Студентка. Часть первая. Падение

      Эта ссора высосала из меня все силы, всю жизнь, а Саша всё равно держал меня.              Мы долго просидели на полу в прихожей, без слов — только наше сбивчивое дыхание, всхлипы и слёзы нарушали тишину.              Потом Саша поднял меня с пола. На руках донёс до кровати, скинул плед, на котором валялись осколки кружки. Уложил меня, укрыл одеялом и сам лёг рядом, прижавшись сзади. Я продолжала тихо плакать, пока он молчал.              Во мне всё бушевало, и я не знала, что с этим делать.              Я же ненавидела его и при этом… где-то глубоко — всё ещё чувствовала, что люблю.              А ещё я вспомнила Серёжу. Он же никогда не кричал на меня, не оскорблял, не швырял в меня вещами, не лез в телефон без спросу, не хватал за руки, не сжимал до боли, не держал меня силой. С ним я никогда не чувствовала себя заложницей.              А с Сашей — чувствовала. Он не отпускал. Он всё время держал, как будто боялся, что если ослабит хватку, я сбегу. А я боялась, что если скажу что-то не то, он снова сорвётся, что снова будет больно. Поэтому просто молча лежала, позволяя ему обнимать меня.              Удивительно, как вся эта квартира, этот маленький ад с криками, грохотом и моими сорванными голосовыми связками, остался в вакууме. Никто из соседей не возмутился, не постучал по батареям, не позвонил в дверь, не вызвал участкового.              Но я догадывалась почему. Вокруг жили одни глухие старики — такие, что, наверное, не услышали бы даже если бы потолок рухнул. Удар кружки о стену? Мои визги, кажется, на весь дом? Для них — просто часть далёкого, неразборчивого мира за стеной.              А может быть… они всё услышали. Просто никто не решился вмешаться. Потому что чужая жизнь — это закрытая дверь: никто не знает, что там внутри, никто не хочет сунуться, чтобы не оказаться втянутым в чей-то хаос.              Иногда мне кажется, что если бы кто-то тогда постучал, может, это и вправду спасло меня. Хотя, сомнительно. Зная себя в тот момент… я бы всё равно не призналась. Не сказала бы: «Да, Саша сделал мне больно». Я бы сказала ровно то, что повторяла себе до одурения: «Он же не ударил меня. Он просто швырнул кружку в стену, а не в меня. Он… он бы не сделал мне больно».              И именно это было самым страшным: как легко я находила оправдания. Будто слёзы и «прости» автоматически стирают то, что уже случилось. Но я так думала. Так убеждала себя, пока разум внутри кричал: уходи, а сердце шептало: останься. И я рвалась на части — между тем, что понимала, и тем, что любила.              

***

             Утром я проснулась раньше Саши. Мы лежали в той же позе — он обнимал меня за талию, словно теперь даже во сне не мог отпустить. Тело всё затекло. Я осторожно повернулась на спину, и Саша тут же вздрогнул.              Опустила взгляд на его руку и дыхание перехватило. Она была расцарапанная, в нескольких красных полосах, пара из которых почти до крови. Следы моих ногтей. Ночные, отчаянные попытки вырваться.              Я встретилась с его покрасневшими глазами, и сердце сжалось. Такая смесь боли и любви отражалась в его взгляде, что ещё больше меня сломало. Провела чуть дрожащими пальцами по его щеке.              — Я отойду в ванную, хорошо? — прошептала, ощущая, как болит горло после криков.              Он молча кивнул и медленно убрал руку с моего живота. Я поднялась. Всё болело — плечи, спина, рёбра. Я будто прошла через катастрофу. Но главное — мне нужно было просто… выйти, хоть на минуту.              В ванной уставилась в зеркало — лицо опухшее, взгляд потухший.              «Я не смогу собраться. Ни морально, ни физически. Не смогу накраситься, не смогу надеть что-то приличное. Не смогу поехать на пары».              Опрос у Кирилла Романовича — всё, на что вчера с таким страхом реагировали девочки, — летел к чёрту. Мне было всё равно.              Я стала машинально раздеваться. Хотелось в душ. Хоть как-то очиститься — снаружи, раз уж внутри было всё разорвано.              