Студентка. Часть первая. Падение

      Я прекрасно знала, что переписку с Серёжей можно восстановить, но почти сразу поняла — это даже до горького смешно, насколько бесполезно. Саша бы всё равно залез в мой телефон, нашёл, проверил. В тот день я удалила не сообщения — я отказалась от права на них. И чтобы не сойти с ума, приходилось повторять одно и то же: «Так и надо было сделать. Давно. Просто поставить точку и всё».              Истории с Серёжей больше не существовало в реальности — только в голове. Сообщения исчезли, а память-то никуда не делась. Её вообще нельзя удалить — ни нажатием, ни просьбой, ни запретом. И жить с этим всё равно приходилось дальше.              Как и с синяком на запястье, который оставил Саша, когда резко отдёрнул мою руку. Маленькое, почти незаметное пятнышко — по сравнению с тем, что он сделал со мной в декабре, было ничто, поэтому Миронов даже не замечал его. А я всю следующую неделю наблюдала, как оно медленно желтеет, и вспоминала его слова в декабре — что он поклялся больше никогда так не делать…              Если честно, я вообще не понимала, почему не собираю вещи и не ухожу. В ту ночь он держал меня, пока я задыхалась. И это почему-то перевесило всё остальное — крики, злость, синяк на запястье, удалённую переписку. Я не могу это рационально объяснить. Просто в тот момент всё окончательно запуталось.              Я не ушла не из страха и даже не из любви в чистом виде, а потому что была вымотана. У меня не осталось энергии принимать ещё одно судьбоносное решение. Проще было лежать и делать вид, что мы как-то справимся.              И пытались это делать весь оставшийся февраль. Просто жили: спали в одной кровати, смотрели фильмы, ели макароны, молчали дольше, чем говорили. Больше не было бурных ссор, криков, хлопающих дверей. Но и ощущения, что ничего не изменилось, тоже не было.              После той ночи Саша стал ещё тише и замкнутее. Всё так же встречал меня после пар, жарил яичницу, накрывал пледом, если я засыпала с ноутом. Только теперь в нём постоянно чувствовалось напряжение — будто он всё время держал что-то внутри и следил, чтобы это больше не вырвалось наружу.              И я тоже начала лучше подбирать слова, интонации, даже паузы. Порой ловила себя на том, что смотрю на его лицо дольше обычного, чтобы понять, в каком он сейчас настроении. Мы больше не ругались, но и спокойно не было.              Иногда коротко целовались. Иногда спали в обнимку, не зажимая друг друга. А иногда просто сидели плечом к плечу в телефонах, каждый в своих мыслях. Каждый шаг навстречу был с усилием. Каждый взгляд — с вопросом: «Ты ещё со мной?» И с другим, невысказанным: «Ты не уйдёшь?»              А однажды вечером… Саша просто лёг рядом, положил руку мне на талию и поцеловал в шею. Потом ниже. Ладонь скользнула под футболку. Я закрыла глаза с мыслью: «Пусть будет как раньше. Пусть это нас спасёт».              Он снял с меня футболку. Я — с него. На секунду даже показалось, что если продолжим, станет легче, словно можно просто вернуться туда, где всё ещё нормально.              Но когда его рука скользнула под моё бельё, внутри вдруг всё сжалось холодом, как будто тело заранее знало, что сейчас станет больно. Сразу вспыхнуло воспоминание со дня рождения, тот момент перед бильярдом — короткая жгучая вспышка внизу живота, от которой слёзы вырвались наружу. Я ведь почти сразу сказала тогда, что всё нормально, даже сама поверила. Но тело, похоже, не поверило.              И дело было даже не столько в боли, сколько в том, что я больше не чувствовала себя с ним в безопасности. Поэтому накрыла запястье Саши ладонью.              — Я… не могу. Не сейчас. Прости.              Он не сразу убрал руку. Я боялась посмотреть ему в глаза и увидеть обиду или злость, но он только тяжело выдохнул, сел и провёл ладонью по лицу. Я ждала, что он скажет что-нибудь и уйдёт на диван в гостиную… или вообще из квартиры. Но он лёг обратно и обнял меня.              И после этого… мы больше не пытались.              А потом пришёл март и всё, что было тихим, стало громким. А одна из ночей стала для Саши роковой.              Мы спали в кровати, я прижималась лбом к его плечу. Впервые за последние недели спала, не просыпаясь, потому что реальность, наконец, перестала душить. Но это было всего лишь затишье перед бурей.              Я даже не открыла глаз — только почувствовала сквозь сон лёгкую вибрацию телефона где-то сбоку. А потом — сонный голос Саши:              — Алло… — и долгая тишина, после которой он резко сел на кровати. — Чего?..              Я не осознала, что происходит.              — А… понял…              Приподнялась и положила руку ему на плечо. Он весь дрожал.              — Саш?..              — Скорая?.. — коротко спросил в трубку и замер, слушая. Потом медленно кивнул. — Угу… да… приеду, — бросил телефон на одеяло и сидел, не двигаясь.              — Что случилось? — выдохнула я, стараясь не паниковать.              Плечи у него были напряжены так, словно он держал на них что-то тяжёлое.              — Дед, — глухо сказал. — Упал с лестницы.              Я сглотнула и подсела ближе.              — Отец домой приехал… он в коридоре лежал. Скорую вызвал… но поздно, — смотрел куда-то вперёд, в темноту комнаты. — Он неделю просил лампочку поменять. В коридоре, у лестницы. Говорил: темно вечером ходить.              Я не сразу поняла, при чём здесь лампочка.              — Я всё «завтра»… «потом заеду»… — губы дёрнулись в сухой усмешке. — Заехал, блять… — упёрся локтями в колени, сжал голову руками. — Он один был.              Я осторожно обняла Сашу со спины. Он не пошевелился, но дыхание стало рваным.              — Ты бы всё равно… — начала я.              — Да нихуя! — резко качнул головой. — Пять минут! Просто вкрутить лампочку. Я ж мог…              Он не плакал — сидел, сжимаясь всем телом, а у меня внутри всё медленно скручивалось.              — Отец сказал завтра в морг поехать вместе с ним, — добавил уже почти шёпотом.              Я прижалась к Саше сильнее. Он не выдержал — обернулся и резко схватил меня за плечи, уткнувшись лбом в шею. Тяжело дышал, почти кусая воздух.              Мне было так больно за него, а все наши обиды стали такими маленькими и глупыми. Но я не знала, что говорить. Ни одного правильного слова не существовало. «Соболезную» — чужое. «Всё будет хорошо» — ложь. «Он бы понял» — невозможно. Поэтому просто гладила Сашу по спине одним и тем же движением, раз за разом, не думая, просто чтобы он не развалился окончательно прямо в эту секунду.              — Я же мог… сегодня заехать…              — Саш…              Он сжал меня сильнее, даже больно стало, но я не попыталась освободиться. И сидела так, боясь даже вдохнуть, потому что ничего больше не имело значения.              

***

             Ночью Саша больше не спал. Я же иногда снова провалилась в короткий, тревожный сон. Где-то на рассвете он выбрался из постели и пошёл на кухню. Сквозь дрёму слышала, как щёлкнула зажигалка, как скрипнула балконная дверь. Пахло сигаретой, и его отсутствием.              Когда проснулась окончательно, было уже около девяти. Комната тонула в сером утре, а воздух был даже каким-то тяжёлым. Я почти на цыпочках вышла в коридор, прислушиваясь. Саша сидел за столом, сутулившись, с пустым взглядом, с чашкой чая, который он даже не пил. Подошла, коснулась его плеча, мягко погладила по спине. Он не отреагировал.              — Я сделаю тебе завтрак… ладно?              Ответа не было. Я и не ждала. Просто молча начала резать хлеб, варить яйца. Закончив, поставила перед ним тарелку с бутербродом и почищенным варёным яйцом. Села на стул и провела пальцами по ладони Саши.              — Ты… знаешь, когда похороны?              Он не посмотрел на меня.              — Завтра. В одиннадцать, — выдохнул сквозь стиснутые зубы и очень тихо сказал: — Я не хочу ехать… ни сегодня, ни завтра.              Я замерла, не поверив.              — Почему?              Он глянул на меня слабым, пустым взглядом с покрасневшими глазами.              — Когда бабушка умерла… пять лет назад… я не поехал.              Я нахмурилась.              — В смысле?              Он провёл ладонью по лицу.              — Не смог. Отец тогда орал, чтобы я собирался. А я… — дёрнул плечом. — Сбежал. С Леркой на заброшке бухал. До утра.              В груди неприятно кольнуло. Это было неправильно, но тогда ему было всего четырнадцать. Он был… ребёнком.              — Я её так и не увидел, — глухо продолжил, не глядя на меня. — Ни в гробу. Никак. Просто… не поехал. И… сейчас думаю — может, и правильно.              Я чуть крепче сжала его ладонь.              — Я тоже думала, что не вынесу, когда мой дедушка умер, — перевела дыхание. — Мама тогда вообще сломалась… я не могла на неё смотреть. Но я пошла. И это было очень больно, Саш. Но это единственный шанс… попрощаться.              Он смотрел в стол, губы подрагивали:              — Я не знаю, что ему сказать.              — Не надо ничего говорить. Просто будь там.              Саша прикрыл глаза, приложил ладонь ко лбу, но так и дал мне никакого ответа.              — Я поеду с тобой, — мягче добавила я, надеясь хоть как-то его убедить.              Он поднял на меня долгий, измотанный взгляд и, наконец, слабо кивнул.              — Ладно.              

