Глава 15
19 февраля 2026 г., 09:00
Следующее утро прошло почти в молчании. Я снова не пошла на пары — осталась с Сашей. Он сварил кашу, которую я почти не ела, но всё равно поблагодарила его. Он не обиделся — просто подошёл и сам поцеловал меня в висок.
А потом мы пошли гулять. Шли по улицам, дышали морозным воздухом, смотрели на витрины, прохожих и говорили только о каких-то мелочах, совсем не связанных с нами. Я просунула руку ему под локоть, пока его ладонь была в кармане. Саша не фыркал и не отстранялся — ни одного лишнего движения, ни единого резкого слова.
Я будто снова училась доверять ему, не сжиматься, когда он приближался, не вздрагивать от каждого прикосновения. Ловила себя на мысли, что смотрю на него — и мне хочется плакать… от любви, жалости и страха за него. А иногда — от страха за себя. Потому что внутри всё равно жила тревога: «А вдруг это повторится?»
В следующие дни я снова писала стихи. Саша больше не читал их без спроса — спрашивал, ждал, когда я закончу. Иногда просто сидел рядом, пока я черкала в скетчбуке.
Потом я шла готовить что-нибудь: блины, картошку, запечённую курицу. Саша говорил, что всё вкусно, даже если что-то подгорало или было пересолено. Ели мы вместе: либо в тишине, либо под фильм, который никто из нас толком не смотрел.
Каждую ночь Саша стал ложиться спать позже — ждал, пока я сама не укроюсь. Только потом выключал свет и устраивался сзади меня, не зажимая, а осторожно обнимая.
Я чувствовала, как он изо всех сил старается быть со мной мягче и нежнее. И от этого мне было даже больно. Потому что знала: он боится потерять меня. И не потому, что я — единственное светлое пятно в его жизни, а потому, что он до сих пор не верил, что я с ним по доброй воле.
Постепенно я начала учить билеты к зачётам. Саша иногда сидел вместе со мной на кровати, что-то листал в телефоне. А потом вдруг выхватывал вопрос из моих распечаток и с серьёзным лицом просил рассказать про Октябрьскую революцию, изображая строгого преподавателя, который сам не помнит ни одного события и ни одной даты. Я тихо смеялась, а он делал вид, что увлечён моей учёбой и всеми этими дурацкими зачётами. Мы оба притворялись, что всё нормально, но это притворство лечило.
Однажды, когда Саша уставший вернулся со смены, достал из пакета новую кружку и просто поставил её на стол, пока я разбирала билеты. Та была белая, керамическая, с нарисованной совой — немного карикатурной и смешной, с глазами на пол-лица и надписью: «Не трожь, я думаю». Это была замена моей любимой, разбитой в ярости. И она стала символом того, что можно начать сначала — пусть даже с такой ерунды, как керамика с совой.
Мы больше не говорили о том, что было: ни о наших ссорах, ни о Серёже, ни о Сашиной маме. Но иногда я ловила себя на том, что стою в ванной и разглядываю синяки в зеркале. Мазала их «Бадягой», купленной в ближайшей аптеке, — наивно надеясь, что так они сойдут быстрее. И они правда медленно желтели и исчезали.
Примерно через неделю после всего, что между нами произошло, Саша зашёл ко мне в ванную. Он вообще старался не оставлять меня одну надолго — проверял, где я, что делаю. Не знаю… может, ему казалось, что без него я успею слишком много подумать. Например, о том, как уйти, сбежать, разорвать всё это. Поэтому он не давал мне оставаться наедине с собой в квартире. Только вот мысли всё равно находили меня, даже под шумом душа.
Саша не давил, не заставлял, я могла остановить всё в любой момент, но не остановила. Тело по-прежнему тянулось к нему, а в голове был какой-то странный клубок из мыслей, вины, усталости и одновременно пустоты. Такой, что проще было вообще ничего не решать. Просто позволить телу выбрать за меня. И Саша был невероятно нежным — таким, каким не был никогда.
Мы касались друг друга медленно и осторожно. Целовались так, словно пытались не поцеловать, а залечить раны. Мои слёзы смешивались с водой и стекали по коже, напоминая, почему я всё ещё с ним, несмотря ни на что. Любовь разливалась по нам тёплой болью, собирая по кусочкам то, что давно было разбито.
И на секунду показалось, что всё можно склеить. Даже такие неправильные отношения, как наши. И мы оба — глупо и отчаянно — в это поверили.
