Студентка. Часть первая. Падение

      Следующая неделя прошла довольно тихо, но между нами висело какое-то странное напряжение. Мы оба помнили тот вечер, но больше не поднимали эту тему. Саша не читал мне лекций, не язвил, не вспоминал ту остановку. Я тоже старалась не трогать эту историю, потому что не знала, что ещё сказать.              Поэтому просто пыталась готовиться к сессии. Но когда засыпаешь с ощущением вины и просыпаешься с тяжестью в груди, очень сложно сосредоточиться на «информационной безопасности». Особенно когда сама находишься в состоянии внутренней тревоги уровня красного.              Преподаватель по «ИБ» был просто омерзителен: въедливый, язвительный и тот ещё сексист. И я уже представляла, как он будет хмуриться на мои ответы, ковырять ошибки и давить взглядом. А «теория организации» вообще казалась вершиной ада — преподавательница строгая, словно её воспитывали с линейкой в руке и стопкой зачёток под мышкой. Зато по паре других предметов мне проставили автоматы. Хотелось поблагодарить судьбу, но сил на это не было.              А Саша работал: смена, сон, ещё смена. Готовиться к сессии он даже не начинал, а когда я пыталась его подначить, отмахивался:              — Успею ещё.              Настроение у нас было под стать погоде: серое, как дождь, который всё никак не хотел заканчиваться в этом тоскливом начале июня. И вот за день до фестиваля, на который мы купили билеты ещё в апреле, я сидела на кухне с чашкой чая, крутила в руках тетрадку по английскому языку и спросила:              — Саш… а мы вообще пойдём завтра на «Нашвилл»?              Он посмотрел на меня с балкона, закуривая:              — А ты хочешь?              Я пожала плечами. Но, если честно, мне очень хотелось оказаться среди людей, где всё гудит, светится и играет. Где можно орать песни вместе с толпой и хотя бы на несколько часов не думать, как всё сложно. Только вот… после всей этой недели было страшно загадывать, как будто любое хорошее настроение у нас может закончиться очередной ссорой.              — Ну… я не знаю, — опустила взгляд. — Билеты-то уже есть. Жалко будет.              Он затянулся сигаретой, посмотрел в окно, потом снова на меня:              — Если хочешь — пойдём. Нойз хотя бы норм, его слушать можно, — у него дёрнулся уголок губ.              Я кивнула и невольно улыбнулась в ответ.              — Хочу.              — Ну и всё тогда. Идём, — бросил он. — Но если «Мумий Тролль» сыграет что-то из последнего альбома, я сваливаю за шавой.              — Ладно, — хихикнула я.              

***

             Третьего июня с утра у меня был экзамен по английскому — и, между прочим, я сдала его на «отлично». Хотя он и правда оказался простым. Я ещё раз мысленно поблагодарила свою гимназию с английским уклоном за тот приличный объём знаний, который каким-то чудом остался в моей голове, несмотря на то, что я ушла оттуда после девятого класса. Хоть я и терпеть не могла английский в школе — в основном из-за нашей мерзкой училки — язык, как ни крути, в учёбе пригождался.              А после экзамена мы с Сашей практически сразу поехали прямиком на стадион «Труд» в Сормовском районе. Ехали на автобусе, потому что заранее решили, что на фестивале обязательно что-нибудь да выпьем. Но погода, как назло, выдалась просто отвратительная: плюс одиннадцать градусов, ледяной ветер, моросящий дождь. Просто праздник начала лета… Мы натянули куртки, а я даже всерьёз думала, что не помешал бы дождевик и резиновые сапоги. Но ни того, ни другого у меня, конечно же, не было.              На входе нам нацепили зелёные браслеты на запястья, а впереди нас ждали десять часов рок-музыки. Десять часов кайфа в окружении артистов вроде «Биртмана», «Noize MC», «Князя», «Сплина» и, конечно, главного хедлайнера фестиваля — «Мумий Тролля». На стадионе стояли палатки с едой, играми, фотобудками и музыкальными инструментами. Я даже подбежала к барабанам и осмелилась сесть за них. Саша сначала закатил глаза, но потом всё же сфотографировал меня с палочками в руках и широченной улыбкой на лице.              Потом мы бродили без цели. Проходили мимо людей в дождевиках, компаний, которые уже успели нормально так разогреться, каких-то музыкантов-любителей, которые играли что-то своё, не попадая в общий шум. Иногда останавливались на пару минут, смотрели, переглядывались, что-то комментировали — и шли дальше. Особо никуда не влезали — больше наблюдали.              Где-то через час взяли еды: картошку фри в картонных стаканах и по хот-догу с кетчупом, который тут же потёк по пальцам. Плюс пиво в пластиковых стаканах. Я обожгла язык, выругалась, Саша усмехнулся — и мы какое-то время просто ели, глядя на людей.              С одной сцены в это время орал «Князь», исполняя старые песни «Короля и Шута». Мы даже подошли, немного постояли, послушали — без особого энтузиазма. Не то чтобы не нравилось, просто… не цепляло. Стояли, переговаривались вполголоса, обсуждали всё подряд — погоду, людей, какие-то глупости — и иногда отвлекались на знакомые строчки.              Время тянулось то медленно, то вдруг резко проваливалось вперёд. Дождь то усиливался, то почти сходил на нет, ветер гулял по стадиону, а мы всё перемещались с места на место, не задерживаясь нигде надолго. И только когда на соседней сцене началось движение, мы двинулись в ту сторону. Выходил «Noize MC» — ради него мы, собственно, сюда и приехали.              Встали почти в середине поля, между двумя секторами — там, где можно было и двигаться, и слышать нормально, и не задохнуться в давке. Как только заиграл «Make Some Noize», меня накрыла почти чистая эйфория. Я знала каждое слово и подпевала так, будто сама стояла на сцене рядом с артистом. Прыгала вместе со всеми, волосы развевались, кеды промокли от луж — и всё равно было кайфово.              Под «Устрой дестрой» Саша сначала стоял, сунув руки в карманы куртки, будто ничего здесь его не колышет, но потом, когда толпа сильнее загудела во время припева, а на сцене начался настоящий отрыв, он чуть приподнял подбородок и… хмыкнул. Потом кивнул в такт. А я заметила, как он бормочет строчки вместе со всеми, и мне стало так тепло, словно мы стояли не под дождём, а рядом с костром.              Когда заиграла его любимая «Жвачка», Миронов даже всерьёз встрепенулся. Не пел вслух, но я видела, как он тихо повторял каждое слово. И как глаза у него стали такими… светящимися.              