Студентка. Часть первая. Падение

      Моё сердце сжалось до состояния песчинки. Глаза защипало. Я смотрела в экран, совершенно не контролируя собственных эмоций. Саша не говорил ни слова, он был… опасно холодным.              Я потёрла уголок глаза, не давая слезе выйти наружу, и отправила сообщение. Не могла не ответить, только не ему.                     Ольга [22:06]       Большое спасибо, Серёж)       Твои слова, ещё и в это время, как всегда, в самое сердце                     Скосила взгляд на Сашу. Он сидел, отвернувшись к окну. Локоть упирался в дверцу, ладонь закрывала глаза, сдерживая всё, что рвалось наружу. А пальцы другой руки лежали на бедре и медленно сжимались в кулак — раз за разом.              И, если честно… я не хотела, чтобы эта поездка заканчивалась. Не хотела возвращаться домой. Потому что знала, что будет за той дверью. За дверью нашей квартиры, которая, похоже, уже перестала быть «нашей».              А Серёжа… просто прочитал сообщение — и всё. Ни строки «печатает…», ни ответа. Через минуту вообще вышел из сети, и от этого стало безумно больно, потому что он напомнил о себе как раз тогда, когда я почти перестала о нём думать… и исчез.              «И что мне теперь делать с этим?»              Всё выглядело как вежливое внимание — без попытки продолжить разговор и намёка на дальнейшее общение. Я же сама в декабре дала понять, что мой парень будет против. И, видимо, Серёжа просто держал дистанцию. Но мой всё ещё нетрезвый мозг раздул это до абсурда, восприняв как насмешку.              «Зачем ты так, Серёж? Зачем даёшь мне надежду, когда уже ничего не вернуть, а потом так же легко её забираешь? За что мне всё это? Я ведь и правда просто хочу жить спокойно…»              Я ответила ему только потому, что хотела, чтобы он понял: мне важно и я благодарна за всё. Но от этого становилось только хуже, потому что всё это было так неправильно. Очень неправильно.              «Не надо было отвечать. Не надо. Всё уже давно кончено. А это… что сейчас вообще было? Просто какое-то издевательство…»              Когда такси подъехало к подъезду, Саша, не глядя на меня, открыл дверь и вышел первым. Я молча последовала за ним. Двор казался бесконечно пустым, будто весь мир замер и наблюдал за нами, затаив дыхание.              Миронов шёл впереди широкими шагами, не оборачиваясь. Я еле поспевала за ним, и каждый метр до подъезда ощущался, словно шла босиком по стеклу. Позвать его было страшно — сказать хоть слово тоже. В пьяной голове всё перепуталось, ни одной нормальной мысли. И при этом каким-то наивным образом происходящее всё ещё не казалось мне катастрофой… хотя поведение Саши уже буквально кричало: ещё чуть-чуть — и он сорвётся. Пара минут, неловкое движение, даже взгляд в мою сторону.              Но я всё равно надеялась, что за эти недели мы научились принимать друг друга. Что сможем нормально поговорить — без криков, оскорблений и этой проклятой тишины, которая каждый раз сжирала нас, если мы не обсуждали всё сразу.              Мы молча вошли в подъезд и начали подниматься по лестнице. На первом пролёте пыль с бетонных ступеней взлетала от наших шагов. На втором тишина стала такой плотной, что давила на плечи. Я смотрела Саше в спину, на затылок, сжатые кулаки и чувствовала, как каждое его движение отзывается тупой болью где-то под рёбрами.              На третьем этаже Миронов достал ключи, открыл дверь и прошёл в квартиру. Скинул кроссовки, небрежно оставив у порога, и направился в гостиную. Там с грохотом захлопнул за собой дверь, теперь уже точно выстроив между нами стену. Гул в ушах был оглушающим, а сердце, казалось… вообще не бьётся — просто сжалось в комок и застыло.              