***
Зачётная неделя началась двадцать второго декабря, и началась, как полагается, с унижения — зачёт по физкультуре. Я скакала на скакалке в душном спортзале, отжималась на коврике и приседала, пока не пошла рябь в глазах. Забитые дымом лёгкие горели. Я вывернусь наизнанку, но справилась. И даже зачёт получила — пусть и с кислой ухмылкой препода. Двадцать третьего был зачёт по истории, который принимал старенький, злобный Иван Валентинович, похожий на Короля Ночи из «Игры престолов» — страх всей группы. Я распечатала весь курс по истории России — шестьдесят страниц мелким шрифтом. Несла эту пачку как надежду и приговор в одном флаконе. В день зачёта дрожала так, что едва попала в аудиторию. Меня вызвали к доске и попалась тема: внутренняя и внешняя политика Алексея Михайловича Романова. А ещё какая-то муть про соборное уложение, таможенные реформы и войну с Польшей. Я начала лепить нечто бессвязное, путала века, династии и события. Иван Валентинович закатил глаза и сказал: — Даже мебель внимательнее слушала мои лекции, чем вы. А потом… поставил зачёт. Я чуть не заплакала от радости. Выбежала из аудитории, нашла Сашу — он ждал на входе в универ, как всегда, с сигаретой, в наушниках, с видом «мне вообще на всё пофиг». Но, увидев мою довольную физиономию, сразу чуточку улыбнулся. Вечером мы отпраздновали — купили по бутылке пива, взяли чипсы и устроились на кухне. Говорили ни о чём, а я наконец-то, впервые за эти две недели, смеялась, вспоминая, как несла этот дурацкий томик распечаток по истории в универ, будто это был какой-то сакральный артефакт, от которого зависела моя судьба. И даже Саша тоже криво улыбался, глядя на меня и начиная верить, что мы снова стали прежними. Только вот прежними мы уже не могли быть. Мы стали совсем новыми, но с памятью о боли, которая никуда не делась. Просто учились жить с ней, стараясь лишний раз не задевать друг друга ни словами, ни резкими движениями.***
Двадцать седьмого декабря был зачёт по деловой этике. Я отчиталась с докладом про постмодернизм (в тот момент это казалось умным и концептуальным). Преподавательница кивнула, поставила зачёт и даже сказал «интересный взгляд». А дальше всё было легко. Зачёты по русскому, английскому и математике мне поставили автоматом. С двадцать восьмого я уже не училась — только ездила в универ, чтобы поставить подписи в зачётке. И всё. Я была свободна от зачётов и нервов. Свободна и счастлива, потому что впереди был Новый год… и день рождения Саши. Я уже знала, что подарю ему на Новый год — тёплые перчатки. Потому что у него всегда были ледяные руки на морозе. Но не просто перчатки, а с принтом черепов и скелетов. Потому что весь десятый и одиннадцатый класс про себя я звала Сашу Скелетом — за его тощую фигуру, острые скулы, костлявые пальцы и бледную кожу. Ни разу не произнесла ему это вслух, он даже не догадывался. И вот теперь я планировала в этом признаться. Новый год казался идеальным поводом. Я даже видела в этом какой-то странный, почти красивый символизм. Перчатки — это же про руки. А значит, я как будто принимала его таким, какой он есть — согревала, одевала, принимала даже его «тень». В прошлом году я связала ему чёрный, шерстяной, даже немного колючий шарф. Саша носил его, как только температура опускалась ниже минус десяти. И это грело не только его шею, но и мою душу. А в этом году — перчатки. Не своими руками уже, конечно, но тоже что-то тёплое. Но у него же ещё и день рождения — первого января. А значит, нужно было два подарка. И вот со вторым — намучилась. Перебирала идеи, ломала голову: «Футболка? Толстовка? Забавные носки с черепами? Что-то в машину? Зажигалка? Брелок?» В итоге остановилась на мультитуле — нож, отвертка, кусачки, пилка, штопор и прочая мелочёвка. Всё это казалось мне ужасно в тему — для парня, который курил, возился со своей ржавой «семёркой» и ходил в растянутом худи. Перед самым Новым годом я уехала к родителям — провести с ними несколько часов и обменяться подарками. Саша остался дома. Я даже не предложила ему поехать со мной. Он же никогда не нравился моим родителям. Мама ещё пыталась