телефона, и пальцы уже сами открыли заметки. Писала не думая, не подбирая слов — просто выплёвывая то, что ещё минуту назад сидело комом в горле. Строчки выходили неровные, и потом меня прорвало:                     

Скажи, что любишь меня,

скажи — и я всё сожгу.

Но от нашего огня

я больше не убегу.

                    Автобус сворачивал к моей остановке, а я всё писала:                     

Я не смогу спасти

то, что тянет меня ко дну.

Если выбор — остаться или уйти,

я уйду, разрывая струну.

                    Перечитала и нервно усмехнулась: «Господи… ну это совсем плохо. Какой-то поэтический мусорный контейнер». Но даже если это был мусор — он облегчал.              Спрятала телефон в карман и вдруг поняла, что всё это нужно перенести на бумагу — в свой скетчбук. Я всегда ненавидела заметки в телефоне — текст там какой-то плоский, мёртвый. А на бумаге он звучит иначе. Там можно черкать, рисовать, рвать строки и переписывать их так, чтобы это выглядело как хаос, а не как документ.              И в такие моменты я чувствовала себя каким-то поэтом из Золотого века, неудавшимся Пушкиным, только с кучей исписанных и перечёркнутых страниц. И почему-то именно это вдохновляло больше всего.              Зашла в подъезд, поднялась на третий этаж и отперла старую металлическую дверь. Кошки тут же хлынули мне навстречу, выпрашивая еду. Скинула куртку, разулась, почти на автопилоте насыпала им корма.              Потом прошла в комнату, схватила скетчбук и рухнула на кровать, не переодеваясь в домашнее. Открыла на середине, вытащила телефон и стала переписывать всё, что было в заметках. А потом — писать новое. Подбирала слова, перефразировала, искала правильные формулировки. Открыла переписку с Серёжей — и будто черпала из неё вдохновение, которое било по нервам, как ток.              Я писала, не останавливаясь. Всё то, что не могла сказать вслух, ложилось в строки. В каждом слове — тоска. В каждой паузе — ожидание. И так много любви к тому, кто остался где-то далеко. Любви, которую нельзя было озвучить. Нельзя было отдать.              В какой-то момент строчки сами сложились во что-то более цельное, почти готовое. Рука дрогнула, и я аккуратно вывела на странице последние:                     

Ты живи, не касаясь

моей внутренней тьмы.

Я вернусь, улыбаясь,

к нашему новому мы.

                    А чуть ниже провела ломаную линию сердцебиения, уходящую в угол страницы, словно это был мой собственный пульс, который целый день бился не туда и не о том.              Увидела законченную страницу и меня разорвало. Глаза вдруг наполнились и бесшумно пошли слёзы. Они стекали по вискам и впитывались в подушку.              Я легла на бок, укуталась пледом и просто лежала, глядя на стихи. На тумбочке стояла моя белая кружка с совой — чай в ней уже давно остыл. Я заварила его, когда почувствовала, что силы на исходе, но стоило вернуться к скетчбуку — слова снова хлынули.              Пока на фоне из телефона играла Земфира с песней «П.М.М.Л.», я уснула. Кошки уютно свернулись где-то у ног, охраняя мой сон, в котором всё наконец переставало болеть.              