Когда сняла одежду и взглянула на своё отражение — меня словно окатило ледяной волной.              Синяки — на плечах, рёбрах, руках. Следы его пальцев, его силы.              Я задрожала и тут же замотала головой.              — Забудь, — прошептала. — Всё нормально. Всё прошло.              Встала под душ и позволила воде стекать по коже, словно она могла смыть не только грязь, но и ту реальность, в которой я очнулась этим утром.              Мне нужно было остаться хоть ненадолго одной, чтобы понять… что теперь делать со всем этим.              «Когда я кричала Саше, что ненавижу его — это была правда? Нет. Точно нет».              Мой разум упрямо твердил: «Ты не можешь его ненавидеть». А сердце? Оно разрывалось от противоречий, ощущая ту самую ненависть, которую я всеми силами пыталась вытолкнуть из себя.              Как… как можно одновременно любить и ненавидеть человека? Почему в нас столько эмоций, таких необъяснимых и нелогичных?              Саша довёл меня до предела, до истерики, до той самой черты, за которой уже ничего не чувствуется, кроме боли. Но одновременно с этим я почему-то стала вспоминать за что его люблю — он ведь умел быть нежным до дрожи. Его любовь, пусть и изломанная, пронизывала до костей.              Он мог сказать мне самые ужасные слова, которые только способен произнести любящий человек. Но потом… я зачем-то искала в памяти то, что он делал… то, ради чего я оставалась раньше.              Кофе с утра. Овсянка, когда я не могла есть ничего, кроме неё. Сникерс, спрятанный в сумке — просто чтобы не умерла с голоду на парах. Подвезти после универа, чтобы я не толкалась в маршрутке. Помыть мне голову, когда я была с похмелья. Поделиться последней сигаретой, хотя сам трясся от нервов. Держать мои волосы, когда меня рвало. Ставить рядом стакан воды, зная, что я буду умирать от жажды. Тащить меня на себе через полрайона, когда я подвернула ногу. Подарить скетчбук — просто потому что знал: мне надо рисовать и писать. Обнять, когда моё тело билось в истерике, когда я думала о суициде. И просто… оставаться всегда рядом. Даже когда я сама просила его уйти. Даже когда кричала, что ненавижу. Даже когда уже не...              Я долго стояла под струёй воды, обхватив плечи ладонями. Глаза щипало, но я уже не понимала, от воды ли это, или всё-таки от слёз, которые будто бы не прекращались с ночи. Всё перемешалось.              «Что теперь? Что делать? Как жить дальше?»              Ответов не было. Вообще никаких.              Я не знала, уйду ли через час, день или месяц. Не знала, смогу ли выговорить Саше хоть слово без слёз. Не знала, выдержит ли моё сердце ещё одну ночь, похожую на эту. Но знала одно: «Так больше нельзя».              И всё равно, когда подумала о том, что придётся выйти из ванной и снова увидеть его лицо, его красные глаза, его дрожащие губы… мне стало так страшно, что ноги подкосились. Потому что я одновременно боялась его — и боялась потерять. Эта двойственность разрывала меня сильнее любых криков.              А потом вдруг тихий стук в дверь. Я вздрогнула.              — Оль… — голос за дверью был сдавленный. — Ты как?..              Я успела только выдохнуть:              — Всё нормально. Я… я скоро выйду, — прозвучало так жалко, тоненько, неубедительно даже для меня самой.              Ручка дёрнулась и через секунду дверь медленно приоткрылась.              — Не входи… — выдохнула я, но поздно.              Саша уже стоял на пороге ванной и застыл, глядя прямо на фиолетовые пятна от его пальцев. Он словно обуглился изнутри. Лицо стало серым, глаза — пустыми. Он качнулся вперёд как будто сам не верил своим глазам, сделал шаг — и рухнул на колени возле бортика ванной.              — Блять… — прошептал так тихо, что я едва услышала. — Что я с тобой сделал… — закрыл лицо руками, пальцы дрожали.              Я смотрела на него и чувствовала, как сердце проваливается куда-то вниз, в тянущую пустоту и сама снова заплакала рывками.              