***

             Днём Саша быстро собрался, но долго искал ключи, которые лежали на тумбочке перед глазами. Я, стоя в дверях кухни, осторожно предложила:              — Давай поедем вместе?              Он сразу качнул головой.              — Сегодня не надо.              Я не стала спорить. Ему нужно было пройти через это самому — без меня. Может, он просто не хотел пугать меня ещё сильнее: я и правда не была уверена, что выдержу поездку в морг. Но всё равно хотелось быть с ним… хоть как-то поддержать.              Я подошла и поправила ворот на его куртке.              — Если что, пиши. Я… приеду.              Он кивнул и ушёл.              Дальше день тянулся бесконечно. Я бралась за одно, за другое, ходила по квартире, включала чайник и забывала налить воду. Садилась — сразу вставала. Чем дольше Саши не было, тем отчётливее становилось — он увидел. И от этого становилось очень холодно.              Он вернулся ближе к вечеру. Тихо открыл дверь, поставил кроссовки ровно у стены и, не глядя на меня, прошёл в кухню. Лицо серое, глаза сухие и пустые.              — Саш…              Он сел на край стула и долго просто сидел, уставившись в стол. Не говорил ни слова, а я боялась даже спросить что-нибудь. Как он себя чувствует — и так было видно. Как съездил в морг — наверняка ужасно, как ещё может быть. Поддержал ли его там отец, удалось ли им поговорить — неизвестно, да и, зная их холодные отношения, сомневалась, что это вообще произошло.              И я просто не выдержала смотреть на него такого — сломленного, будто самого мёртвого — и подошла. Обняла за голову, прижала к груди. Саша судорожно вдохнул и крепко сомкнул руки у меня на талии, пока я покрывала мягкими поцелуями его макушку.              

***

             Следующее утро было… слишком светлым. Яркое весеннее солнце пробивалось даже сквозь плотно задёрнутые шторы и казалось неуместным в этом мрачном дне.              Я проснулась от будильника, который забыла отключить. Был понедельник, а решение не идти на пары я приняла ещё в субботу ночью. В этот день никакой учёбы для меня уже не существовало.              Саша лежал рядом с открытыми глазами и… смотрел в потолок. Ни разу не повернулся, даже когда я встала.              Мы не разговаривали. Я молча достала из шкафа его чёрную рубашку и своё тёмное платье. Рубашку он одолжил у отца. Вообще, рубашки у Саши были — целых две, но обе белые. Одна старая, ещё школьная, с чуть пожелтевшим воротником и воспоминаниями о линейках. Вторая — красивая, почти новая, с выпускного.              А отцовская рубашка сидела на нём странно. В груди и животе — слишком свободная, а по длине — коротковата, так что он то и дело одёргивал её вниз. Рукава заканчивались чуть выше костяшек, плечи сидели не совсем на месте. Всё это выглядело так нелепо и в любой другой день он бы уже матерился, снимая её, но сегодня — просто надел.              Перед выходом позвонил на работу. Я слышала, как глухо сказал в трубку: «Да, дед умер». А потом: «Спасибо… понял». И уже мне:              — Админ не нужен. Сказали — оплатят три дня.              После мы вызвали такси. Саша не хотел ехать за рулём, коротко объяснив это тем, что руки трясутся. В дороге молчали, пока я держала его за локоть, а он — свои пальцы в замок на коленях.              Когда подъехали к дому, он не сразу вышел — сидел, глядя на подъезд. Я только сжала его ладонь, но потом мы всё-таки вышли.              В этой квартире на первом этаже я когда-то пила с Сашей пиво, тут мы курили на веранде, а его дедушка сидел на верхнем этаже и разгадывал кроссворды. Теперь в этой же комнате стоял гроб.              Людей вокруг было много и все в чёрном. Я почти никого не знала: ни лиц, ни имён, только Льва Алексеевича — отца Саши. Он всегда казался мне таким несуразным и маленьким — ниже Саши и даже меня, с плотной фигурой, короткими неопрятными волосами и вечной щетиной, словно бриться ему было попросту незачем. А ещё от него всегда исходило ощущение измотанности.              Но сейчас он выглядел хуже — будто усох за эти дни. Плечи опали, пиджак висел свободнее, чем должен, лицо осунулось. Сидел в углу комнаты, глядя в одну точку. Поднял на нас глаза и просто молча кивнул. Это был взгляд человека, который не знает, как теперь жить дальше.              И вдруг я почувствовала, как Саша резко сжал мою ладонь. Я даже не сразу поняла, почему — пока не проследила за его взглядом. Впереди стояла высокая женщина чуть в стороне от остальных. Худая, светлые волосы собраны в хвост, длинное тёмное пальто.              — Пришла, — глухо сказал Саша и в голосе не было злости или удивления.              Это оказалась его мама. Лично мы не встречались, но я знала, что зовут её Анна, и знала, сколько боли она причинила своему сыну. А теперь она стояла здесь, на похоронах своего бывшего свёкра, и смотрела на Сашу так, словно он обязан её спасти.              