А потом началось «Моё море», и я, вдруг растрогавшись, повисла у Саши на шее, крепко вцепившись в него. Уткнулась лбом в его плечо, закрыла глаза и чуть покачивалась, накрытая каким-то внезапным, почти болезненным приливом романтического настроения. Он ничего не говорил — обнимал меня за талию и притягивал ближе, подстраиваясь под мой медленный ритм.              На строчке «Рыбу очень просто убить, лишив того, без чего она не может» он поцеловал меня в висок. А внутри вдруг больно кольнуло. Просто потому, что в школе у Саши когда-то было прозвище «Рыба» — за то, что он такой тихий, отстранённый, будто всё время где-то на глубине, куда никто не может нырнуть.              Но теперь… он стоял посреди стадиона, среди сотен людей, под дождём и прожекторами — и совсем не выглядел здесь чужим. Он не стал громким или особенно общительным с годами. Он всё так же оставался молчаливым, упрямым, со своими странными паузами между словами. Просто со временем будто понемногу выбирался из своей скорлупы — становился увереннее, твёрже стоял на ногах, меньше прятался от мира.              И рядом с этим Сашей мне почему-то становилось одновременно спокойно и… больно. Потому что эти строчки в песне звучали так, будто были написаны про него… и про меня тоже. Я чувствовала это кожей. Всё то, что Саша никогда не говорил вслух, но что всё равно жило в нём — теперь звучало со сцены. И как бы упрямо он ни прятал это внутри себя, я знала, что без меня он уже не сможет. И казалось… я сама без него тоже уже не смогу.              Я подняла голову и посмотрела на то, как редкие капли блестят на его ресницах, как он щурится из-за дождя, как всё ещё едва заметно шевелятся губы, повторяя слова песни. В этот момент мне показалось, что весь этот стадион — просто море огней и голосов, а мы стоим где-то на маленьком островке посреди него, отрезанные от всего остального мира. И было так хорошо, что хотелось задержаться в этом мгновении навсегда.              А после выступления «Noize MC», когда сцена погасла и толпа зашевелилась снова в поисках туалетов и еды, я потянула Сашу за рукав:              — Давай ещё пива возьмём?              Он скривился, посмотрел на хмурое, промозглое небо и буркнул:              — Ага, погнали.              Мы протиснулись через толпу к киоску, снова купили два пластиковых стакана пива и пошли подальше от сцены — к трибунам, где людей было заметно меньше. Там было хоть немного тише: только гул стадиона, выступление «Биртмана» с соседней сцены и редкие всплески смеха. Мы присели на холодную ступеньку. Я сделала глоток пива, сморщилась и рассмеялась:              — Ужас… это какое-то слишком холодное.              — Ага, — кивнул Саша. — Как и всё вокруг.              Достал сигареты, щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся, выпуская дым в сторону. Я подняла на него взгляд.              — Ты чего бубнишь?              — Я не бубню, — спокойно ответил он. — Я констатирую факт. Тут дубак.              — Да ну тебя, — отмахнулась я, стараясь держать весёлый тон. — Тут же круто!              Он скептически посмотрел на мокрое поле, на людей в дождевиках и капюшонах.              — Угу. Курорт.              Я усмехнулась и толкнула его локтем.              — Старпёр.              — Спасибо, — тихо отозвался он и снова затянулся.              Я снова приложилась к стакану и поёжилась. Холод и правда пробирался под куртку, а редкие капли дождя всё равно находили дорогу за ворот. И вдруг это сырое, холодное ощущение показалось до смешного знакомым. Я усмехнулась, глядя в серое небо.              — Знаешь… Это всё мне кое-что напоминает.              Саша косо посмотрел на меня из-под капюшона.              — Что?              Я кивнула на дождь, лужи, ветер, который гонял по асфальту пустые стаканы.              — Как мы в десятом классе сидели у тебя на веранде. В октябре. Тогда был такой же мерзкий дождь и дубак. И пили пиво.              Он секунду молчал, потом тихо хмыкнул и стряхнул пепел.              — А.              Я чуть улыбнулась.              — Ты тогда с Глебом надо мной знатно поиздевались.              Миронов скосил глаза.              — Не издевались.              — Да конечно, — всплеснула я рукой и передразнила их тогдашние фразочки: — «Ты вообще ни на одной вписке не была». «Жизни не видела». «Зануда».              Он фыркнул.              — Ну так и было.              — Ага, — язвительно бросила я и сделала ещё глоток пива. — Вообще-то, мне тогда всё равно было весело.              Саша приподнял бровь.              — Да ну?              — Да, — ткнула его пальцем в бок. — Несмотря на то, что ты был колючкой.              Он тихо хмыкнул, выпуская дым.              — Ты, между прочим, сама тогда мне в лицо сказала, что я тебе не друг.              Я фыркнула, чувствуя, как настроение начинает понемногу съезжать.              — Потому что ты вёл себя как кретин.              — Ну да, — иронично протянул он.              Я снова отпила пива.              — Сам виноват.              Саша затянулся, посмотрел на меня спокойным, чуть прищуренным взглядом и сухо сказал:              — Ага. Я виноват, — выдохнул дым и добавил с ленивым сарказмом: — В том, что ты тогда по своему бывшему убивалась.              Я закатила глаза.              — Саш…              Но он уже продолжил тем же спокойным тоном:              — А на вписки приходила, видимо, только для того, чтобы забыть его. Напиваясь до беспамятства.              Слова резко ударили. Я молча сделала глоток пива, который вдруг показался слишком горьким.              «Убивалась… до беспамятства».              Это звучало так… легко. Будто это был просто глупый подростковый цирк. А не те недели, когда внутри было пусто и больно так, что хотелось заглушить это чем угодно — шумом, людьми, алкоголем, музыкой.              И потому что Саша сам тогда сказал — в феврале — что не хочет больше ничего слышать о моём бывшем — ни слова. А теперь вот… сам вспомнил.              Выдохнула, стараясь не потерять то хорошее настроение, которое было ещё минуту назад.              — Ты сам говорил, — буркнула я, глядя на него, — что вообще не хочешь о нём слышать.              Саша сделал ещё одну затяжку и выпустил дым в сторону.              — И?              — А теперь сам начинаешь?              Он чуть прищурился.              — Я не начинаю. Ты сама начала про десятый вспоминать.              Глянула на него и зло фыркнула:              — Господи… Миронов.              — Что? Я просто помню.              