как-то быть мягкой, вежливой, но папа… Папа с первого взгляда вынес ему приговор. За все эти годы они виделись всего пару раз — Саша провожал меня до двери, вежливо здоровался, они пожимали друг другу руки, и всё. Папа сразу уходил, а уже дома я слушала лекции, насколько он «не тот»: не такой, не подходящий, не будущий муж. Я молчала, потому что не могла не молчать. Папа же платил за учёбу, присылал деньги. Я всё ещё зависела от него, поэтому могла только сжимать зубы и существовать. Саша, конечно, чувствовал это. Понимал, что я не зову его. Видел, что у меня не хватает смелости бороться за него даже перед семьёй. И вроде бы делал вид, что всё нормально: — Ну, сгоняй. Передавай поздравления. Он не просился поехать вместе. Но я видела, что он сам не хочет — не делал шагов навстречу. Просто смирился, что в моей семье ему не будут рады. Я вернулась домой за несколько часов до полуночи. Парка и сапоги промокли от снега. Даже в прихожей пахло едой, которую я не готовила. Саша вышел из комнаты, встретил меня с этим привычным равнодушным тоном: — Ну чего, как там твои? Хоть вспомнили, что у тебя парень есть? Я не знала, что ему ответить, потому что нет — не вспомнили. Вздохнула, стянула сапоги, расстегнула молнию на куртке. «Поднять эту тему — значит опять начать ссориться. А я уже не могу». — Мама передала нам селёдку под шубой, — тихо сообщила я, кивнув на контейнер в пакете у двери. Саша лишь хмыкнул, повернулся и ушёл в кухню. Затем я услышала, как он открыл холодильник, как звякнула ложка о тарелку. Он не закатил сцен, не выдал свою привычную порцию сарказма, и от этого становилось только хуже. Это молчание пугало сильнее, чем его вспышки. «Когда он молчит — это опаснее любых слов. Он просто складывает всё внутрь. Копит обиды, недовольства, все те фразы, которые однажды могут нас сломать». Он не умел говорить о чувствах так, чтобы не ранить, поэтому выбирал молчание. А я… тоже не понимала, что с этим делать — просто переводила тему, уводила разговор в сторону, лишь бы не задерживаться там, где больно. «Лучше уж так, чем снова ругаться», — убеждала себя и молчала, потому что стоило мне сказать, что я не чувствую его поддержки — всё бы снова вывалилось наружу: с криками, упрёками, старыми обидами. А я больше не могла снова становиться тем человеком, с которым вечно надо спорить и что-то доказывать. Проходя к кухне с пакетом, увидела, как Саша, стоя у плиты, ел салат. Открыла холодильник, чтобы поставить контейнер и обнаружила там «Оливье», тарелку с бутербродами и торт. — Ты сам приготовил или купил в «Пятёрочке»? — спросила я, пытаясь смягчить напряжение, которое висело в воздухе. — Салат, бутеры сам сделал, — коротко ответил он. — Торт — да, из магазина. Я несколько секунд просто стояла, не двигаясь. А потом медленно подошла и быстро поцеловала его в щёку. Это было неловкое признание в том, что я всё-таки ценю его старания. — Спасибо, — прошептала. Саша только кивнул, но это уже было маленькой победой. Я ушла в комнату, сняла шапку, скинула шарф — и вдруг застыла. На столе, у окна, стояла лампа, которой раньше не было. Чёрная, с поворотным плафоном, стильная и простая. — Саш! — крикнула. — Иди сюда! Через пару секунд он появился в дверях. — Что это? — кивнула на стол. — Подарок, — сухо и всё ещё обиженно буркнул он. — Новый год же. Тебе. — Серьёзно?.. — у меня даже голос дрогнул. — Зачем?.. Он пожал плечами, глянул в сторону, потом всё-таки на меня. — Да чтоб глаза себе не ломала. Ты вечно в темноте сидишь, щуришься, как крот. Я прикусила губу, потому что всё внутри сжалось и потеплело разом. — Ты… — шагнула к нему и обняла за шею. — Спасибо. Его руки легли мне на поясницу. — Да ладно, — пробормотал куда-то мне в плечо. Я отстранилась, улыбаясь во весь рот. — У меня тоже для тебя есть подарок. Он нахмурился. — В смысле? — В прямом. Метнулась к шкафу, открыла дверцу и выудила из самой глубины полки свёрнутый кулёк, плотно завернутый в бумагу. Выпрямилась, спрятала его за спину. Сердце стучало в груди как бешеное. Подошла к Саше. Он всё также стоял в дверях, но лицо у него уже было не колючим, просто