Я не понимала, стоит ли продолжать держать его за руку, прижаться ближе или, наоборот, увести отсюда. Но было уже поздно: Анна направлялась к нам. Она была выше Саши на полголовы, что показалось мне таким странным… будто она вообще не из этой семьи.              — Сашенька… — прошептала она и шагнула ближе.              Он побледнел, не двинулся: ни шагу, ни звука. Она обняла его и поцеловала в висок. Мягко гладила по спине и тихо говорила, но так, что я слышала:              — Милый мой… Сыночек… Наконец-то мы встретились… — её голос дрожал от слёз. — Я так скучала по тебе…              Саша стоял как статуя. Лицо застывшее, руки — вдоль тела, будто его замуровали в этом моменте. И казалось даже не дышал.              Когда Анна ослабила объятие, он сразу шагнул в сторону и быстро направился в кухню к окну, за которым не было ничего, кроме ясного, голубого неба и пустого двора. Мама его осталась растерянно стоять в коридоре, глядя в пол.              Я так хотела хоть что-то сделать, хоть как-то поддержать его, закрыть от всего этого мира, но как только подошла, Саша тут же обернулся и поднял передо мной ладонь, не смотря в глаза.              — Всё нормально, — это прозвучало как «я сейчас тресну, если кто-то ещё раз меня тронет». — Иди посиди.              Я даже нахмурилась, потому что уходить никуда не собиралась и оставлять его одного тоже. Только не в этот день. Поэтому просто встала рядом, не трогая и ничего не говоря.              Вскоре пришёл священник — мужчина средних лет с длинной бородой и в чёрной рясе. Он поздоровался с Львом Алексеевичем, достал кадило, и в комнате сразу повис густой, сладковатый запах ладана. Металл тихо звякнул о цепочку, когда священник начал размеренно раскачивать его.              В квартире стихли шорохи, разговоры оборвались, люди плотнее придвинулись друг к другу. Все собрались в комнате, где стоял деревянный гроб с тёмной отделкой. Внутри лежал спокойный дедушка в костюме, словно просто дремал. Лицо его было почти таким же, каким я помнила — разве что губы тоньше, кожа бледнее.              И среди молитвы, сквозь тихий гул голосов, я вдруг вспомнила, как он встречал меня, улыбаясь уголками глаз: «Олечка пришла — ну вот и праздник. Как твои дела, деточка?» Он шутил, поддевал Сашу: «Ты только держись за неё, Санька. Таких, как она, днём с огнём не сыщешь. Смотри у меня». Со мной он был простым, не таким строгим, как с внуком, и очень добрым. Всегда хлопал по плечу, рассказывал про жену, огород, службу в молодости и просил налить чай погорячее — «а то Сашка вечно кипяток разбавляет». А однажды тихо сказал мне: «Ты его не бросай, ладно? Он дурак, но тебя любит».              И теперь он лежал — без слов, без улыбки… без дыхания. А я стояла у стены, держа свечу, как и все вокруг. Горячий воск медленно стекал по ней и капал на картонную подставку, оставляя мутные следы. Не плакала — сдерживалась ради Саши и ради того света, который дедушка когда-то приносил в наши разговоры.              Мне казалось, он видит нас сейчас. Видит, что мы пришли. Что Саша стоит рядом. Что я — с ним. И что, несмотря ни на что, мы всё ещё держимся.              После отпевания кто-то закашлялся, кто-то тихо заговорил. Мужчины — знакомые Льва Алексеевича — подошли ближе, поправили крышку, задвинули гроб чуть ровнее, готовя его к выносу. Саша вышел из комнаты, и я сразу пошла за ним.              Он стоял на кухне, упершись обеими руками в раковину. Дышал тяжело, через рот.              — Ты держишься? — прошептала.              Он молча кивнул, но не поверил бы в этот кивок никто. Я осторожно провела ладонью по его спине. Он никак не отреагировал.              На улице нас ждал старый катафалк — скрипучий, холодный автобус с облезлыми сиденьями и запахом мокрой резины. Гроб положили в заднюю часть, куда поставили держатели. Остальные расселись по сиденьям. Мы с Сашей заняли места ближе к окну.              Весь путь до кладбища прошёл в тишине, только стук колёс по ямам и тряска. Саша сидел, сцепив пальцы, глядя вперёд. Даже не смотрел в окно — только в одну точку, будто гипнотизируя её. Я обвила рукой его локоть, положила голову ему на плечо. Он остался неподвижным.              Через полчаса автобус остановился на Нижегородском кладбище в Кстово. Здесь уже покоилась бабушка Саши.              «Теперь — и место деда вместе с ней. Всё как он просил».              Гроб поставили на табуреты, и сначала подошёл Лев Алексеевич. Стоял очень долго и смотрел сквозь. Потом медленно наклонился, поцеловал отца в лоб и что-то сказал.              Следом подошла мама Саши. Анна дрожала, слёзы текли по её лицу ручьями. Она сжала руками бортик гроба, опустилась на корточки и плакала так, что на мгновение замерли все.              Я не знала, что думать. В ней было столько искренней скорби, что это сбивало с толку. Я видела перед собой не мать, которую Саша ненавидел, не ту, что причинила ему столько страданий, а просто… сломленную женщину.              Я не стала подходить к гробу. Мне казалось это неправильным. Я ведь не была частью этой семьи — своя только для Саши. Но и он стоял, как вкопанный, опустив голову, поэтому я аккуратно коснулась его пальцев.              — Иди… — почти беззвучно сказала.              Он посмотрел на меня. Взгляд растерянный и вообще не понимающий, что сейчас делать.              — Попрощайся.              Саша сделал шаг и медленно подошёл к гробу. Остановился в полушаге и долго смотрел куда-то в край тёмной ткани, не решаясь поднять взгляд выше.              Я уже подумала, что он так и не посмотрит. Что просто постоит немного и отойдёт. Но он всё-таки поднял глаза, и в этот момент его лицо изменилось. Он не заплакал, не скривился, а будто совсем опустел. Что-то внутри него резко оборвалось, и он… неловко потянулся рукой, дотронулся до плеча деда и сразу отдёрнул пальцы. Несколько секунд стоял, не двигаясь. А потом всё-таки наклонился. Коснулся лбом его лба и что-то прошептал — так тихо, что слышал только он.              Я отвернулась, потому что смотреть на это больше не могла. В груди стало слишком тесно. Там тоже что-то треснуло — просто тихо разошлось по швам, от того, как один человек прощается с другим, которого уже никогда не сможет обнять в ответ.              Для Саши вместе с этим «никогда» исчезало почти всё. Больше не будет звонков про потёкшую трубу, про лампочку в коридоре или про старый кран, который опять заело. Больше не будет коротких разговоров на кухне, где дед ворчал, но всё равно упрямо верил, что из Саши выйдет толк. И больше не будет человека, который видел в нём это лучше всех.              Когда Саша вернулся ко мне, я сразу крепко обняла его, уткнувшись лицом в плечо. Его руки остались вдоль тела. Я просто обнимала человека, который в эту секунду вообще не чувствовал моего присутствия.              Крышку гроба закрыли, и мужчины в чёрных куртках начали забивать гвозди. Молотки стучали коротко и резко, и с каждым ударом Саша всё сильнее сжимал челюсть. Под моей ладонью на его спине напряглись мышцы.              Потом гроб опустили в землю. Люди подходили по одному — крестились, бросали землю и отходили. Когда очередь дошла до Саши, он стоял над ямой дольше остальных. Смотрел не вниз, а куда-то мимо. Наклонился, взял в ладонь земли и бросил. Комья глухо ударились о крышку. Я подошла следом, бросила свою горсть и только тогда поняла, что плачу, сама того не заметив. Не столько из-за смерти, сколько из-за Саши.              С кладбища мы поехали на том же автобусе. За окном было всё такое же чистое небо без единого облачка. Солнце било в стекло так ярко, что щурились почти все. По дороге тянулись лужи, тёмный снег на обочинах и разбитый асфальт. Автобус трясло, сиденья скрипели на каждой кочке.              Кафе, в которое приехали, было маленькое, с облупленным фасадом и тёмным крыльцом. Мы с Сашей остановились у входа — он сразу закурил. Смотрел в землю, не фокусируясь ни на чём.              К нам подошёл Лев Алексеевич и встал рядом, ничего не сказав. Через несколько секунд тяжело выдохнул, положил ладонь Саше на плечо, сжал — и ушёл внутрь помещения. Казалось, это была вся возможная поддержка, которую они могли дать друг другу.              Потом подошла Анна. Остановилась напротив, глянула на сигарету у него в пальцах.              — Саш… — тихо сказала. — Ты бы поменьше курил.              Он даже головы не повернул, выдохнул дым.              — Сейчас самое время, — глухо отозвался.              Анна постояла секунду, будто хотела сказать ещё что-то, но не смогла. Развернулась и ушла к двери.              Саша докурил до фильтра, затушил о край урны с усилием — слишком сильным для окурка — и пошёл внутрь. Я — за ним, как привязанная.              В кафе было душно и жарко. Пахло капустой, хреном и водкой. Люди уже сидели за длинными столами — кто-то молча ел, кто-то говорил шёпотом, а кто-то наоборот слишком громко. Мы пропустили начало — ту часть, где ближайший родственник обычно благодарит всех присутствующих и говорит несколько слов об умершем. А может, её и вовсе не было… или она просто оказалась слишком короткой.              Заняли место в углу, рядом с Львом Алексеевичем. На столах уже стояли тарелки с кутьёй, салаты, миски с картошкой и мясом, гороховое пюре, графины с водкой и несколько бутылок дешёвого красного вина.              Саша почти не ел. Только ковырял кутью, иногда подносил к губам и забывал прожевать. Лев Алексеевич сидел так же молча. Официантка тихо прошла между столами, поставила ещё одну тарелку хлеба и снова исчезла. От тишины звенело в ушах, и я решила сказать хоть что-нибудь, чтобы мы все здесь не застыли окончательно:              — Вино… хорошее.              Лев Алексеевич кивнул:              — Грузинское. В магазине у дома взяли.              Чуть позже я помешала ложкой кутью.              — Вкусная… — тихо сказала. — Домашняя?              — Соседка принесла.              Сглотнула и осторожно добавила:              — Саша говорил, у вас… раньше бабушка всегда готовила.              Мужчина медленно повернул голову и прямо посмотрел на меня.              — Да… — кивнул. — Мама всегда и запевала была, и пироги пекла.              