Медленно перелезла через бортик, ступив босыми ногами на холодную плитку. Колени дрожали, но не только от страха, а от всего сразу.              Саша поднял голову — и в его глазах что-то окончательно сломалось. Я положила руки ему на плечи, и он обхватил меня за ноги, с такой отчаянной нежностью, словно я была не человеком, а последней ниточкой, удерживающей его в этом мире.              — Прости… — прижался лбом к моему животу. — Прости меня, Оль… Я… Я чудовище… Я… я же как она…              Внутри меня что-то болезненно дёрнулось — вспышка памяти ударила, как ток.                     Десятый класс. Мы на холодном полу в комнате Саши. Огромный, фиолетово-сине-розовый синяк на его руке чуть ниже локтя. Мой шёпот:              — Это что?..              Его мгновенное — почти испуганное — отдёргивание руки. Натянутый рукав. Выдох сквозь зубы:              — Забей. Мать… Половником… не фартануло попасть под руку.              Быстрая, горькая усмешка — будто он сам себя уговаривает, что это нормально. Что так и должно быть.              И я — шестнадцатилетняя — смотрю на него и не понимаю, какого чёрта в мире бывают такие матери. И как он вообще это терпит.                     И вот теперь… Фиолетовые следы уже на моём теле от его пальцев.              Я вздрогнула и Саша, почувствовав, сжал меня сильнее за ноги.              — Я, блять, такой же, — сорвался он. — ТАКОЙ ЖЕ. Я… я тебя держал… я видел, что тебе больно… и всё равно… всё равно…              Я опустилась на колени перед ним, осторожно взяла его лицо в ладони. Он был горячий, заплаканный, дышал рвано.              — Саш… — прошептала, глотая слёзы. — Ты не такой. Ты… не такой, слышишь? Ты не бил меня. Ты просто… слишком сильно держал… У меня синяки лезут от любой фигни. Всё нормально, — я врала ему и себе, но сказать правду не могла. Правда была слишком острой, она резала бы и его, и меня.              Он покачал головой, и горячие слёзы упали мне на пальцы.              — Я больше… — сглотнул, но голос сорвался. — Я больше никогда так не сделаю. Никогда. Я клянусь, Оль… Я клянусь…              — Я знаю… — погладила его щёку. — Я знаю, Саш.              Он осторожно притянул меня к себе, прижав к груди. Его расцарапанные мною руки тряслись, а сердце билось неравномерно как у загнанного зверя. Он наклонился, провёл губами по моему плечу. Скользнул ниже — к синякy на рёбрах — и едва коснулся кожи. Я вздохнула сквозь всхлип — от боли и нежности, сплетённой в одном месте. Чуть выпрямилась и медленно провела пальцами по его коротким тёмным волосам. Его губы поднялись выше — от рёбер к солнечному сплетению, к груди, к ключице. Он будто просил прощения каждым лёгким касанием. Потом добрался до шеи и задержался там, почти болезненно нежно.              У меня сдавило горло. Я обняла его, прижала к себе, ощущая, как он дрожит.              — Давай… пойдём обратно в постель, — прошептала. — Саш… пожалуйста. Я очень устала.              Он сразу кивнул. Шмыгнул носом, вытер слёзы грубым движением, как мальчишка, который боится, что его увидят слабым. Потом резко встал и взял полотенце. Обернул им мою голову и начал осторожно вытирать волосы. А я просто стояла, едва дыша.              После он взял второе полотенце, опустился передо мной на корточки и стал медленно собирать воду с моего тела — с ног, бёдер, живота, рук.              В груди сжималось и рвалось. Сердце сводило так, будто оно не выдерживало этой нежности после всего, что было.              Это был тот же самый человек, который ночью кричал, швырял кружку, хватал меня до синяков — и одновременно это был он, мой Саша.              Он ведь умел быть и таким. Странным, поломанным, опасным, но и ласковым, внимательным, трепетным. Моим любимым и разрушительным — всё в одном.              Когда он закончил, поднялся, повесил оба полотенца на крючки и протянул мне руку. Я взяла её, и он медленно вывел меня из ванной.              