уставшим. — Слушай… — замялась. — Я, короче… ещё в школе… придумала тебе кличку. Он приподнял бровь. — Какую? — Скелет, — выпалила я и тут же хихикнула. — Просто ты… худой, костлявый, бледный… Он скривил рот, ни капельки не удивившись. — Значит, я всё это время как экспонат из морга ходил, а ты молчала? — С любовью молчала, — фыркнула я. — С любовью… — буркнул он, но без злости. Я протянула ему перчатки. — В прошлом году был шарф. В этом — вот. Чтобы Скелет не отморозил руки. Саша взял их и повертел в руках. Несколько секунд ничего не говорил. А потом вдруг коротко хмыкнул — и тихо рассмеялся. — Мда… Для всех я Саня, а для тебя — Скелет. — Только для меня, — улыбнулась. Он натянул одну перчатку, поднял руку, посмотрел. — Норм. Тёплые, — кивнул и добавил уже тише: — Спасибо. Я неловко усмехнулась от такой «многословной» похвалы, потупив взгляд. — Пойдём, ещё что-нибудь сделаем на стол? — предложила ему. — Тебе салатов мало? — стянул перчатку и кинул на кровать. — Мы тут не свадьбу гуляем. Но всё равно поплёлся за мной на кухню. Я закатала рукава, обернулась через плечо: — Это же Новый год! Еды должно быть столько, чтобы потом неделю есть. Саша опёрся плечом о дверной косяк и скрестил руки на груди. — Ну… можем картоху с тушёнкой замутить. — Вот! — оживилась я, наклоняясь к ящику. — Хоть что-то нормальное. Он сразу прищурился: — Только давай в этот раз пюре. — В смысле? — обернулась. — В прямом. А не как в прошлый раз — «уголь по-домашнему». — Эй! — возмутилась я. — Вообще-то ты тогда был виноват! — Я? — он аж хохотнул. — Я просто на минуту отошёл, а ты устроила крематорий. — Ты меня к плите вообще не подпускал! — Технически, — поднял палец, — картошка всё равно была под твоим контролем. — Миронов, — ткнула его в грудь, — ты меня тогда сексом отвлёк! — И что? Это уважительная причина. — Вот именно! Так что молчи. Он усмехнулся: — Короче. Сегодня без геройств. Делаем пюрешку. — Ладно, — фыркнула. — Я чищу. Ты мнёшь. Раз ты у нас такой силач. — Не силач, — сел за стол и потянулся к сигаретам. — Просто я картоху хотя бы не хороню. — Зато людей отвлекаешь. Он лениво глянул исподлобья: — Не жаловалась вроде. Я закатила глаза с улыбкой на лице и высыпала картошку в раковину. Очистки полетели во все стороны, руки работали уверенно, будто я всю жизнь этим занималась, хотя просто не хотела опозориться под взглядом Саши. Он вроде бы молчал, курил, листал что-то в телефоне, но я спиной чувствовала, как он за мной наблюдает. Через несколько минут услышала, как стул скрипнул. Не успела обернуться, как Миронов уже подошёл ко мне сзади, обнял одной рукой за талию, а другой перехватил нож. — Дай, — негромко сказал. — А то ты сейчас себе палец отхерачишь. — Да нормально всё! — возмутилась я, но прижалась к нему спиной. — Просто нож тупой. — Конечно, — хмыкнул он, уже деловито счищая кожуру. — Нож виноват. — Ты просто хочешь покомандовать. — Я хочу, чтоб мы поели, а не в травмпункт поехали. Иди воду ставь. Я выскользнула из его рук, достала кастрюлю и налила воду. Он стоял ко мне плечом к плечу — молчал, но периодически толкал меня локтем, когда я мешала. Я отвечала тем же. Пока картошка кипела, Саша открывал тушёнку с таким видом, словно совершал ритуал. — Запах детства, — пробормотал себе под нос. Я обернулась. — Почему? Пожал плечами, ковырнул ложкой мясо. — Бабушка так делала. Картошку с тушёнкой. Почти всегда, когда денег не было. Или когда просто лень было заморачиваться. — И тебе нравилось? — Ага. Тогда вообще всё нравилось, что от неё было, — чуть усмехнулся. — У бабки хоть спокойно было. Я кивнула и отвернулась к столу, чтобы он не видел, как у меня сжалось в груди. Саша никогда об этом прямо не говорил, но я всегда чувствовала, как сильно он её любил. Вспомнилось даже: десятый класс, у меня умер дедушка, Миронов тогда совсем не знал как меня поддерживать. Долго молчал, а потом сказал: «Когда моя бабушка умерла… я думал, что уже ничего не будет как раньше. И был прав. Не будет». Она ведь с дедом заменили ему родителей — не идеальных, но хотя бы любящих. И эта привязанность в нём жила даже сквозь годы. Пока