Я чуть улыбнулась и едва заметно сжала пальцы под столом. Больше сказать было нечего — нам обоим стало неловко продолжать разговор, и слова просто не находились. Раньше, когда я приходила к Саше домой, Лев Алексеевич чаще всего пропадал на работе, а если мы и пересекались, всё ограничивалось короткими, почти небрежными фразами. Мы никогда по-настоящему не разговаривали, поэтому сейчас было трудно ухватиться хоть за какую-то тему.              Спустя время к нашему столу вдруг подошла Анна. Глаза у неё всё также были красные, а в руке — почти пустой бокал. Она коснулась Саши за плечо и, наклонившись, что-то прошептала ему на ухо. Он тяжело выдохнул, но встал, и они отошли ближе к выходу.              Я сначала пыталась не смотреть. Перевернула вилкой салат, сделала глоток вина. Но взгляд всё равно возвращался к ним. Анна много говорила и постоянно тянулась к Саше — то за плечо, то к шее. Он коротко отвечал и стоял прямо, почти не двигаясь. Потом она наклонилась ближе и сказала что-то длиннее. Он отвёл взгляд, а она странно улыбнулась. Саша вдруг нахмурился и что-то спросил. Анна ответила, выразительно подняв брови. И в этот момент плечи Миронова резко напряглись.              Секунда. Две. И вдруг — громко:              — Не тебе, блять, решать, кто мне нужен!              В кафе все обернулись на них и стало так тихо, что даже посуда перестала звенеть. Анна стояла, опустив голову, будто её ударили. А Саша уже широкими шагами шёл ко мне. Лицо жёсткое, глаза тёмные. Резко схватил меня за запястье.              — Мы уходим.              Я едва успела подняться.              — Куда вы?.. — хрипло спросил Лев Алексеевич. — Ещё не всё…              — Всё, — коротко отозвался Саша. — Спасибо.              И потянул меня к выходу.              — Что случилось? — тихо спросила, на ходу.              За спиной раздался сорванный, почти истеричный голос его матери:              — Саша! Ты сейчас просто вот так уйдёшь?!              Он не остановился, сжав моё запястье крепче.              — Домой едем, — негромко бросил через плечо.              В груди неприятно кольнуло — так уходить было… неправильно, невежливо, словно перечеркнуть всё: людей, поминки, память о дедушке. Но сильнее этого было другое — я боялась даже думать, что Анна могла ему сказать, чтобы он так среагировал.              На улице Саша сразу закурил, прямо у крыльца. Я стояла сбоку, не трогая его. Он достал телефон, быстро ткнул в экран.              — Такси вызвал.              — Ладно… — прошептала.              Изнутри доносились голоса, звон посуды.              — Саш… — всё же попробовала. — Что она сказала?              Он резко выдохнул дым в сторону.              — Потом, — произнёс таким тоном, что дальше спрашивать стало страшно.              Я замолчала, пока он нервно курил одну за другой, нервно щёлкая зажигалкой.              В такси Саша также не сказал ни слова. Сидел, не смотря в мою сторону. Локоть упёрся в дверцу, кулак сжатый. Смотрел в стекло, челюсть была стиснута, под кожей ходили мышцы.              Я осторожно подвинулась ближе, но не коснулась — не смогла. Весь день он был как пустой. Словно внутри всё выгорело и осталась только оболочка, которая двигается по инерции. Я даже боялась оставить его одного — казалось, если отпущу, он просто растворится. А сейчас… рядом сидел другой человек. Я осторожно позвала его, но он не повернул головы и даже не моргнул.              «Говорить нельзя. Вообще. Ни слова».              Это было странно. Когда он кричал на меня, всегда было проще, потому что я злилась в ответ, огрызалась, плакала, но сейчас… мне становилось не по себе. И я просто пыталась понять, что же произошло.              «Они же говорили долго… она что-то спрашивала… он отвечал… потом его крик».              Догадок не было вообще. Саша же почти никогда не реагировал на людей. Его могли бесить друзья, преподаватели, прохожие — он почти всегда просто отмахивался, не срывался в эмоции. По-настоящему задеть его могла только я. Но… видимо, оставался ещё один человек — женщина, с которой он не жил уже больше полугода.              Я украдкой посмотрела на него. В отражении стекла лицо казалось совсем жёстким и чужим. И мне стало страшно просто находиться с ним, хотя этот случай с матерью был не про меня. По крайней мере… я так думала.              В подъезде Миронов открыл дверь в квартиру, пропустил меня вперёд и зашёл следом. Ключи глухо звякнули о тумбу. Пару секунд он просто стоял в коридоре, потом шумно выдохнул, медленно стянул кроссовки и прошёл в гостиную.              Я сняла пальто и аккуратно повесила на крючок, пока сердце в груди стучало быстрее обычного. Стараясь не шуметь, переоделась в домашнее, натянула серую кофту, тёплые носки. На кухне насыпала корм кошкам. Они крутились у ног, тёрлись о голени, требовали внимания, которое сейчас казалось неуместным.              