В комнате сразу заметила, что Саша убрал с пола плед. Осколков тоже нигде не было, но на светлых обоях осталось светло-коричневое пятно от чая, который был в кружке, когда та полетела в стену. Обои там были чуть поцарапаны. Я решила не смотреть на это, не фиксироваться, просто… сделать вид, что теперь это часть комнаты. Как будто так и было всегда.              Развернулась к шкафу, достала длинную, растянутую серую футболку. Натянула её на себя — так, чтобы ни один синяк больше не был виден. Саша стоял рядом, не отходя ни на шаг.              Я легла на кровать. Он секунду колебался, а потом тоже лёг, подвинулся… и зарылся лицом мне в шею, как ребёнок… как потерянный мальчик, который ищет место, где можно спрятаться от всего мира. Его рука легла мне на талию — не удерживая, не требуя ничего… просто бережно, робко, словно он боялся причинить вред даже дыханием.              Я подложила руку под его голову, чтобы он мог лечь мне на плечо, и стала медленно, успокаивающе водить ладонью по его спине. Он каждый раз вздрагивал, когда я касалась его головы, дышал резко, будто задыхался — от облегчения и вины одновременно.              И всё это было так неправильно, так сложно и абсолютно непонятно для простых восемнадцатилетних ребят, которые вообще не знали, как теперь жить дальше. Мы просто держались друг за друга — неизвестно зачем и почему. Но это было всё, что мы могли в этот момент: лежать в тяжёлой тишине квартиры, слушать стук двух сердец и дыхание, которое наконец медленно выравнивалось.              Саша не спрашивал, пойду ли я в универ, и я не объяснялась. В этом не было ни сил, ни смысла. Всё остальное, кроме нас двоих, просто перестало существовать. Даже кошки сидели где-то по углам.              Я провалилась в сон на какое-то время, всё ещё удерживая Сашу ладонью за спину. Его голова лежала то у меня на груди, то на плече, то снова у шеи — он никак не мог устроиться. И только спустя пару часов, когда я уже возвращалась из дремоты, поняла почему.              Он вдруг шёпотом, словно признанием, которое ему было стыдно услышать самому себе, сказал:              — Я… ненавижу свою мать.              Внутри что-то больно шевельнулось — игла под рёбра. Не смогла ничего ответить. И никакие слова тут бы не подошли — вообще. Я слишком чётко понимала, что сейчас моя роль не говорить, не давать советы, не лезть со своими анализами. Я здесь, чтобы выслушать — только выслушать.              — Я много из детства вообще не помню… — сглотнул. — Всё смазано. Но есть херня такая… моменты… которые не забудешь, хоть сдохни. А сегодня… они опять вылезли.              Саша впервые за больше чем два года нашего знакомства позволил себе раскрыть ту боль, которую не мог выразить ни одному человеку на свете. Поэтому я даже не шелохнулась — только продолжила мягко водить ладонью по его спине. Он дышал мне в шею и говорил дальше, всё тем же низким, хриплым голосом:              — Мать всегда была ёбнутой. Как граната без чеки. Никогда не знаешь, когда рванёт, — не поднимал глаз. — В шесть… первая пощёчина. За то, что суп разлил. Я даже не помню, как — просто внезапно ёбнула по лицу. Меня в сторону откинуло.              Я слегка сжала его плечо, губами коснувшись макушки, и почувствовала, как глаза начинает щипать от невозможной внутренней боли. Перед глазами вставал маленький Саша и почему-то огромная, яростная женщина на кухне их квартиры.              — В десять — скалка. Мы пельмени лепили. Один у меня кривой вышел. Я засмеялся, она начала орать, что я всё порчу, и… влупила мне по пальцам. Я потом неделю ручку держать не мог.              Его ладонь дрожала у меня на животе. Сама я старалась просто не дышать, хотя горло уже сводило.              — В двенадцать был шнур от компа. Я хотел доиграть в «Готику». Она заорала, что я задрот и дебил, выдернула шнур и пару раз вдарила им по спине. Потом бухала до ночи.              Так хотелось плакать — за него маленького, который просто хотел играть, а получил удар кабелем.              — В тринадцать… пустая бутылка из-под водки. Я болел тогда, температура сорок. Она решила, что я прогуливаю школу. Я пил воду на кухне, а она… — хрипло выдохнул. — Швырнула в меня бутылку. Попала по голове. Кровищи пиздец. В больнице зашивали.              Слёзы сами скатились по моим вискам.              — В шестнадцать — половник. Ты сама тот синяк видела. Кошек я, видите ли, вовремя не покормил.              Он ненадолго замолчал, а потом тихо, страшно тихо, сказал:              — Она всегда так делала. Орала. Била. Потом… рыдала и лезла ко мне обниматься. Целовала руки, бормотала, что «не хотела». А я как еблан верил. Каждый раз.              Я не могла не провести параллель между тем, что случилось с нами за это время. И от этого горло сжало ещё сильнее, а в груди стало больно до судороги.              — Мы жили так годами. До этого лета. Пока они с отцом не развелись. Она пыталась вернуться. Угрожала. Звонила мне. Выла в трубку, пока я был на смене. Я сначала отвечал, потом посылал, потом вообще сбрасывал. Уже три месяца не слышал её. Хуй знает, где она вообще и что с ней. Да и мне уже давно похуй… — выдохнул, уже совсем шепча. — Пусть бы вообще провалилась к чёрту, — провёл ладонью по лицу — то ли пытаясь стереть с себя эти воспоминания, то ли просто влагу с кожи.              Наверное, мне стоило сказать Саше, что не нужно так говорить о собственной матери. Что это всё-таки мама: она тебя родила, как-то воспитала, и, возможно, любит. Но была ли бы это правда? Я не знаю.              В последний год мои отношения с мамой не то чтобы испортились — они просто стали холоднее. Я перестала многое ей рассказывать, закрылась. Но при этом могла со стопроцентной уверенностью сказать: мама любит меня. Как бы сложно у нас ни складывалось, я тоже любила её.              За всю мою жизнь мама причинила мне физическую боль дважды.              Первый раз это была пощёчина — в шестом классе. Тогда, под действием подростковых гормонов, я закатила истерику: кричала, как устала от школы. И я правда была вымотана — всё своё свободное время отдавала учёбе. Почему-то в двенадцать лет мне казалось, что во всём виновата мама. Ведь это родители отправили меня в гимназию, программу которой я еле тянула, потому что учиться без троек было обязательным условием. Я так распсиховалась и прокричала ей в лицо, что это она виновата в том, что у меня нет личного времени, что я ничем не занимаюсь, кроме учёбы. А потом выкрикнула, что ненавижу её. Тогда мама и ударила меня по щеке. Не помню, чтобы это было больно, но само воспоминание осталось.              Второй раз тоже был из-за учёбы, уже в седьмом классе. Мы почти подрались. Я хотела сбежать из дома — мне было невыносимо жить в этом вакууме. Мама удерживала меня точно так же, как ночью это сделал Саша. Я брыкалась, вырывалась, а она не отпускала. Потом мы обе плакали и извинялись друг перед другом.              Со временем мама стала мягче. Она всё меньше требовала от меня успехов в учёбе, понимая, что такую нагрузку я просто не потяну. А потом вообще позволила мне записаться в команду по чирлидингу, где я могла отдавать свою энергию в танцах, а не в подростковых истериках.              С папой всё было иначе. Он никогда не бил меня. В детстве мог шлёпнуть по попе, если я капризничала, или ущипнуть — иногда больно, но это нельзя было сравнить с тем, что делала мать Саши. Папа воздействовал не ударами. Он давил иначе — морально. Его взгляд, тон, реакции всегда были холодными и безапелляционными, не оставляющими права на возражение. Он мог унизить, мог сказать, что я тупая бездарность, что единственное, на что я способна, — просто когда-нибудь выйти замуж, лишь бы не потеряться в этом мире, потому что сама ничего не добьюсь. Он никогда не повышал голоса. Он воздействовал холодом и унижением — так, что ты чувствуешь себя крошечной крупицей под взглядом огромного великана.              Всё это я хотела бы рассказать Саше. Серёжа знал об этом. Возможно, я решилась бы рассказать и Саше — позже. Но точно не в этот момент, когда моя боль была несоизмерима с его. Поэтому я просто продолжила слушать.              — Это я тебе рассказал только про те случаи, которые помню. Но в порядке вещей было… — дёрнул плечом, — влепить мне посреди недели просто потому, что день не задался.              Он весь сжимался у меня в руках, будто опасался, что если расслабится хоть на секунду, снова станет тем мальчиком, которого бьют за то, что суп разлил.              — Я теперь думаю, что эта хуйня… есть и во мне. Что я стал ею. Что я тебя держал… — сжал мою талию, но уже чуть-чуть, — и даже когда видел, что тебе больно… всё равно не отпустил.              — Саш…              — Может, это, блять, гены. Может, воздух заражён. Может, я такой же монстр, как она, — его голос сорвался, и он уткнулся лбом мне в шею, цепляясь пальцами за мою футболку.              Я гладила его по спине, а он только мелко-мелко дрожал. Обняла его крепче и чуть сдвинулась вниз, легла на бок перед ним, чтобы увидеть лицо. Его взглядом пробил мне грудь изнутри. Саша смотрел так, словно я была его единственным шансом на жизнь. И в этих голубых глазах было сразу всё: страх, стыд, какая-то детская, почти беззвучная мольба, и огромная, изломанная любовь, которую он не умел ни удержать, ни выразить нормально.              — Мне так жаль… — прошептала. — Так сильно жаль, что ты через всё это прошёл.              Он дёрнул уголком рта как-то криво, почти усмехнулся.              Саша вообще не выносил, когда его жалели. Сразу закрывался, уходил в сарказм, мог огрызнуться, сделать вид, что ему плевать. Так было всегда. Любое сочувствие он считал слабостью. Но сейчас у меня просто не было других слов.              — Это всё закончилось, — продолжила я, проводя ладонью по его щеке. — Этого больше никогда не будет. Ты уже не с ней. Она тебя не тронет. Никогда.              Коротко, нервно фыркнул.              — Опять насмотрелась своих психологических лекций? — сказал жёстко, но даже не попытался язвить дальше — просто выдохнул, сдаваясь: — Извини… я не это хотел сказать.              — Всё хорошо, — шепнула я.              Саша провёл ладонью по глазам, словно хотел выдавить из себя всё то, что накопилось за годы.              — Я знаю, — глухо произнёс. — Я знаю, что этого больше не будет.              Нажал пальцами на веки — от усталости, от злости на мир, от желания перестать плакать, потому что «мужики не плачут».              — Не будет, — повторила я. — Ты уже не тот мальчик.              Чуть улыбнулась — на секунду мелькнула идиотская мысль пошутить, что теперь он сам кого угодно на место поставит, но поняла, что здесь это неуместно, не к этой ситуации.              Саша убрал руку от глаз и прижался лбом к моему, опуская взгляд и пытаясь хоть немного выровнять дыхание. И я вдруг поняла: «Вот он — шанс. Саша открыт. Он не уходит в сарказм, не закрывается, не отворачивается». Поэтому я осторожно, почти шёпотом — чтобы не разрушить хрупкое доверие — спросила:              — Саш… а ты… — он поднял на меня глаза, а я, наоборот, опустила свои, чувствуя, как стыд подступает к горлу, но всё же договорила: — Ты пробовал хоть что-то ей сказать? Ответить? Чтобы она… ну… не трогала тебя?              Он коротко хмыкнул.              — Пробовал, — плечи напряглись. — Но ты её не видела, Оль. Она… Она долбанутая напрочь. Там пиздец башка поехавшая. С ней разговаривать — как с бешеной собакой. Никогда не знаешь, когда кинется.              Я тяжело выдохнула, а он продолжил:              — Один раз мы вообще подрались.              — Подрались? — переспросила я и в груди ёкнуло.              — Ага, — качнул головой. — Мне лет одиннадцать было. Она меня дико выбесила. Тянула из дома по магазинам, я не хотел. А она мне по затылку. Ну и… — коротко усмехнулся. — Я въебал в ответ.              — Куда? — тихо спросила я, чувствуя тяжёлый ком под рёбрами.              Он взглянул на меня, словно заранее ожидая осуждения.              — В живот, — уточнил. — И по сиськам зацепил.              — Саш…              — Не надо. Я знаю, как это звучит, — отвёл взгляд. — Она упала, начала кататься по полу и орать, будто я её ножом пырнул. Отец был дома. Мне тоже от него прилетело — не за то, что ударил, а за то, что мать до припадка довёл. Потом она ещё часов пять выла. Отец не вывез и отправил её в дурку на несколько недель.              Я тяжело выдохнула и провела пальцами по тыльной стороне его ладони, лежавшей между нами.              — А… на папу она тоже срывалась? — осторожно спросила.              — Ага. Но они только орали друг на друга, а потом она забивалась в угол и выла.              — А он не пытался… ну… тебя защитить? Оградить от этого?              Я спросила об этом, потому что у меня так было. Каждый раз, когда я ссорилась с одним из родителей, другой приходил меня утешать. В этом всегда было что-то странное. Вроде бы мама и папа почти во всём держались заодно, но не в те моменты, когда дело касалось меня. Особенно поражало, когда после ссор с мамой в мою комнату заходил папа и пытался как-то неловко проявить свою любовь.              Это всегда было мучительно, потому что, кажется, я так и не научилась любить папу так, как любят дочери своих отцов. Его унижения в мой адрес каждый раз перевешивали эти слабые попытки выдавить из себя слова тепла. Я никогда не чувствовала себя папиной дочкой или его принцессой. Чаще — обузой, непутёвой, бесполезной. Со временем просто перестала ждать от него любых попыток выразить любовь.              — Пытался, — кивнул Саша. — Когда я совсем мелкий был — меня отправляли к деду с бабкой. Я почти всё детство у них жил. Иногда на выходные приезжал к предкам. И то — потому что мать ныла, что скучает по сыну. А я, блять, как дурак ехал домой и думал: «Ну всё, теперь будет хорошо». Ага. Хуй там. Один день — она идеальная мать. Делает поделки, покупает игрушки, смеётся, — он странно усмехнулся — тепло и холодно одновременно. — В один из таких редких… нормальных дней она, кстати, те звёзды на потолок поклеила, которые ты видела у меня в комнате.              Я чуть улыбнулась — вспомнила, как он рассказывал, что под этими светящимися звёздами у него проходили кошмары, и он мечтал стать космонавтом.              — А на следующий… — выдохнул. — На следующий день у неё опять башню срывало. И всё по кругу: ор, визг, что я неблагодарный ублюдок, пощёчины, потом она падает на колени и рыдает, что любит меня.              — А папа мог… отправить её куда-нибудь? Ну… надолго, — уточнила я. — В санаторий, в клинику, чтобы ей помогли.              Саша зло, без тени улыбки фыркнул.              — Да кем она была для врачей? «Не опасная», блять, женщина. Они же не видели, что она творит. Она же никого, кроме меня, не трогала. На чужих — ноль реакции. Я для неё был как боксерская груша. Всё говно — на меня, — пожал плечами. — Батя тоже не знал половины. Точнее, я не говорил.              — Почему?              — Потому что стыдно. Я пацан, а меня мамка пиздит. Мне что, ныть что ли? Смысл? Батя всё равно вечно на работе въёбывал.              — А бабушка с дедом?..              Миронов закатил глаза.              — Ты же понимаешь… — поморщился. — Они из той эпохи, где психиатрия — это «нахуй выдумки». Для них мать всегда была просто «дура бестолковая» и «лентяйка». Типа, если бы работала, то не было бы такой хуйни.              — А она вообще когда-нибудь работала?              Он перевернулся на спину, положил руку за голову.              — При мне — нет. Но рассказывала, что в девяностые была манекенщицей в каком-то театре моды.              — Серьёзно? — я даже не скрыла удивления. — Типа моделью?              — Ага. Её прям на улице какой-то агент нашёл. Реально ходила по подиуму. Снималась в журналах. У неё даже фотки были… — криво усмехнулся. — Я их в детстве вырезал, клеил на стол, как долбоёб, и говорил, что мама у меня самая красивая, — замолчал на секунду. — А потом она встретила батю. По её словам, он её типа «украл». По факту — сказал ей сидеть дома. А у неё, видимо, всё было завязано на этой мечте про Милан, Париж, подиумы, всю эту хуйню. Ну и всё — башку ей разнесло, — выдохнул так, будто от воздуха внутри становилось только хуже. — Короче, выходит, я ей жизнь сломал. Родился — и привет. Поехала кукуха у барышни.              