***

             Я не услышала, как Саша вернулся с работы в половине двенадцатого. Обычно я просыпалась только утром, но в этот день было слишком много всего, и я очнулась от ощущения, что кто-то рядом. Приоткрыла глаза. Миронов сидел на краю кровати и в его руках были скетчбук и мой телефон. Ещё не до конца осознала, что происходит. И на секунду — всего одну, короткую, глупую секунду — я подумала, что он просто читает стихи.              Но он читал не стихи. Он читал переписку с Серёжей.              Его взгляд завис на экране, а пальцы сжались на телефоне так сильно, будто он хотел его раздавить. В глазах что-то резко потемнело, словно внутри него щёлкнуло. А потом… Саша перевёл взгляд на меня. Его брови были сдвинуты так, как я не видела уже давно. Свет из коридора падал на его каменное лицо. Он молчал, и это молчание было оглушающим.              — Ты... серьёзно? — голос прозвучал сдавленно — воздуха не хватало. — Ты полез в мой телефон?              — А хули нет? — холодно бросил он. — Там, блять, было на что посмотреть.              — Это… это не твоё, Саш! — волна злости поднималась, затапливая всё внутри. — Это мой телефон!              Он резко встал, сжимая айфон в пальцах.              — Ты вообще какого хера полез?! — меня начинало трясти. — Ты вообще… в своём уме?              — В своём, — отрезал он. — Это ты, блять, давно уже где-то не здесь.              — Там нет ничего такого, — голос дрожал от злости и унижения. Я села на кровати, прижимая к себе плед. — Я просто поздравила его с днём рождения. Просто. Поздравила. Ты делаешь из этого какую-то…              Он сухо рассмеялся.              — «Просто поздравила», да? — поднял телефон, как улику. — Это вот всё, блять, просто поздравление? На три часа? «Мне с тобой так легко», «я так скучала», «ты меня греешь» — это у тебя, блять, новый формат «с днём рождения»?              Меня будто пощёчиной огрели.              — Не надо, — выдохнула. — Мы просто поговорили. Нормально поговорили. Ты так со мной давно не разговариваешь.              — О, началось, — шагнул ближе к кровати. — Я, значит, говно, а ты — бедная несчастная, да?              — Я этого не говорила, — процедила. — Я говорю, что там нет ничего такого. Никаких признаний, фоток… НИЧЕГО. Мы просто…              — Просто, блять, — резко перебил он. — Просто сбежала с пары, чтобы ему писать. Просто неделю думала, писать или нет. Просто рассказала ему ВСЁ, что у тебя в жизни происходит. Просто вывалила ему то, что мне в глаза не говоришь. Просто, ага.              У меня в груди всё вспыхнуло.              — Я тебе говорила, Саш. Про универ, про сессию, про препода, про всё это. Но ты слушал минуту, а потом залипал в телефон или шёл курить. С ним я хотя бы не чувствовала, что разговариваю со стеной.              Он дёрнулся, словно я его ударила.              — Это я стена, а он, значит, у нас кто? — голос стал ниже. — Психолог твой личный?              — Перестань, — в ушах начинало звенеть. — Соседи услышат…              — А мне похуй! — рявкнул ещё громче. — Ты вот серьёзно сейчас? После ЭТОГО, — размахнул телефоном, — будешь мне рассказывать, что я не так смотрю, не так дышу?! Я два дня, блять, хожу, как дебил, молчу, чтобы лишний раз тебя не трогать, потому что мы только и делаем, что собачимся. Сначала на этой ёбаной вписке, где я ночевал в тачке…              — Зачем ты снова поднимаешь это?! — перебила, выкрикнув. — Мы же уже обсуждали позавчера! Я же говорила, что мне было плохо! Я только в машине тебе сказала, чтобы ты шёл в дом, это уже…              — Геройский подвиг? — криво усмехнулся. — Ты меня «спасла» и всё, с тебя достаточно. Главное — галочку поставила: не сдох же, молодец, Олечка.              — Ты не имеешь права так говорить, — у меня перехватило горло. — Я всю ночь как дура переживала, замёрз ты там или нет, жив ли ты вообще. И да, я не могла больше. Я устала.              — Устала она, — фыркнул он, бросая телефон на одеяло. — А я, значит, нихуя не устал, да? Я просто… только и делаю, что тяну всё это, — махнул рукой. — Тебя, хату, котов, тачку, свою тупую работу…              — Ты меня не тянешь! — у меня срывался голос. — Хватит говорить, будто я мешок с говном! Мне, между прочим, тоже нелегко. Я всё время боюсь, что мы вот так и будем ругаться до посинения, пока не…              — Пока ты не свалишь к тому, с кем «легко», да? — прищурился. — Который «греет» и «не осуждает».              — Я не собираюсь к нему уходить! Ты вообще слышишь, что я говорю?!              — Слышу. Ты три часа ему ныть можешь, а мне — нет. Мне ты только орёшь и стихи про ненависть пишешь.              Я дёрнулась.              — Это не про него. И не про тебя. Это про…              — Да мне уже похуй, про кого это, — зло усмехнулся. — Факт в том, что ты лежала и рыдала по другому мужику. Пока я на смене херачил, с мамками-истеричками спорил у кассы.              Я опешила и сначала даже не поняла, как он догадался, что я плакала. А потом посмотрела на подушку — там, где утыкалась лицом, темнели мокрые пятна.              — Я… я не рыдала по нему! Я рыдала, потому что мне больно, потому что запуталась…              — Да-да. Запуталась, бедная. «Я так устала, мне так тяжело, мне так плохо», — передразнил. — А мне, по-твоему, как?              — А ты мне рассказываешь? — вспыхнула. — Ты хоть раз нормально сел и сказал: «Оля, мне плохо, я боюсь, я устал»? Нет! Ты ходишь мрачный, как туча, молчишь, копишь, потом орёшь и уходишь. И всё. И я каждый раз виновата!              — Потому что ты, блять, влезаешь туда, где и так всё на соплях держится! — крикнул он. — То косметика за четыре тысячи, то вписка эта, то твои танцы под носом у каких-то долбоёбов. Я, блять, на нервах из-за тебя всё время, а ты…              — А ты меня душишь! Своими запретами, контролем, этим «не пей», «не танцуй», «не смей». Мне девятнадцать лет почти, а я как под родительским надзором! Даже хуже!              — Ты сама просила, чтобы я вас отвёз! — взорвался он. — Сама говорила: «Саша, мне с тобой спокойно». Так какого хуя теперь ноешь?!              — А как ещё?! Ты же со мной не разговариваешь! Ты молчишь два дня после вписки, делая вид, что меня нет! Как мне себя чувствовать вообще?!              Он сделал шаг вперёд, дыхание стало частым, тяжёлым.              — А ты, значит, охуенно себя повела, да? — голос стал опасно тихим. — Я спускаюсь — ты там ржёшь с этим своим Лёхой, сидишь к нему прижимаясь, играешь, улыбаешься так, как мне уже сто лет не улыбалась. И ты мне сейчас серьёзно заливаешь, что я всё придумываю?              — Да хватит всё это снова выкапывать! — заорала я. — Я к нему не прижималась! Мы просто сидели на диване, Господи! Просто играли! Хватит это уже обсуждать по второму кругу! Сколько можно возвращаться к одному и тому же?!              — Пока я всё не скажу, — рявкнул он.              Меня перекосило от этой его упёртости.              — Мне что… теперь нельзя ни с кем просто разговаривать? — с полным непониманием спросила я.              — Разговаривай, — процедил сквозь зубы. — Только, может, иногда со мной тоже? А не только с бывшим по три часа?              — Перестань! — горло сжимало. — Ты пугаешь меня, понимаешь?!              — А меня, блять, не пугает, что я сейчас читаю, как моя девушка пишет другому мужику, что ей с ним легче, чем со мной?! Вообще ни разу!              — Саш, хватит! — выдохнула я, чувствуя, что уже зашкаливаюсь. — Хватит орать, хватит драматизировать, хватит…              Он усмехнулся так, что меня передёрнуло.              — Хватит, говорит. Два дня меня игнорит, потом пишет бывшему, теперь орёт, что я «лезу не туда»…              — Потому что ты ПОЛЕЗ БЕЗ СПРОСА! — уже почти сорвала голос. — Это моё. МОЁ. Телефон, переписки, стихи — всё моё. Ты не имеешь права туда лезть, даже если тебе кажется, что что-то у нас не так… — у меня дрожали руки, сердце колотилось где-то в горле. — И вообще… — тяжело вздохнула. — Я не знаю, что мы делаем вообще. Что это сейчас. Что у нас за отношения такие, если мы каждый день как на войне? Может, правда, это уже дно. И лучше всё это закончить, чем так.              Во взгляде Саши что-то резко сместилось. Там была и ярость, и боль, и такое дикое, животное «не смей», что мне стало страшно. Он резко перевёл взгляд на тумбочку, где стояла моя белая кружка с совой. Взял её в руку.              — Закончить, значит, хочешь? — прошипел он, глядя на кружку. — Легко, да? Сначала в душу насрать, потом «закончить»…              — Саш, поставь… — начала я, но не успела.              