После всё же решилась заглянуть в гостиную. Саша сидел на диване, тусклый свет заходящего солнца ложился на его плечи. Он держал в руках телефон, но экран был тёмный. Просто сжимал его, упершись локтями в колени.              — Саш… — подошла ближе.              Он медленно вдохнул, но не посмотрел.              — Всё нормально, — глухо сказал в пол.              Внутри всё сжалось от этого «нормально», потому что ничего нормального ни в этой ситуации, ни в этом дне вообще не было. Я не нашла в себе сил его коснуться, но всё же хотя бы села рядом. Чуть наклонилась, чтобы получше видеть его серый профиль. Сглотнула, потому что ком встал в горле.              — Нет, ты же злишься… из-за мамы. Саш… что она сказала?              Его плечи напряглись.              — Забей, — прозвучало так, будто дверь перед носом закрыли.              Наверное, надо было отступить, но… я не могла. Никогда не могла. В Саше что-то так сильно горело, что оставлять это внутри казалось опаснее.              — Я не могу забить, — голос дрогнул. — Ты меня из кафе выволок так, будто там… не знаю… пожар начался. Я вообще не понимаю, что произошло.              Он резко выдохнул через нос и молчание затянулось. Я уже решила, что он снова закроется, когда вдруг хрипло пробормотал:              — Она про тебя сказала.              В животе неприятно потянуло.              — Что?              Он долго смотрел в пол, решал — сказать или оставить это у себя. А у меня поднималась тревога. Хотелось одновременно услышать и не слышать.              — Саш…              Миронов провёл ладонью по лицу.              — Сказала… — голос стал ниже, жёстче, — что я мог бы найти кого-то получше.              Я замерла, но почувствовала, что это не всё. Далеко не всё.              — И?..              — И начала… — усмехнулся без звука, сжав телефон. — Тебя обсуждать.              Грудь сдавило.              — Как?              Он повернулся и посмотрел прямо на меня с болезненным взглядом.              — Оль, не надо.              — Скажи… — старалась не повышать голоса. — Я хочу знать.              — Нет. Это грязно.              — Скажи, — ещё раз надавила.              — Она сказала, что ты выглядишь так, будто… — сбился и выдохнул. — Блять… Я не буду это повторять.              Я вся сжалась изнутри, но мне нужно было это услышать.              — Как я выгляжу?              Он отвёл взгляд и словно вытолкнул из себя слова:              — Сказала, что у тебя жопа будто тебя десять мужиков по кругу…              Он не договорил, а я не сразу поняла, что перестала дышать. Воздуха в комнате стало меньше. В голове не появилось ни одной мысли — только липкое ощущение, что меня сделали какой-то… грязной.              «Она правда так думает?..»              Я не знала эту женщину. Я ничего ей не сделала. Я просто была рядом с её сыном. И этого оказалось достаточно, чтобы она унизила меня.              Щёки горели так, словно меня раздели при всех. Хотелось исчезнуть, чтобы никто больше никогда на меня не смотрел.              «А если он тоже так думает?..»              — Я её послал, Оль. Сразу, — тяжело вздохнул. — Я бы её нахуй выгнал, если б не похороны.              В груди было пусто. Ни слёз, ни слов. Саша провёл ладонью по лицу, раздражённо цокнул языком.              — Я ж говорил — не надо было тебе это слышать. Нахера ты давишь каждый раз?              Я даже не сразу поняла вопрос.              — Я… — голос прозвучал чужим. — Я хотела знать.              Он резко поднял голову, отбросив телефон на диван.              — Нахера? Чтобы сейчас сидеть и думать, правда это или нет?              Слова ударили сильнее самой фразы.              — Я не думаю… — но договорить не получилось.              Конечно думала. И он это понял. По тому, как я отвела глаза, как машинально сжала пальцы на подоле кофты. Встал с дивана, прошёлся тяжёлыми шагами по комнате.              — Блять… — остановился у окна. — Я знал… Знал, что ты зацепишься.              Я сидела, не двигаясь, даже плечи не могла расправить.              — Я не зацепилась… — голос вышел слишком тихим.              Миронов обернулся и посмотрел. В его взгляде мелькнула настоящая злость, но не на меня, а на ситуацию, в которую меня втянул.              — Оль, — сказал жёстче. — Посмотри на меня.              Я не смогла. Он подошёл ближе, наклонился, пытаясь поймать мой взгляд.              — Не думай о ней. Всё, что она говорит, — херня собачья.              Горло сжало. Я кивнула, но это было автоматически, внутри ничего не изменилось. Саша это увидел и тихо выдохнул.              — Я ж тебе говорил, что она ёбнутая, — сел обратно, упёрся локтями в колени и опустил голову. — Я привык, что она меня всю жизнь говном поливает. Но тебя… нет, — покачал головой, — тебя она трогать не будет.              Я подтянула колени к груди и обняла их руками. Он пару секунд молчал, глядя в пол, потом вдруг зло усмехнулся.              — Сначала ныла там. Как ей тяжело, как скучает, что я даже трубку не беру. Просила хоть иногда отвечать, — коротко фыркнул. — А потом вот это выдала. Всё, — махнул рукой. — Нахер. Я её номер в блок кинул и удалил нахуй.              