У меня аж дыхание перехватило. Я приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему в глаза.              — Эй… — прошептала, положив ладонь на его шею. — Ты тут вообще ни при чём. Ты был ребёнком. Ребёнком, Саш.              Он посмотрел на меня — не веря, не принимая — словно ему физически было больно слышать слова, которые не вписывались в его внутренний приговор.              — Ты её не ломал, — провела большим пальцем по его щеке. — Ты просто… появился. Это не твоя вина.              Он сжал зубы. Глаза блеснули.              — Да, конечно, — выдохнул, отворачивая взгляд в потолок. — Ты скажи ещё, что я золото, блять, а не человек.              — Ты не золото, — мягко ответила я. — И не монстр. Ты вообще не про это. Ты просто человек. Обычный. Такой же, как я.              Его пальцы еле заметно дрогнули.              — Я… — выдавил. — Иногда я думаю, что если у меня когда-нибудь будут дети… я тоже так смогу. Так же.              Я положила ладонь ему на грудь, туда, где бешено билось сердце.              — Саш, — прошептала, — ты же сам этого боишься. Значит, ты уже не такой.              Он сглотнул, осторожно сжал мою руку.              — Я просто… — его голос дрогнул. — Я не хочу быть таким. Никогда.              — Я знаю.              Прикрыл глаза, а я чувствовала — каждой клеточкой — как что-то внутри него постепенно оседает, перестаёт биться хаотично. Как будто этот разговор, каким бы он ни был тяжёлым, разорвавшим оба наших сердца, был чем-то вроде воздуха.              Саша вдруг повернулся ко мне боком и подтянулся ближе. Его лоб осторожно коснулся моего виска, а потом он придвинулся ещё ближе и буквально спрятался у меня под подбородком. Рука легла мне на талию. Я медленно обняла его за плечи. Он рвано вдохнул, пальцы нервно дёрнулись у меня на боку, сжались в ткань моей футболки — и чуть расслабились.              — Оль…              Я закрыла глаза, проводя ладонью по его затылку, по коротким волосам. Он прижимался теснее, будто хотел исчезнуть внутри моего тепла, утопить все свои страхи и каждое своё «блять» в этой тишине.              И почему-то… в этот момент я поверила, что смогу его спасти. Что именно я — его единственная надежда на то, что он сможет быть другим, не таким, как его мать. Что моя любовь — ниточка, за которую он может ухватиться, чтобы не провалиться в пропасть, в которой жил всю свою жизнь.              Я поверила настолько сильно, что в груди стало тесно, а в горле горячо. Поверила, что если я останусь с ним, если выдержу, если буду терпеть его вспышки, страхи, его упрямую боль — он не станет тем, кем боится стать. Что я смогу удержать его от этого темно-серого края.              Саша прижал меня сильнее, уткнулся в ключицу и едва слышно сказал:              — Не бросай меня…              И в этот момент я — глупая, любящая до саморазрушения — подумала: «Я никогда этого не сделаю». Потому что мне казалось, что без меня он просто пропадёт, рассыплется на куски. И почему-то верила, что обязана его удержать. Что именно мне досталась эта роль — быть для него всем.              Наверное, это потому что мы оба с детства знали одну простую вещь: если потом обнимают и просят прощения — значит, можно сделать вид, что боль была «не настоящая». И я делала вид, потому что любила и верила, что стану для Саши тем человеком, который его спасёт. Даже несмотря на то, что сама была сломана изнутри, со всей своей болью и травмами, я поверила: «Если два человека разрушены, они смогут починить друг друга».              И всё же где-то глубоко уже шевелилось тревожное предчувствие. Будто, возможно, это и есть та самая ошибка, которая однажды уничтожит нас обоих. Что в итоге никто из нас так и не сможет спастись — ни от этих отношений, ни от собственных демонов.