Я медленно расстегнула куртку, а когда стаскивала с себя сапоги на запястье звякнул браслет. И вдруг стало физически холодно, хотя в квартире было тепло. Прошла в кухню и оперлась руками о столешницу, стараясь не заплакать.              Я знала, что заслужила. Знала, что задела. Знала, что это было глупо, больно и обидно. Но от этого боль не становилась меньше.              За дверью в гостиную послышался скрип — открылась балконная дверь. Саша снова вышел на воздух и, скорее всего, покурить. А может — скурить всю пачку за раз. Я буквально через стену чувствовала, как он злится. И самое страшное — у меня не было ни одного оправдания.              Я должна была скрыть сообщение от Серёжи. Или хотя бы не отвечать. Но ответила — и прямо при Саше. И это липкое, удушающее чувство разъедало меня изнутри.              Я села на стул, дрожащими пальцами достала сигарету и закурила. Дым обволакивал, как туман, но мысли не прояснял. Перебирала в голове любые слова — всё, что могла бы сказать Саше.              «Как удержать нас? Как спасти? И есть ли… вообще в этом хоть какой-то смысл? Ради любви? Да, я люблю его. Наверное, только в этом и есть смысл».              Я боялась не только разговора — я боялась потерять его. И ещё сильнее — остаться одной, в пустоте, где никому не нужна.              Почему это одиночество так пугало? Что в нём такого страшного? Почему я вообще так вцепилась в человека, с которым почти каждый день был испытанием на прочность?              Для чего всё это было? Закалить себя? Доказать себе, что смогу быть с ним? Что смогу быть счастливой? Но как вообще в таком состоянии можно было что-то решать, пытаться прийти к перемирию?              Я так боялась, что Саша просто скажет: «Ну и вали к своему бывшему». А я что — ушла бы? Нет, конечно. Там меня никто не ждал. Серёжа ясно показал это своим молчанием на мою пьяную откровенность.              И вот… я снова оказалась в той же точке, что и в декабре, только теперь навалилось ещё больше. Появился стыд за переписку с Серёжей — раньше его не было. Это только сильнее убеждало: «Я поступила неправильно, нельзя оставлять всё как есть. Нужно извиниться, попытаться всё склеить, прогнуться и в очередной раз самой спасать наши отношения».              Я затушила сигарету, резко поднялась, взяла телефон и направилась в гостиную. Там было темно. Саша стоял на балконе, опершись руками о перила и опустив голову. В пальцах тлела уже неизвестно какая по счёту сигарета. Я не пошла к нему, просто села на диван, поджав под себя ноги. Ждала и вздрагивала от холодного воздуха, который проникал в комнату с балкона. Просто ждала, что Саша всё-таки сделает хоть один шаг в мою сторону, что заговорит, что всё ещё хочет попробовать, что нас ещё можно спасти.              И тут балконная дверь скрипнула. Миронов зашёл в комнату, не глядя на меня. На ходу выкинул окурок в пепельницу на комоде, прошёл мимо дивана — прямо к коридору. А у меня внутри всё скрутило.              «Сейчас оденется и уйдёт. Просто опять возьмёт и уйдёт, только теперь совсем из квартиры».              Я даже вдохнуть нормально не смогла — горло сжало так, что его имя застряло где-то под рёбрами: ни звука, ни «Саш», ни «подожди». Он сделал ещё шаг… и вдруг остановился. Постоял спиной, медленно выдохнул и повернулся вполоборота:              — И чего ты сидишь?              Я моргнула, растерявшись. В его словах было столько глухого напряжения, что мне послышался упрёк — будто сейчас он скажет, что я вообще здесь ещё делаю, почему не собираю вещи и не сваливаю к чёртовой матери из его квартиры.              — Саш… — прошептала. — Давай… поговорим. Просто поговорим…              Миронов коротко усмехнулся, как я ненавидела — без эмоций:              — Поговори со своим Серёгой.              Мне в этот момент буквально вырезали сердце острым лезвием.              — Это не я ему написала! — выкрикнула. — Он мне! Просто поздравил! На! Смотри! — вскочила с дивана и подбежала к нему, всучив в руки свой телефон. Слёзы текли по щекам, и я торопливо смахивала их, будто они могли затопить весь этот вечер, всю нашу жизнь, если не остановить сейчас. — Там нет ничего такого!              Он взял телефон и опустил взгляд. Сжимал айфон так, словно хотел вдавить его в ладонь. А я стояла напротив с распухшими от слёз глазами и не знала, куда деть руки — пальцы сами сжимались в кулаки и тут же разжимались, цепляясь за ткань рубашки. Хотелось исчезнуть, раствориться, превратиться в пыль и не слышать то, что он скажет дальше.              — Ты, блять, серьёзно?              Я чуть не оступилась от его тона, словно пол под ногами поехал.              — «В самое сердце», — вполголоса прочитал он и усмехнулся. — Красиво.              В горле пересохло. Я сглотнула, но слюны не было.              — Саш, это просто слова…              Он поднял глаза. Резкий взгляд будто ударил меня.              — Просто? — голос сорвался. — Ты при мне пишешь бывшему и говоришь — просто?              — Я не думала…              — Вот именно! — перебил он. — Ты хоть иногда думаешь, что делаешь?              Я вздрогнула всем телом. Плечи сами сжались. Он шагнул ближе, и я непроизвольно отступила на полшага.              — Ты ему ещё письма напиши. Или, нахуй, к нему вали сразу. Там, глядишь, и приласкает, и накормит, и счёт оплатит, — его голос становился всё громче. — А я тебе вообще кто?              — Саш...              — Кто, а? Ты его не кинула в «ЧС». Ты, блять, не удалила переписку. Чего ждала? Что он тебя поздравит, и ты будешь дрочить на его сообщения, да?!              Я прикрыла лицо руками, чтобы не видеть, не слышать, не быть. Слёзы хлынули с рыданиями и сипами — дыхание сбивалось, грудь дёргалась короткими вдохами. Я вся дрожала.              Миронов резко отдёрнул мою ладонь от лица. Его пальцы больно впились в запястье — кожа сразу запульсировала под ними.              — Удаляй, — протянул мне телефон.              Я не поняла. В ушах звенело.              — Что?              — Переписку. Удаляй, — тряхнул айфоном.              — Саш, нет… — слово вырвалось само. Это был не отказ даже, а попытка выиграть секунду.              — Удаляй, — повторил он уже тише, отпуская мою руку.              Я молча смотрела на него, всё же забирая телефон.              «Если сейчас отказаться — он уйдёт».              — Тебе сложно? — его голос стал хриплым. — Или жалко?              «Жалко…» Жалко не переписку, а время, себя, девочку, которая там ещё верила, что всё будет навсегда. Но сказать это значило признать, что она до сих пор есть.              — Я просто… — слова не складывались, потому что любой ответ звучал бы как признание.              — Значит жалко, — кивнул он сам себе. — Понял, — и развернулся.              В груди что-то резко оборвалось.              «Сейчас он решит, что я всё ещё держусь за Серёжу, что жду его. И я не смогу это опровергнуть».              Стыд ударил сильнее страха. Нужно было прямо сейчас доказать, что там больше ничего нет. Хоть как-то. Хоть чем угодно.              — Стой! — схватила его за рукав. — Я удалю.              Саша остановился, но не повернулся. Я трясущимися пальцами разблокировала телефон. Кнопки расплывались, приходилось нажимать по экрану по два раза. Чат с Серёжей был открыт. Его маленькая фотография, где он улыбается на фоне техникума, прожгла мне грудь — в животе свело так, что пришлось задержать дыхание.              «Это просто буквы. Просто память. Ничего… такого».              Я нажала «Очистить историю». А потом — это грёбаное подтверждение: действительно ли хочу удалить всё — всю нашу переписку с 2012 года. Палец завис над экраном. На секунду даже слёзы остановились.              «Если не нажму — потеряю Сашу. Если нажму — потеряю кусок себя».              Я выбрала почти не думая, лишь бы в этот момент стало хоть немного тише.              И подтвердила.              Стерла всё до последнего слова, до последней точки, до последнего дыхания между строк.              — Удалила… — голос сорвался, и слёзы снова покатились по щекам.              Миронов обернулся, посмотрел — не поверил.              — И в «ЧС» кидай.              Тут же захотелось соврать, что уже и просто спрятать телефон, но тогда он проверил бы и всё началось заново. Я прикрыла глаза — веки задрожали — и нажала «Добавить в чёрный список».              Саша ещё несколько секунд смотрел на экран, а потом тяжело выдохнул, отошёл и сел на край дивана, уставившись в пол.              — Пиздец… — глухо выругался.              В груди поднялась горячая, горькая волна обиды. Я судорожно вдохнула, пытаясь удержать всхлип, и всё-таки спросила:              — Ты доволен?..              Он медленно поднял голову. Взгляд скользнул по моему лицу, мокрым щекам, сжатым пальцам на телефоне.              — А должен? — отвёл глаза, упёрся локтями в колени, сцепив пальцы в замок. — Ты сейчас не только переписку удалила. Ты мне ещё, блять, показала что за неё до последнего держалась.              Я резко вдохнула.              — Я не держалась…              Он коротко усмехнулся.              — Оль, если человеку похуй — он не пишет «в самое сердце».              Слова резанули. Саша устало провёл ладонью по лицу, словно постарел на несколько лет за эти минуты.              — Ты думаешь, я тупой? — зло усмехнулся. — Я видел, как ты читала. Как улыбнулась. И как руки тряслись, когда отвечала, — коротко выдохнул. — И что, мне от удаления этой сраной переписки легче стать должно?              Я открыла рот — и не сказала ничего. Слов больше не было, а внутри только пустое место. Я так отчётливо поняла, что удалила не просто сообщения… я удалила себя. Горло сжало так, что воздух рванулся наружу всхлипом.              — Да подавись ты всем этим! — вырвалось громко, почти с ненавистью.              Развернулась и выбежала из гостиной в комнату. Дверь хлопнула о косяк. Я дошла до кровати — и просто рухнула на неё лицом вниз, сжимая простыню пальцами.              Рыдала, с горящим от боли запястьем, с пустым телефоном в руке и расколотым сердцем. Каждое слово Саши повторялось, как эхо, снова и снова: «Ты при мне пишешь…», «К нему вали…», «Ты хоть иногда думаешь, что делаешь?..», «…дрочить на его сообщения?..», «Удаляй», «Жалко?..»              Я прижимала ладони к ушам, но это не помогало. Фразы всё равно звучали внутри. Грудь сдавило так, что я не могла вдохнуть. Казалось, если вдохну слишком резко — разорвёт изнутри. Мне не хотелось ни говорить, ни думать, ни жить — с этим сердцем, которое предавало меня, с этой головой, которая не понимала, кого любить, кого отпустить, как вообще правильно.              «Если бы была смелее — не удалила бы. Если бы не испугалась — сказала бы твёрдое "нет". Если бы…»              Но я не смогла и от этого было больнее всего.              «Зачем я вообще держалась за неё, если там давно уже всё умерло? Почему сейчас кажется, будто всё умерло вместе с ней? Ни Серёжи. Ни спокойствия рядом с Сашей. И будто даже ни себя».              Сквозь рыдания я начала слышать квартиру — шаги. Саша ходил — туда-сюда, по коридору, кухне, будто не находил себе места.              «Сейчас уйдёт. Конечно уйдёт — невозможно же оставаться после такого. Невозможно жить в этой адской квартире, где всё уже треснуло».              Я ждала щелчка ключей, хлопка двери, но их не было. Шаги приблизились. Остановились у комнаты.              