Меня будто дёрнули за нерв. Воспоминания начали всплывать одно за другим.                     Лицо Серёжи. Заплаканные вечера. Как я сижу в квартире Саши и не могу дышать. Макс. Его глаза, смотрящие прямо на меня. Его улыбка, от которой перехватывает дыхание. Его голос, звучащий в голове, будто песня, цепляющая за самые тонкие струны моей души. Его руки, перебирающие струны гитары…                     Я сделала большой глоток пива. Потом достала из своей маленькой сумки пачку сигарет, щёлкнула зажигалкой и глубоко затянулась, надеясь, что дым поможет удержать всё внутри. Резко стряхнула пепел с сигареты и посмотрела на Сашу.              — И что ты помнишь? — голос предательски дрогнул, и я сама услышала, как в нём появляется злость. — Как я «убивалась»? Ты думаешь, мне заняться было нечем?              Миронов медленно выдохнул через нос, глядя куда-то вперёд — на толпу у сцены.              — Я думаю, что ты устроила траур по долбоёбу.              Что-то внутри окончательно треснуло.              — Да ты даже не знаешь, как мы расстались! — почти выкрикнула.              Несколько человек, стоящих рядом, обернулись на мой голос. Я крепче сжала пластиковый стакан, ощущая, как холодная влага липнет к пальцам.              — Ты вообще понятия не имеешь, что тогда было!              Саша спокойно посмотрел на меня и сделал медленную затяжку. Потом выдохнул дым и сухо спросил:              — А ты мне рассказывала?              — Ты никогда… — запнулась. — Ты никогда не спрашивал!              Он тихо хмыкнул.              — Нахера? Ты тогда и так при деле была, — стряхнул пепел. — Бухать и страдать под музыку.              Я резко отвела взгляд, затянулась сигаретой и выпустила дым сквозь зубы.              — Ты… — и осеклась.              Ещё пять минут назад хотелось смеяться, прыгать по лужам и тащить Сашу за руку через весь этот мокрый стадион. Я думала, что та волна ностальгии наоборот как-то согреет нас — что мы же на самом деле так давно вместе, уже почти три года знаем друг друга, и что Саше тоже понравится всё это вспоминать. Но нет. Теперь же хотелось просто уйти.              Я отпила пива, потом ещё раз затянулась и буркнула:              — Отлично поговорили.              Миронов посмотрел на меня пару секунд, потом без радости усмехнулся:              — Ты сама начала вспоминать всё это.              Я затянулась сигаретой так резко, что горло защипало.              — А ты сам полез туда, куда не надо, — огрызнулась я, выпуская дым в сторону.              Он покачал головой, глядя на мокрое поле перед трибунами.              — Блять, Оль…              Я сжала стакан так, что пластик тихо хрустнул в пальцах и сама услышала, как голос начинает дрожать, но остановиться уже не могла:              — Ты думаешь, я просто так там напивалась?              Саша нахмурился.              — Оль…              Но слова уже вырвались раньше, чем я успела подумать:              — Я тогда изменила ему.              Гул стадиона на секунду будто стал глухим. Кто-то вдалеке засмеялся, где-то хлопнула банка, ветер погнал по бетону пустой стакан, а между нами вдруг стало так тихо, словно весь этот шум отодвинули на километр. Я зло усмехнулась и сделала глоток пива.              — Ездила к другому парню, — смотрела куда-то мимо. — Целовалась с ним.              Саша не двигался. Я чувствовала его взгляд, но всё равно не смотрела.              — А потом сразу пожалела так, что сдохнуть хотелось.              Миронов неподвижно сидел несколько секунд, а потом медленно выдохнул через нос.              — И зачем ты мне это сейчас сказала?              Я фыркнула, чувствуя, как злость ещё сильнее поднимается, и резко бросила:              — А что? Ты же решил вспомнить, какая я была «страдающая». Вот, пожалуйста. Полная версия.              Он слегка покачал головой.              — Я не просил «полную версию».              — Нет, — горько усмехнулась. — Ты просто решил назвать моего бывшего долбоёбом.              Саша посмотрел на меня чуть жёстче.              — Потому что он им и был.              — Да ты вообще не знаешь, какой он! — почти выкрикнула я.              Несколько человек на соседних рядах обернулись.              — Оль… — поджал губы, будто собирался что-то сказать… но передумал и отвернулся.              Тишина между нами натянулась до звона. Потом Миронов вдруг чуть нахмурился.              — И… с кем ты?              Челюсть сама собой сжалась.              «Блять…»              — Неважно.              — Оль. С кем?              Я закатила глаза. Вышел нервный смешок, но слова застряли где-то в горле. Саша выдержал паузу… и всё равно не отстал:              — Ну?              Зубы скрипнули сильнее. Но я выдавила, просто потому что уже не выдержала:              — Макс.              — Какой… Макс?              Я молчала. Он ещё секунду смотрел, и потом уголок губ раздражённо дёрнулся:              — Леркин Макс, что ли?              — Угу, — отвела взгляд в сторону. — Но тогда он не был Леркиным.              — А, ну да, — криво усмехнулся. — Это, конечно, всё меняет.              Я сжала сигарету между пальцами.              — Не надо сейчас, — бросила ему.              Миронов пожал плечами, но в его взгляде появилось что-то тяжёлое, и я поняла, что он наконец всё связал.              — Он в курсе?              — Кто?              — Сама знаешь.              Секунду я смотрела на Сашу, потом отвела взгляд:              — Нет.              Челюсть у него напряглась, и я даже услышала, как он тихо выдохнул через нос.              — Понятно, — это было сказано так сухо, что меня снова передёрнуло.              — Что тебе «понятно»? — резко спросила.              Миронов с нажимом затушил сигарету о ступеньку и спокойно сказал, не глядя:              — Почему он тебе в декабре писал.              Я замерла, а он кивнул и добавил:              — И в феврале.              Слова ударили так точно, что я даже не нашлась, что сказать. Если бы Серёжа знал про всю ту идиотскую историю… Он бы не писал, не отвечал и точно не разговаривал бы со мной с такой теплотой в декабре. Скорее всего, просто вычеркнул бы меня из своей жизни сразу после расставания. Навсегда.              Я медленно сжала стакан в руке. Саша посмотрел на меня уже внимательнее и сказал:              — Он ведь не знает, что ты ему рога наставила.              У меня внутри что-то оборвалось. Я посмотрела на Миронова и вдруг почувствовала, насколько мерзким стал этот разговор. Как будто меня вывернули наизнанку прямо посреди стадиона.              — Знаешь что? — бросила ему.              Он слегка нахмурился.              — Отлично. Теперь ты можешь считать меня последней сукой, — резко встала и быстро пошла прочь, почти не разбирая дороги.              На ходу выбросила в урну сигарету и стакан с почти допитым пивом. Пальцы дрожали.              «Господи, какая же я идиотка».              Злые слёзы подступали к глазам.              «Ну зачем. Зачем вообще было это вспоминать».              Ноги сами несли меня к выходу со стадиона. Толпа шумела, люди смеялись, кричали песни, а у меня внутри сжималось всё сильнее.              «Я ведь так ждала этот фестиваль. Мечтала, как мы будем стоять в толпе, орать песни, пить пиво и нормально проведём день… а получилось как всегда».              Я вытерла глаза рукавом куртки, втянула воздух и ускорила шаг.              «Ну конечно. Стоило только начать ностальгировать. Стоило только открыть рот. И всё опять скатилось в это дерьмо… Спасибо, блять, дождю. И этим воспоминаниям. И мне самой. Ведь…»              Даже не успела довести мысль до конца. Чья-то рука резко схватила меня за запястье. Я дёрнулась и обернулась. Саша догнал меня так быстро, что я даже не заметила. Лицо у него было напряжённое, глаза тёмные, злые — и он сразу грубо бросил:              — Ты куда пошла?              Я попыталась вырвать руку.              — Отпусти!              Его пальцы сжались крепче.              — Я спросил, — холодно сказал, — ты куда пошла?              — Куда хочу, туда и пошла! — выпалила я, снова дёрнув рукой. — Отпусти меня!              Люди вокруг толкались, смеялись, но мне казалось, что весь этот шум где-то далеко.              — Думай что хочешь! — пыталась вырваться.              Саша сжал запястье ещё сильнее.              — Оль…              — Что?! — вспыхнула я. — Ты же всё уже решил! Рога, измены, всё вот это! Отлично! Поздравляю, Саш!              Он резко втянул воздух, будто собирался что-то сказать. Но в этот момент из толпы вдруг раздался голос:              — Эй, парень!              Мы оба одновременно замерли и почти синхронно обернулись. В нескольких шагах стоял мужчина лет тридцати, в тёмной куртке. Рядом с ним девушка держала его за руку и тоже смотрела на нас. Мужчина нахмурился и кивнул на мою руку в Сашиной ладони.              — Ты что, не видишь, девке больно? — шагнул ближе. — Отпустил её.              Миронов наконец понял, что происходит и тут же разжал пальцы. Я сразу сжала запястье ладонью. Кожа неприятно горела.              И только теперь до меня дошло, что на нас ведь смотрят… люди: пара, которая шла мимо, девчонки с пивом, кто-то остановился буквально в двух шагах. Они смотрели как на чужую сцену. И меня накрыло холодным, липким стыдом.              «Боже…»              Саша тяжело дышал. Лицо у него было красное, напряжённое. Смотрел на мужика исподлобья.              — Ты кто такой вообще? — тихо сказал он.              Мужчина нахмурился.              — Не важно, кто я. Важно, что ты девчонку за руку тянешь.              Я резко шагнула вперёд, почти врезавшись в Сашу.              — Всё нормально! — быстро выпалила. — Правда. Мы просто… поссорились.              Мужчина перевёл взгляд на меня.              — Точно?              Я быстро кивнула.              — Да. Всё нормально. Извините, — голос звучал слишком торопливо, но мне вдруг стало ужасно важно, чтобы он поверил. Чтобы все вокруг просто решили, что это обычная мелкая ссора. Ничего страшного. Ничего позорного.              Мужик ещё секунду смотрел на нас, потом махнул рукой своей девушке.              — Пошли.              Они ушли в сторону, а я стояла, чувствуя, как внутри всё неприятно сжимается от ужасных мыслей.              «Мы только что стали той самой парой, на которую оборачиваются на улице».              Я раньше часто видела таких: где-нибудь у метро, у остановки, во дворе. Парень орёт, девушка плачет или огрызается, люди вокруг косятся, кто-то ускоряет шаг, кто-то начинает шептаться. И каждый раз внутри поднималось какое-то неловкое, чужое чувство: «Ну как так можно… Почему нельзя просто… уйти в безлюдное место и поругаться там? Почему надо вот так — на глазах у всех?» Мне всегда становилось за них стыдно. Как будто я случайно увидела что-то слишком личное. И всегда думала: «Я так никогда не буду». А теперь…              Я медленно оглянулась вокруг. Люди уже не смотрели на нас, но пару быстрых, любопытных взглядов я всё равно поймала. И от этого стало ещё хуже.              Это уже была не ссора дома, не у друзей, где все свои, где можно потом посмеяться или хотя бы объясниться. Это было здесь. Среди сотен чужих людей. И для них мы теперь были просто одной из таких пар. Парень, который тащит девушку за руку. Девушка, которая кричит на весь стадион.              Я медленно выдохнула. Щёки горели. И вдруг очень захотелось просто исчезнуть.              «Пиздец…»              Саша стоял напротив и молчал, глядя куда-то в сторону толпы. Потом криво усмехнулся.              — Довольна? — слово прозвучало тихо, но в нём было столько злости и уязвлённого самолюбия, что у меня снова сдавило под рёбрами.              Я устало провела ладонью по лицу и глухо сказала:              — Заткнись.              Он коротко хмыкнул, и несколько секунд мы просто стояли, как два идиота, посреди гудящего стадиона. Между нами повисло такое напряжение, что хотелось развернуться и уйти. И Саша, видимо, тоже этого хотел, поэтому и кивнул в сторону выхода.              — Пошли.              Я машинально посмотрела на тёмный проход, поток людей, мокрый асфальт за воротами стадиона.              «Дом».              В груди вдруг всё резко сжалось.              «Нет».              Я даже представить не могла, как мы сейчас поедем домой. Как будем сидеть там в тишине. Или, что ещё хуже — снова начнём этот разговор. Дома было бы только два варианта: либо молчание, которое давит на виски, либо новая ссора.              «Я не могу больше».              Подняла глаза на сцену. Там уже настраивали аппаратуру для следующей группы — свет прожекторов бегал по мокрому полю, люди медленно собирались ближе.              «Не хочу уходить отсюда».              Ничего не сказала Саше — просто отвернулась и пошла в сторону трибун, подальше от сцены и от людей.              По ступенькам поднималась быстро, почти не думая, всё выше и выше. И чем дальше шла, тем меньше становилось людей вокруг. На верхних рядах вообще никого не было.              «Хочу просто посидеть. Чтобы никто не трогал. Чтобы он не разговаривал со мной».              Мокрый бетон скользил под кедами, ветер становился сильнее. Я поднялась на самый верх и остановилась, тяжело дыша. Отсюда сцена казалась уже далёкой. Фигуры только вышедших новых музыкантов едва различались под светом прожекторов, а лица в толпе внизу сливались в тёмное движущееся пятно.              «Отлично».              Опустилась на холодную ступеньку и уставилась вниз на поле, пытаясь успокоить дыхание. Потёрла запястье — там до сих пор неприятно ныло. И вдруг поняла, что даже не проверила, пошёл ли Саша за мной. Но внутри кольнула обида.              «Да какая разница».              Где-то со сцены уже понеслось:              — «Девочка с глазами из самого синего льда тает под огнём пулемёта…»              Александр Васильев пел «Выхода нет», одну из моих самых любимых песен «Сплина», и сейчас она отзывалась во мне как-то особенно сильно и горько. Толпа внизу ожила. Люди подняли руки, кто-то обнимал друзей за плечи, кто-то качался в такт, и сотни голосов вдруг подхватили припев.              — «Скоро рассвет, выхода нет…» — этот гул поднялся над полем и покатился по стадиону, как волна.              Я смотрела сверху на это шевелящееся тёмное море людей и вдруг поймала себя на том, что хотела бы орать вместе со всеми — громко, во всё горло, так чтобы потом садился голос. Но сейчас… не могла. Музыка проходила сквозь меня — через грудь, живот, кожу — но наружу не выходило ни одного слова.              — «Выхода нет…»              Я тихо усмехнулась.              «Очень символично».              Ветер трепал волосы, мелкий дождь продолжал моросить, и небо над стадионом постепенно темнело — сначала стало свинцовым, потом медленно уходило в густую синеву. Прожекторы с каждой песней казались ярче. Люди внизу подпевали, качаясь, а я сидела отдельно от всего этого.              «Как будто я тут лишняя».              Мысли крутились медленно и тяжело. Я вспоминала, как ещё два часа назад прыгала под песни Нойза, а потом тащила Сашу за рукав за пивом, смеялась, толкала его локтем, называла старпёром, словно это было уже не сегодня.              Очередная песня закончилась, люди взорвались аплодисментами и криками, но я даже не хлопнула. Потом Васильев снова подошёл к микрофону, гитара тихо зазвенела — и я сразу узнала первые аккорды «Романса».              — «И лампа не горит, и врут календари…»              Толпа снова зашумела, но уже тише — эта песня заставила людей немного успокоиться. Я провела ладонями по холодному бетону и подняла глаза на сцену. И в этот момент заметила движение на ступеньках внизу. Тёмная фигура поднималась по трибунам. Шла медленно, не оглядываясь по сторонам.              «Ну конечно…»              Я даже не удивилась. Саша поднимался прямо ко мне. Я специально перевела взгляд обратно на сцену, будто мне вообще всё равно, поднимается он там или нет. Честно говоря, смотреть на него сейчас и правда не хотелось.              «Пусть делает что хочет».              Васильев пел негромко, спокойно, и люди внизу покачивались, подпевали вполголоса, держа телефоны с включёнными фонариками.              — «И чёрный кабинет, и ждёт в стволе патрон…»              Ветер донёс до меня обрывки голосов, а я смотрела и не на сцену даже — куда-то мимо неё. Шаги по ступенькам становились всё ближе, но я всё равно не повернула голову.              «Мне вообще не интересно».              Через пару секунд Саша остановился рядом. Молча постоял немного. Краем глаза я видела его тёмную куртку, мокрые кроссовки, руки в карманах. Он тоже смотрел вниз на сцену. Потом тяжело выдохнул, сел рядом на бетонную ступеньку и полез рукой в карман куртки. Достал маленькую бутылочку воды и протянул её мне.              — На.              У меня внутри сразу всё неприятно сжалось — и обида, и злость, и вот эта его упрямая забота, от которой хотелось просто… не знаю… закричать.              «Ну зачем…»              Я секунду смотрела на бутылку, потом отвернулась обратно к сцене.              — Не надо, — тихо сказала.              Он подержал бутылку ещё немного, проверяя, не передумаю ли я. Потом спокойно поставил её на бетон между нами.              Музыка снизу стала чуть громче. Васильев подошёл ближе к микрофону и протянул:              — «Привет… мы будем счастливы теперь и навсегда…»              И от этих слов стало совсем плохо. Как будто кто-то взял и нажал пальцем прямо в то место, которое и так болело.              «Счастливы. Смешно».              Рядом щёлкнула зажигалка — Саша закурил. Я подалась вперёд и облокотилась локтями на колени, уткнув подбородок в ладони.              Песни сменялись, толпа то взрывалась криками, то снова затихала, когда начинались тихие аккорды. В какой-то момент небо окончательно потемнело. Прожекторы стали ярче, лучи света резали воздух над мокрым полем, а сцена теперь выглядела как маленький остров света среди тёмного стадиона.              Люди внизу качались в такт, иногда поднимая руки. А мы молча сидели. Саша медленно курил, почти не двигаясь. Стряхивал пепел на ступеньку и смотрел вниз на поле. Ни разу не повернулся ко мне. И я тоже.              «Ну и отлично».              Снизу снова раздались первые аккорды новой песни:              — «Километры превратятся в прошествии лет в киноленты…»              Кто-то внизу радостно заорал название — «Остаёмся зимовать». Я слушала, как сотни голосов снова начинают подпевать. Ветер тянул дым от Сашиной сигареты куда-то в сторону поля.              Тяжело вздохнула и достала из сумки свою пачку. Щёлкнула зажигалкой. Сигарета загорелась тусклым оранжевым огоньком. Я затянулась слишком резко, и горло сразу неприятно защипало.              «Прекрасно».              Дым на секунду закружился перед глазами. Я медленно выдохнула его и снова уставилась на сцену. Толпа внизу вдруг начинала петь громче самого Васильева, и тогда он просто отходил от микрофона и улыбался.              — «Очень скоро мы исчезнем с экранов цветных мониторов…»              Саша потушил окурок о бетон и снова закурил.              — «Остаёмся рисковать, остаёмся рисковать…»              Музыка текла одна за другой. Сколько времени прошло — я уже не понимала. Горло начало неприятно сохнуть. Я снова затянулась уже новой сигаретой, и только тогда взгляд сам упал на маленькую бутылку воды, стоящую между нами. Смотрела на неё несколько секунд. Потом всё-таки потянулась, открутила крышку, сделала маленький глоток и поставила бутылку обратно на бетон.              — «Она жуёт свой оpбит без сахара и вспоминает тех, о ком плакала…»              Я даже горько фыркнула. Слова песни словно нарочно ткнули куда-то прямо под рёбра. Толпа внизу радостно подхватила строчку, кто-то засмеялся, кто-то начал подпевать громче, а я только качнула головой и выдохнула дым в темноту. Смотрела на сцену, но внутри уже прокручивала совсем другое.              «Теперь он думает, что я и ему когда-нибудь наставлю рога».              Мысль была такая неприятная, что я даже поморщилась.              «Прекрасно просто».              Повернула голову и посмотрела на Сашу: на его локти на коленях, на сигарету между пальцами. Смотрел куда-то вперёд, на сцену, но взгляд был тяжёлый, будто он вообще не концерт слушал, а свои мысли. Челюсть напряжена. Брови чуть сведены.              «Даже не посмотрел».              Я невольно усмехнулась.              «Ну конечно. Он же вообще ничего не понял. Точнее — понял по-своему. Наверняка уже додумал себе половину того, чего и близко не было».              Я снова отвернулась к сцене и покачала головой.              «Дурак».              Самое странное было даже не то, что мы поругались и что я наговорила лишнего, а то, что мы теперь сидели рядом так близко и одновременно так далеко, будто между нами сейчас было полстадиона. И ничего не происходило: ни слов, ни попыток что-то исправить, ни даже банального «ладно, забей». Просто… музыка, люди, свет и мы — как два чужих человека, случайно оказавшихся в одном месте.              «Я вообще без понятия, что теперь делать».              Песня закончилась, толпа внизу взорвалась аплодисментами, свистами и восторженными криками. Васильев что-то сказал в микрофон — слова до нас долетали уже обрывками, но по интонации было понятно: благодарит, прощается. Гитара ещё раз звякнула, свет чуть погас, и люди внизу зашумели сильнее.              Я медленно выдохнула, прикрыла глаза и вдруг почувствовала, как внутри что-то чуть отпустило, как будто этот длинный, вязкий ком из злости, стыда и обиды стал немного легче.              На сцене началась суета. Прожекторы метались по полю, люди загудели. Я машинально подняла взгляд, и сердце вдруг чуть сильнее ударилось о рёбра. Даже выпрямилась, сама не заметив как.              На сцену вышел Илья Лагутенко, с этой своей залихватской ухмылкой и тёмных очках. А у меня в груди что-то расплавилось. Глаза сами чуть расширились, дыхание сбилось.              «Блин…»              Даже чуть-чуть улыбнулась. Просто… вот это ощущение, когда ты вдруг видишь кого-то, кого слушала сто раз в наушниках, а он сейчас… практически перед тобой.              Люди внизу кричали, поднимали руки. Зазвучали первые аккорды:              — «У-те-кай…»              Моё тело словно растеклось от его голоса, который звучал как из другого измерения и от которого внутри всё становилось каким-то тёплым. В какой-то момент я просто перестала думать о Саше и нашей ссоре. Просто слушала и шептала, почти не слышно:              — «Ла-ла-ла-лай, ла-ла-ла-ла-ла-лай, утекай…»              Голос Лагутенко обволакивал так, что на пару минут всё стало проще. Я чуть покачнулась вперёд, подстраиваясь под ритм, а пальцы начали тихо отбивать такт по колену.              Но краем глаза почувствовала взгляд Саши. Не повернулась к нему, но знала, что он смотрит — недолго, секунду, может две. Задержал взгляд, будто хотел что-то сказать, но… отвернулся обратно к сцене. Его плечи были чуть напряжены, но теперь в нём было что-то не такое тяжёлое, словно ненадолго… он вынырнул из своих мыслей.              — «Остались только мы на растерзание-е парочка простых и молодых ребят…»              Дальше одна песня сменяла другую и звучал почти весь альбом «Морская». Люди внизу двигались, подпрыгивали, тянули руки к сцене, подпевали хором, и этот общий гул поднимался вверх, накрывая всё вокруг.              — «Пpоснулась ночью девочка       Такая непpиступная…»              Я едва слышно фыркнула.              — «Чуть капельку pассеpжена…»              Саша потянулся к бутылке, взял её, открутил крышку. Я уловила движение, но не повернулась.              — «Сказала меня пpедали       Без синих глаз оставили…»              Он сделал медленный глоток, а я почему-то задержалась на этом взгляде дольше, чем стоило. Его голубые глаза сейчас казались почти тёмными. Ямочка на подбородке пряталась в тени. Бледная кожа под прожекторами то уходила в розовый, то вдруг становилась почти фиолетовой. И чуть напряжённые губы вместо того чтобы целовать меня, обхватывали горлышко бутылки.              — «Таpелкой в меня кинули       Разбит стакан любви…»              Я резко отвела взгляд обратно к сцене, будто меня поймали.              «Господи…»              Сердце чуть сбилось и стало как-то… странно.              «Он же… ну вот он. Никуда не ушёл. Не психанул. Не развернулся. Не послал. Сидит. Молчит. И… не идёт на контакт».              Чуть сильнее сжала колени ладонями и зло выдохнула через нос.              «Какой же… упрямый. Сколько можно вот это всё тянуть? Сидит, молчит, думает там что-то своё… Крепость, блин. Самая неприступная во вселенной».              Упрямо уставилась на сцену.              «И что теперь? Сидеть и страдать рядом с ним? Да пошло оно всё. Я вообще-то сюда не за этим пришла. Я этот концерт так ждала. И он не должен сейчас накрыться из-за этого придурка».              Выпрямилась, пытаясь стряхнуть с себя всё это липкое напряжение. Со сцены уже пошли более бодрые аккорды.              — «Закрой окна, задерни шторы…»              Толпа внизу оживилась ещё сильнее и я сама не заметила, как носок кеда начал отбивать ритм по бетонной ступеньке. Плечи едва заметно задвигались в такт. Внутри уже что-то постепенно раскручивалось.              — «Делай меня точно, мама!»              Я усмехнулась и чуть громче подхватила:              — «Делай меня ночью, мама!»              Закрыла глаза, позволяя музыке пройтись по телу. И вдруг поймала себя на странной мысли: «Мне же реально нравится эта группа и эти песни, хотя… это же вообще музыка моих родителей». Мама даже рассказывала, что я пела «Невесту» вместе с ней, когда ещё путала слова и половину из них просто придумывала на ходу. И вот сейчас… я сидела на холодной трибуне после ссоры и пыталась отрываться под ту же самую группу. Даже тихо хмыкнула.              «Получается, они во мне с самого рождения жили».              Чуть улыбнулась и уже увереннее протянула вместе с толпой:              — «Ла-ла-ла-ла-лай-лай-лай-ла-лай-ла-лай…»              Снова достала сигарету, щёлкнула зажигалкой, затянулась — уже не так резко, как раньше. Дым мягко вышел и вместе с ним ушло ещё немного напряжения.              Толпа внизу гудела, пульсировала и зазвучали аккорды, от которых у меня внутри всё мгновенно откликнулось:              — «C гранатою в кармане, c чекою в руке…»              Глаза сами открылись шире.              «Ну всё…»              Даже не подумала — просто подняла руки вверх, с зажатой между пальцами сигаретой, и вместе с толпой уже почти закричала припев:              — «Уходим, уходим, уходим! Наступят времена почище!..» — голос сорвался на хрип, но мне было вообще плевать.              Я качнулась в такт сильнее, чем до этого, и в какой-то момент резко задела плечом Сашу. И меня тут же, будто выдернули обратно в реальность. Я дёрнулась, опустив руки и быстро выпалила:              — Ой, извини.              Глупая неловкость накрыла мгновенно, как будто я только что сделала что-то неуместное. А Саша повернул голову и прямо смотрел на меня несколько секунд. В его взгляде не было злости и той тяжести, которая была раньше. Он даже едва заметно дёрнул уголком губ.              — Нормально, — тихо сказал и отвёл взгляд обратно на сцену.              Я зависла, глядя на него.              «Нормально?»              Медленно отвернулась обратно, чувствуя, как это дурацкое напряжение между нами стало… ещё немного меньше. Затушила сигарету о ступеньку и снова, но уже осторожнее подняла руки и тихо, но с улыбкой подхватила вместе с толпой:              — «Владивосток 2000!»              Люди подпевали так, что на секунду показалось — поёт вообще не сцена, а весь стадион. Гитаристы отжигали, прожекторы резали воздух, и всё это сливалось в один сплошной гул, в котором можно было ни о чём думать. И внутри у меня вдруг стало так… по-глупому радостно, что аж смешно.              «Да ну и пофиг вообще».              Я резко выпрямилась и встала. Подняла руки вверх и уже во весь голос, не стесняясь, орала вместе со всеми:              — «Бьётся pодная, в экстазе пылая…»              Голос садился, слова путались, волосы липли к лицу от дождя, но мне было вообще всё равно. Я качалась в такт, смеялась, почти кричала, ловя этот момент, словно он мог вот-вот закончиться.              «Я же на концерте».              Даже забыла с кем я, что там у нас вообще произошло. И просто широко улыбалась. Но потом тихо хмыкнула сама от себя.              «Ну ты и дура, конечно…»              Песня резко закончилась и толпа ещё несколько секунд свистела, хлопала, а я медленно опустила руки и снова села на холодную ступеньку, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Провела ладонью по лицу, убирая мокрые пряди, и чуть улыбнулась, глядя на сцену.              «Вот ради этого и стоило сюда прийти».              Посмотрела вниз, потом куда-то перед собой, не поворачиваясь к Саше.              «И даже если всё пойдёт к чёрту… — чуть пожала плечами. — Ну и пусть».              В груди вибрировало от музыки, криков, всего этого шума. На сцене свет чуть приглушили, люди внизу стали успокаиваться, кто-то всё ещё переговаривался, смеялся, но общий гул постепенно оседал.              — «Осталось никаких сомнений…»              И тут я почти перестала дышать. Вся эта суета из криков и смеха отступила куда-то назад. Осталась только сцена, голос… и стало как-то пусто и светло одновременно.              Я же обожаю эту песню. Она самая любимая у Мумий Тролль. Я помню, как в пятом-шестом классе бежала домой после школы, скидывала рюкзак куда-то в угол, даже не переодеваясь толком, и сразу — к телевизору. Щёлкала пультом, находя «СТС», лишь бы успеть к началу заставки.              «Маргоша».              Господи… Я же тогда вообще половину сюжета не понимала. Кто там с кем, почему, что происходит — да вообще пофиг было. Тупо сидела, уткнувшись в экран, почти не моргая. И мне почему-то было так по-детски смешно и в то же время… так интересно. Будто там происходило что-то очень взрослое, важное, но до конца недоступное.              — «Похоже, счастлив я, и не слегка…»              Я тихо выдохнула, усмехнулась едва заметно.              «Ну да…»              Как-то глупо резануло внутри.              — «Чтобы в таком хорошем настроении…»              Я машинально провела пальцами по холодному бетону, словно цепляясь за строчки, настроение, то ушедшее детство.              — «И голова легка, хоть ночь и коротка…»              Чуть сильнее сжала губы.              «Почему так?»              Эта песня вытащила наружу всё то, что я только что пыталась запихнуть обратно.              — «Всё это ты… и ты не привидение…»              Сердце неприятно дёрнулось. Я на секунду опустила глаза.              «Вот именно. Саша рядом. Реальный. Не привидение. Не воспоминание. Сидит в пятнадцати сантиметрах от меня…»              И от этого стало только хуже, потому что я всё ещё не знала, что делать.              «Вот она — эта взрослая жизнь… — горько усмехнулась. — Которую я ни тогда, ни сейчас не понимаю».              — «Фантастика, фантастика!»              Я опустила взгляд на свои руки.              «Тогда всё было проще».              Тогда можно было сидеть перед телевизором и думать, что это всё где-то далеко, не про тебя. Что любовь — это что-то красивое, смешное, немного странное. А теперь…              — «Неужто мы остаёмся вместе на века…»              Эта строчка всегда казалась такой… тёплой и обнадёживающей. А сейчас от неё стало почти физически больно.              Я медленно повернула голову. Саша смотрел вперёд, на сцену. Лицо в полутени, но я всё равно видела — напряжённое, сдержанное. Он держал внутри что-то тяжёлое и не давал этому вырваться наружу. Ни улыбки, ни реакции — ничего, просто сидел. И в этот момент меня охватило дурацкое, липкое чувство одиночества.              «Мы же… вдвоём».              Я чуть отвела взгляд, но не до конца.              «И при этом… как будто вообще не вместе».              — «Чтобы мечты не превращались в пену…»              Я сглотнула.              «Да уже».              — «Не убегали наутёк…»              Я снова посмотрела на его профиль, линию челюсти, губы, которые были сжаты.              «Ну скажи хоть что-нибудь…»              Но мы оба молчали. Только песня продолжала идти, обволакивая всё вокруг, делая этот момент ещё тише… и больнее.              — «Я назову тебя Галактикой, Вселенной…»              Я едва заметно улыбнулась.              «Господи…»              Стало совсем одиноко. Всё начало как-то странно пульсировать. Сильнее, чем от музыки. Сильнее, чем от этого гудящего стадиона. Как будто сердце не в груди, а прямо в горле, и от каждого удара становилось больнее.              Я смотрела на Сашин профиль, и понимала, что если сейчас не скажу — потом уже не смогу, просто не решусь. Губы сами приоткрылись, но голос застрял где-то внутри. Я сглотнула.              — Саш…              Он медленно перевёл взгляд на меня. Сидел вполоборота и смотрел. Глаза у него были… не злые, не холодные, но и не тёплые, какие-то настороженные, собранные. Как будто он заранее готовился к чему-то неприятному и просто ждал, что я сейчас скажу. И от этого взгляда стало ещё тяжелее. Я даже захотела отвести глаза, но не отвела. Только сильнее сжала в пальцах колени и, запинаясь, еле выдавила:              — А мы… вместе… на века? — последние слова прозвучали почти шёпотом и захотелось провалиться сквозь бетон под ногами.              Саша чуть нахмурился, взгляд стал ещё тяжелее. Но в этот момент было видно, как у него внутри что-то сдвигается, словно он на секунду завис между тем, чтобы отмахнуться… или сказать что-то серьёзное. Выдохнул через нос, отвёл взгляд в сторону сцены и почти глухо сказал:              — Ты серьёзно сейчас?              Внутри всё резко сжалось, будто я сейчас спросила его о чём-то совсем глупом. Опустила глаза, чувствуя, как лицо начинает гореть — от неловкости, стыда, этого дурацкого вопроса, который уже нельзя было забрать обратно.              «Идиотка…»              Но отступать было уже поздно. Я сжала колени сильнее, выдохнула и тихо, но упрямо сказала:              — Да, — голос всё равно чуть дрогнул.              Подняла взгляд обратно на него. Сердце билось где-то в горле.              «Мне нужно это понять. Мы вообще кто сейчас? Мы всё ещё вместе? Или уже нет? Он вообще хочет быть со мной? Или просто… сидит рядом, потому что так вышло? И есть ли вообще смысл что-то продолжать, если он уже отгородился?»              Тяжёлые, обречённые мысли лезли одна за другой.              «Это конец. Или почти конец. И если не конец — то пусть он хоть что-то скажет. Хоть что-нибудь».              Саша долго и внимательно смотрел на меня. Потом медленно провёл языком по губам, отвёл взгляд, собираясь с мыслями и тихо сказал:              — Я не знаю, Оль.              Я чуть замерла, а он продолжил:              — Сейчас — не знаю.              И снова посмотрел на меня. В этом взгляде не было ни насмешки, ни холодности, только какая-то усталость и честность, от которой стало больнее.              — Ты сама понимаешь, что сейчас у нас… — запнулся, нахмурился, будто не знал, как это назвать, — всё через жопу.              Я молчала, а он коротко выдохнул и добавил:              — Но это не значит, что всё.              Стадион вдруг взорвался аплодисментами, криками, свистом. Кто-то поднимал руки, кто-то уже начинал уходить, а на сцене Лагутенко говорил что-то в микрофон — благодарил, прощался, желал всего хорошего. Музыканты махали, свет мягко гулял по мокрому полю. Фестиваль заканчивался, а у меня внутри всё ещё стояла эта его фраза: «Не значит, что всё». Не «всё хорошо», не «люблю», не «мы справимся» — просто… «не всё». Я горько усмехнулась себе под нос. Потом осторожно потянулась и тронула его за локоть.              — Как будто ты не знаешь, — уголок губ сам дёрнулся, — что у нас всегда всё через жопу.              Саша посмотрел на мою руку, потом на меня и вдруг тихо фыркнул с каким-то странным, усталым принятием.              — Ну да, — чуть сдвинулся ближе и наши колени задели друг друга. — Стабильность хотя бы есть.              Я даже усмехнулась, глядя куда-то вперёд, на уже расходящуюся толпу, на свет, который становился мягче.              «У нас хотя бы это стабильно — всегда всё через жопу».              Вдохнула сырой холодный воздух.              «Меня это… не пугает. Ну да, всё разваливается, трещит, мы ссоримся, орём, делаем друг другу больно, потом сидим как два чужих человека… и всё равно не расходимся. И что?»              Чуть покачала головой, сама себе.              «Теперь не жить что ли? Не любить? Сидеть дома и быть правильной девочкой, у которой всё "ровно"? Да пошло оно всё».              Медленно выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается какая-то странная, упрямая решимость.              «Я же его люблю даже сейчас. Даже после всего этого разговора. Даже когда он бесит, грубит, молчит, закрывается, делает больно. И я сама себя тоже не всегда могу выносить с этим характером, срывами и вечным "сначала сказать, потом думать"».              Тихо усмехнулась.              «Ну и что теперь?»              Я чуть наклонилась вперёд и почти не думая, аккуратно опустила лоб на его плечо. Холодная ткань куртки коснулась кожи. Я выдохнула и почти шёпотом сказала:              — Какая-то у нас дурацкая стабильность…              Саша чуть повёл плечом… чтобы мне стало удобнее и хмыкнул:              — Ага…              Я чуть улыбнулась, не поднимая головы. Он пару секунд помолчал, затем добавил, уже тише:              — И ты от неё никуда не денешься.              Я медленно выдохнула, закрыв глаза:              — Да я и не хочу.              Он несколько секунд словно что-то обдумывал, а потом шумно вздохнул. Я даже не сразу поняла, что произошло. Просто вдруг почувствовала, как его рука поднялась… и тяжелая ладонь легла мне на плечо, чуть прижав к себе. Всё внутри меня одновременно сжалось и… поплыло.              «Вот дурак…»              Не хотелось ни извиняться, ни объяснять. Ни «прости», ни «я тебя люблю» — всё это казалось каким-то… лишним. Мы никогда так не умели. Никогда не разговаривали нормально, не проговаривали, не разбирали. Но вот это… Это и было нашим «разговором».              Я медленно протянула руки и не крепко обняла Сашу за пояс. Он слегка напрягся, но потом его пальцы на моём плече сжались чуть сильнее и он ещё на пару сантиметров притянул меня к себе. Наклонился чуть вперёд и его подбородок коснулся моей макушки. Я выдохнула, уткнувшись в него, а внутри стало… спокойно, словно весь этот день, ссора, наши слова — отодвинулись куда-то назад. Не исчезли, просто… притихли.