я расставляла тарелки, Миронов спросил: — Сколько там? — Без двадцати двенадцать. — Норм. Успеваем. Достал бутылку дешёвого, но сладкого шампанского, купленного по акции. Открыл и разлил по бокалам. Я поставила телефон у бутылки, включила «Первый» канал. Флаги, лица, одинаковые слова. Через пару минут скривилась: — Не, ну это невозможно, — и полезла искать ТНТ. Шёл «Камеди». Саша смотрел без особого энтузиазма, иногда фыркал носом. А я ловила себя на том, что улыбаюсь не шуткам, а тому, как его колено время от времени касается моего под столом. Он делал вид, что случайно. Я — что не замечаю. Когда на экране появился кремль, стало ясно, что сейчас начнётся речь президента. Миронов плеснул ещё шампанского. Мы слушали, как по экрану катятся ровные, отработанные слова, а потом начался отсчёт. Я не загадала ничего конкретного — только: «Пусть в следующем 2017 году будет больше счастья, любви и понимания. Чтобы мы… не разломались». С боем курантов подняли бокалы, чокнулись и отпили. Я сразу потянулась к Саше — обняла за шею и долго поцеловала — просто прижалась губами. — С днём рождения, мой любимый мальчик, — прошептала, чуть отстранившись. Он посмотрел на меня так, словно я была для него и подарком, и праздником, и каким-то чудом. — Я вообще думал, что этот день у меня всегда будет говном. А сейчас… нормально. Даже хорошо, — уткнулся носом мне в волосы и задержал вдох. Я улыбнулась. — Подожди тут. У меня ещё кое-что есть. Сбегала в комнату, вытащила из шкафа маленькую коробочку с красной лентой, вернулась и вручила ему. — Держи, мастер на все руки. Чтобы ты мог не только гайки крутить, но и весь мир починить, если что. Он неторопливо развязал ленту. Открыл, повертел мультитул в руках, щёлкнул лезвием. — Хера… ты заморочилась, — поднял глаза. — Крутая штука, Оль. Реально. Я удовлетворённо выдохнула: «Фух… понравилось». А Саша вдруг притянул меня за руку, дёрнув к себе — и я оказалась у него между ног. — Иди сюда. Я села к нему на колено, обняла за шею. Он сразу крепко обхватил меня за талию и стал медленно гладить по спине широкой ладонью. Я уткнулась носом ему в плечо и глубоко вдохнула запах сигарет, чистой одежды, его кожи, дешёвого геля для душа, а ещё — как бы странно это не звучало — дома. За окном бахали салюты, кто-то орал «С Новым годом!», а у нас образовался маленький пузырь тишины. — Спасибо, — буркнул мне в волосы. Я чуть-чуть отстранилась, чтобы увидеть его лицо. Провела пальцами по щеке, скуле, коротким волосам. — Саш… Он вопросительно поднял глаза, а я сглотнула, потому что наконец-то нашла в себе силы сказать то, чего никогда раньше не говорила. Поняла, насколько это важно — поддержать его. Просто… похвалить этого мальчишку, которого никто и никогда не хвалил. Мать — била. Отец — игнорировал. Дед — только критиковал. Может, только бабушка когда-то умела быть тёплой. Но её не стало давно, и Миронов, кажется, уже забыл, как это — когда тебя просто принимают таким, какой ты есть. И мне вдруг до невозможности захотелось стать той, кто может погладить его изнутри, дать надежду, поверить за него, что маленький Саша внутри всё-таки может быть счастливым. — Я тебе вообще-то хотела сказать… Ты молодец. Он фыркнул. — Началось… — Эй, — ткнула его палец в плечо. — Дай договорить. Он закатил глаза, но дал мне продолжить: — Ты очень стараешься. Работаешь. Кредит платишь. Дома всё чинишь. Меня тащишь. Еду готовишь. Лампу вон подарил. Сникерсы в сумку постоянно подкидываешь… — улыбнулась. — Я на тебя могу положиться. Миронов совсем застыл. — Не каждый так может, Саш. А ты можешь. Ты внимательный. Заботливый. И… хороший, — последнее слово далось труднее всего. — И я тебя люблю. Очень. Он долго молчал — просто смотрел. А потом уткнулся лицом мне в шею, прячась. — Дура… — хрипло пробормотал. — Сейчас расплачусь, блять. Я тихо засмеялась и обняла его крепче. — Можешь. Он только сильнее сжал меня, и мы сидели, пока за окном гремели салюты и чьё-то чужое счастье. Молча прижимались друг к другу, вдыхали запах, принимали все свои трещины и поломки, потому что, кроме нас двоих, у нас больше никого не было.