Сердце заколотилось чаще. Слёзы полились сильнее, потому что в один и тот же момент хотелось, чтобы он вошёл и остановил всё это… и одновременно — чтобы ушёл к чёрту, оставил, дал собрать вещи и уехать к родителям, спрятаться и никогда больше его не видеть.              Ручка тихо дёрнулась, дверь приоткрылась, и Саша вошёл. Он медленно подошёл к кровати и сел на самый край. Я даже не повернулась, так и лежала лицом в подушку, спиной к нему.              — Эй… тише… — прошептал он, положив ладонь на моё предплечье.              Внутри мгновенно вспыхнуло — хотелось дёрнуться, сбросить, выкрикнуть «не трогай», как он сам делал, когда ему было плохо.              «Ему можно закрываться, уходить в молчание, оставаться одному. А мне — нельзя?»              Я уже почти напряглась, чтобы отдёрнуть руку, но… почему-то не отдёрнула. Его пальцы чуть сжались.              — Хватит… — глухо сказал. — Не реви.              Я всхлипнула сильнее. Его ладонь медленно провела вверх — до плеча и обратно.              — Я… — запнулся и раздражённо выдохнул через нос. — Блять… — снова замолчал, сжал челюсть. — Нахер ты ему ответила, Оль?              Просто потому что с Серёжей когда-то было тепло, спокойно… и я всё ещё любила его. Но я не могла сказать это Саше.              Он чуть сильнее сжал пальцы на моём плече и придвинулся ближе.              — Его не должно быть, — голос стал низким. — Вообще. Я не хочу ничего о нём слышать и знать. Ты со мной — значит, его больше нет в твоей жизни. Поняла?              Во мне всё сжалось ещё сильнее. Будто больше не осталось ничего, что принадлежало бы только мне. Никаких воспоминаний. Никаких людей до него. Никаких чувств, которые не прошли через него. Теперь любое «можно» или «нельзя» — через Сашу. Любой человек — через Сашу. Любая моя часть — через Сашу. И вдруг стало непонятно — а где вообще я?              «Зачем всё это? Зачем эти отношения? Зачем я с ним?»              Слёзы снова покатились, впитываясь в подушку. Саша ждал пару секунд. Потом его пальцы на плече напряглись. Наверное, он ожидал возражения, оправдания, хоть чего-нибудь, но я молчала, и он шумно выдохнул через нос. Придвинулся ближе и лёг рядом поверх одеяла, уткнувшись лбом в мой затылок.              — Всё. Закрыли, — крепко притянул меня к себе за талию.              «Всё? Вот так просто — всё?»              Я думала… что он скажет ещё что-то. Что мы поругаемся дальше. Что он уйдёт. Что хлопнет дверью. Что станет легче — потому что если я не могу сама уйти, то пусть это сделает хотя бы он.              Но ничего не происходило. Он просто ровно дышал у меня за спиной, а мои мысли цеплялись одна за другую — и ни одна не доходила до конца.              «Почему так плохо? Почему люблю его? Почему остаюсь? И почему так хочется… исчезнуть?»              Воздух вдруг стал странным. Его вроде хватало, но вдох не доходил до конца. Я попыталась втянуть глубже — получилось только коротко, обрывком. Попробовала ещё раз и ещё. Грудь будто стянуло ремнём.              «Нормально… просто ревела… сейчас пройдёт…»              Я уже знала это ощущение. Оно приходило не сразу — сначала просто слишком хорошо слышно собственное сердцебиение.              «Слишком быстро бьётся».              Попыталась сглотнуть — горло не слушалось. Слюны не было совсем, язык стал сухим и тяжёлым. Тело лежало, но внутри всё начинало бежать.              «Нет… Только не сейчас!»              Пальцы сами сжались в простыню. Я попробовала медленно вдохнуть, как тогда… когда в шестнадцать сидела в ванной и боялась, что забеременела… когда в семнадцать сидела на лавке перед подъездом Серёжи, не чувствуя своего тела после изнасилования… когда стояла на крыше, а Саша держал меня, чтобы не упала вниз…              Вдох получился резкий и сразу оборвался. Сердце ударило сильнее. В груди вдруг стало мало места. Я дёрнула плечом, пытаясь вдохнуть глубже, но воздух заходил только до горла и застревал там, распирая.              — Саш… — вышло беззвучно.              Он не понял — только чуть сильнее сжал руку на моей талии. А в голове уже гудело — белый шум, как телевизор без сигнала. Я открыла рот, пытаясь вдохнуть, но получился только быстрый, короткий вдох. Следующий ещё короче. Лёгкие словно забыли, как дышать.              «Не могу».              Тело резко стало чужим. Руки онемели — от пальцев к запястьям. Я попыталась ими пошевелить — не получилось. Сердце колотилось так, что больно отдавалось в горле.              — Саш… — уже хрипло.              — Оль?.. Эй, — приподнялся. — Ты чего?              Я не смогла ответить.              «Вдох. Ещё. Не получается».              Я смогла перевернуться на спину, хватая ртом воздух, но его всё равно не хватало. Грудь часто-часто поднималась, перед глазами поплыло, потолок стал дальше. Руки мелко и неконтролируемо затряслись сами.              Саша наконец понял и сел.              — Блять… — выдохнул уже без злости.              Жёстко притянул меня за плечи, пока я чувствовала, как его сердце долбит прямо в грудь, к которой он меня прижимал.              — Тихо, тихо… — голос стал ниже. — Оль, слышишь меня?              Я почти не слышала, только сипела, хваталась за его кофту так, что ногти впивались ему в спину.              — Всё нормально. Сейчас отпустит. Слышишь? — говорил быстрее, чем обычно. — Просто дыши.              Резко отстранился, схватил моё лицо ладонями. У меня всё расплывалось из-за слёз.              — Смотри на меня! — рявкнул. — Оль, смотри мне в глаза.              Я всхлипнула и сфокусировалась на нём. Глаза у него были такие… перепуганные.              — Со мной дыши, — жёстко сказал. — Вдох… давай… вот так.              Демонстративно шумно втянул воздух. Я попыталась повторить, но получилось рвано.              — Ещё. Не быстро. Со мной, — уткнулся лбом в мой. — Давай.              Несколько раз подряд. Дыхание начало цепляться за ритм. Саша выдыхал вместе со мной.              — Вот… вот… нормально… — снова крепко прижал меня к себе за плечи. — Всё. Всё, слышишь? Ты не умираешь.              Слова дошли не сразу.              «Не умираю».              Я судорожно вдохнула ещё раз. И воздух… неглубоко, со всхлипом зашёл. Грудь дрожала, сердце било по рёбрам как сумасшедшее, но уже не рвалось наружу. Шум в ушах начал расползаться. Я уткнулась лбом в плечо Саши, вцепившись пальцами в его кофту.              «Если отпущу — снова начну задыхаться».              Мне всерьёз казалось, что прямо в этот момент умру: на этой кровати, в этой квартире, в его руках. А если бы… если бы его не было рядом? Что тогда? Смогла бы я справиться с этим состоянием одна? Я уже переживала его трижды — и ни разу не оставалась в нём одна. Поэтому… если бы не Саша…              Горло снова сжалось, но уже по-другому. Я резко прижалась щекой к его груди.              — Не… — выдохнула в ткань. — Не отпускай…              Слушала громкие удары его сердца, под которые дышать получалось легче. Его рука на моей спине сначала напряглась, потом медленно провела вверх. Пальцы сами сильнее сжали его кофту, ткань скрутилась в кулаке. Хотелось буквально спрятаться внутрь него — под кожу, в рёбра, куда угодно, лишь бы не возвращаться в ту секунду, где нет воздуха.              — Саш… — голос дрожал, ломался. — Пожалуйста…              Я не договорила, потому что слова всё равно не могли вместить всего, о чём я просила в этот момент — не просто чтобы он не отпускал меня, а чтобы не уходил, не срывался, не разрушал нас снова.              Он тяжело выдохнул у моего виска, притянул ближе и прижал подбородок к макушке, почти уткнув в себя:              — Всё. Успокойся. Не отпущу.