Я даже кивнуть не смогла, и Саша обернулся.              — Оль, перестань. Не крути это в башке. Я с тобой живу и мне нормально, поняла?              Внутри всё скрутило от его слов. Я уткнулась лбом в колени, кусая губу.              — Тебе… просто нормально? — тихо спросила, не поднимая головы.              — В смысле?              Слова застревали, казались глупыми, унизительными, но остановиться уже не могла.              — Ну… Нормально… и всё?              Почувствовала, как Саша развернулся ко мне.              — Ты сейчас о чём вообще?              В груди только сильнее сжалось, а слова никак не хотели выбираться наружу.              — Да блять… — тихо выругался. — Ты от меня, что хочешь услышать-то?              Я всё ещё не поднимала глаз.              — Ты… — пальцы нервно сжали колени. — Ты со мной… из жалости?              — Чего? — его голос стал ниже.              — Просто… Я же некрасивая. Поправилась, наверное. И… — прикусила губу сильнее. — Может ты просто привык и не замечаешь. Или жалко.              Саша раздражённо провёл ладонью по лицу.              — Пиздец… Оль, — быстро коснулся моего запястья, пытаясь убрать руки от колен, но я не дала. — Посмотри на меня.              Я покачала головой.              — Посмотри, блять.              Через силу всё-таки подняла глаза. Он смотрел прямо, хмуро, будто его больше злила сама мысль, что я могла до такого додуматься.              — Ты вообще иногда думаешь, что несёшь?              Я ничего не ответила. Он выдохнул через нос и отвёл взгляд в сторону, пытаясь подобрать слова.              — Я с тобой каждый день, — ровно сказал. — Даже когда ты бесишь. Даже когда мы срёмся.              Горло сжало. Он наклонился чуть ближе.              — И мне не просто… «нормально», — снова замолчал на секунду, нахмурился сильнее. — Оль… Я бы не хотел тебя так, если бы мне было просто «ок», — посмотрел на меня внимательнее. — Потому что ты… — криво усмехнулся, качнул головой, — красивая. Пиздец какая красивая.              У меня сам по себе вырвался короткий нервный смешок от его фразы. Но кажется, единственный раз, когда я слышала от Миронова, что я красивая, был ещё в десятом классе — на вписке, когда мы оба были пьяные, а через минуту меня уже выворачивало в туалете, и воспоминание почти стёрлось вместе с тем вечером.              Я наклонилась и уткнулась лбом Саше в плечо. Глупая улыбка вылезла сама. Внутри стало легче, но не полностью — слова его матери всё ещё сидели занозой, но уже не так больно.              — Ты чего? — тихо спросил Миронов, не понимая мою реакцию.              — Ничего… — пробормотала в ткань его рубашки и всё-таки выдохнула: — Говори так почаще.              — Что?              — Что… красивая, — выдавила из себя эту жалкую просьбу.              Он фыркнул.              — Это ж очевидно, — неловко почесал бровь.              Я отстранилась и пихнула его в грудь.              — Всё равно говори.              Саша с сомнением во взгляде посмотрел на меня.              — Оль, я тебе не Ромео. Я с тобой живу. Этого мало?              Я снова толкнула его, уже сильнее.              — Мало.              Он закатил глаза, но уголок губ дрогнул.              — Ладно… — вздохнул. — Красивая. Довольна?              Я кивнула, прижимаясь обратно, а он положил подбородок мне на макушку.              — Я в зал запишусь, — пробормотала ему в грудь.              Саша едва заметно напрягся.              — Чего?              — В спортзал. А то я что-то… в самом деле… расслабилась, — фыркнула, будто бы это шутка, но внутри всё равно кольнуло.              Он чуть отстранился и посмотрел на меня.              — Тебе заняться больше нечем?              — Есть, — буркнула. — Но не хочу быть… ну…              Он хмыкнул.              — Оль.              Я подняла глаза. Саша шумно выдохнул, провёл ладонью по затылку.              — Блять… — покачал головой. — Ты вообще слышала, что я говорил?              — Слышала.              — Тогда зачем тебе этот цирк? — нахмурился. — Тебе не надо худеть.              Я прищурилась:              — А если хочу?              Он пожал плечами.              — Хочешь — ходи. Только не начинай хернёй заниматься.              — Какой ещё хернёй?              — Ну… — махнул рукой. — Вот это: «я толстая», «мне нельзя есть», «я после шести не буду». Не беси только.              Я невольно усмехнулась.              — Заботливый какой.              Он скривился.              — Я просто жрать хочу по вечерам спокойно, без твоих соплей над макаронами.              Я тихо засмеялась, а Саша на секунду завис, потом тоже чуть усмехнулся.              — И вообще, — буркнул, отворачиваясь, — если похудеешь — спать холодно будет.              — Саш!              — Что? — пожал плечами. — Это факт.              Я толкнула его в грудь, а он только сильнее притянул меня к себе. И между нами, впервые за очень долгое время, стало хотя бы не плохо.