Он развернулся и со всей силы швырнул кружку в стену — чуть выше и правее меня. Глухой удар. Звон. Осколки белой керамики с хрустом разлетелись по комнате, полу и кровати, один ударил меня по ноге. Я вздрогнула всем телом, будто по мне ударили. Прижалась лопатками к стене и смотрела на Сашу… на парня, которого я любила так, что порой самой становилось страшно. Но сейчас… сейчас я смотрела в глаза, полные чего-то, что не было просто злостью. Это было хуже… намного хуже. Там было всё сразу — боль, обида, ревность, бессилие, вина, злость на себя, злость на меня… и какая-то мрачная, опасная пустота, в которой я не видела ни одного тормоза.              И меня прошило насквозь. Накрыл страх за собственную жизнь. Буквально звериный страх, который не спрашивает логики. Он просто хватает тебя за горло и шепчет: «Ты в опасности. Беги прямо сейчас».              Саша сделал шаг вперёд и мне показалось, что он сейчас кинется на меня.              — Не подходи… — выдохнула паническим голосом.              Резко вскочила с кровати. Сердце колотилось где-то между рёбрами и горлом, я даже дышать нормально не могла. Думала, что прямо сейчас он может сорваться и ударить меня. И поэтому рванула.              Вылетела в коридор, поскользнулась на коврике, упёрлась рукой в стену. И побежала дальше — в прихожую, хватая ртом воздух. Адреналин бил так, будто меня преследовали.              А ведь это был мой парень. Мой Саша. Тот, с кем я жила. С кем спала в одной постели. С кем делила жизнь. И я бежала от него, словно спасалась.              В прихожей схватилась за дверной косяк, отдышавшись хоть немного. Голова была пустой, в груди — давящая паника.              «Это не отношения. Это ненормально. Это уже не любовь — это пиздец».              Нащупала сапоги и краем глаза увидела движение — Саша медленно вышел из комнаты. Я выпрямилась, бросив сапоги, и сделала шаг назад.              — Не подходи ко мне, — сорвалось с губ. — Не… не подходи! Ты слышишь?!              Он остановился на полшага. Лицо застыло, будто он изо всех сил сдерживал что-то внутри. Губы сжаты до белизны. В глазах — темнота и какая-то судорожная, больная растерянность, но я всё равно видела в них только угрозу.              — Оль…              — НЕ ЗОВИ МЕНЯ! — закричала. — Ты конченый… ты, блять, псих! Я больше не собираюсь оставаться здесь ни минуты! Понял? Всё! ХВАТИТ!              — Оль, нет, — голос стал тише. — Стой.              — НЕ ПОДХОДИ, — я отступила к двери, развернувшись спиной к Саше. — Я ухожу. Всё! Это конец! Я…              Но договорить не успела — он резко рванулся вперёд. Так быстро, что я даже вдохнуть не успела. Сильно и грубо схватил со спины.              — ОТПУСТИ! — заорала.              Вырывалась, а он только сильнее сжимал. Дёргалась, билась, хватала воздух, орала, как резаная. Его пальцы вцепились в плечи и под рёбра, так, что дышать стало невозможно.              — МНЕ БОЛЬНО! ОТПУСТИ! ОТПУСТИ! — заревела в голос, захлёбывалась. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! НЕНАВИЖУ!              Он сжал ещё сильнее, и мы вместе покачнулись, рухнули на пол. Саша не отпускал меня, тяжело дыша.              — Оль… нет… не уходи, — выдохнул над ухом, сорванным голосом. — Я прошу… прошу тебя… не уходи…              Я продолжала биться, но сил не оставалось.              — ОТПУСТИ МЕНЯ! — рвала его руки как могла, ногтями, локтями, всем. — ОТПУСТИ!              — Я… не… могу… — выдохнул он, вцепившись сильнее. — Не могу тебя отпустить. Не могу… не могу…              Я почувствовала, как он трясётся, как совсем сбивается дыхание. И вдруг услышала глухой, почти нечеловеческий звук. Саша… плакал. Так тихо, судорожно, словно сдерживал это всю жизнь — и теперь трещина не выдержала.              — Прости… — прижался лбом к моему плечу. — Прости меня… не уходи… я… я не знаю, что со мной… умоляю… не уходи…              У меня внутри что-то сломалось. Страх сковал так, что я едва могла дышать — он держал меня слишком крепко, и я понимала, что физически уйти не смогу. Но вместе со страхом поднялась огромная, разрывающая жалость. Я никогда не видела его слёз. И сейчас это был не злой, не колючий Миронов — это был мальчишка, который боялся, что от него уйдут.              — Саш… — тихо выдохнула сквозь собственные рыдания. — Ты меня… больно держишь…              Он чуть-чуть ослабил хватку.              — Не уходи… пожалуйста… Не уходи…