Студентка. Часть первая. Падение

      Спустя несколько часов тем же вечером мой телефон без остановки вибрировал от новых сообщений.                     Александр [20:34]       Ты где?                     Александр [20:49]       Оль                     Александр [21:12]       Ответь                     Между ними — пропущенные звонки. Я приняла, наверное, одно из самых тяжёлых решений — не отвечать, игнорировать, дать Саше понять, что это конец. Я ведь уже всё сказала ему в лицо, перед тем как он упал и отключился. И повторять это снова… было бы невыносимо.              Я выключила звук и вибрацию, но всё равно время от времени брала телефон в руки — проверить, не написал ли он ещё. А заблокировать Сашу сил пока не было — по крайней мере сегодня.              Я ещё не знала, заберу ли оставшиеся вещи из его квартиры. Нужны ли они мне вообще. И выдержу ли я ещё одну такую поездку.              Зато здесь, у родителей, было хоть какое-то подобие спокойствия, хотя я прекрасно понимала — это иллюзия. Меня всё равно трясло и плакать хотелось почти постоянно.              Мама поддерживала, как могла. Но по её глазам было видно — мой поступок казался ей слишком жестоким, словно я просто взяла и бросила больного человека. Но я ведь не оставила Сашу одного. И он — не ребёнок, чтобы не справиться с болезнью, нервами или чем-то там ещё. Хотя выглядел он… абсолютно беспомощным. Но ведь потом писал, звонил. Значит, оклемался. И Глеб был рядом. Это хоть немного успокаивало: «Миронов там не загнётся окончательно».              Мама предложила на выходных съездить к бабушке на дачу — помочь с огородом, заодно отвлечься от этих треснувших отношений. Я согласилась… Ну как согласилась — просто кивнула. На большее меня не хватило. Я и сама превратилась в овощ, пока сообщения от Саши продолжали сыпаться одно за другим.                     Александр [22:16]       Ты серьёзно сейчас?       Я тебе пишу                     Александр [22:34]       Ты же не просто за вещами приезжала                     Он, видимо, решил, что я так играю или проверяю его.              «Нет. Это конец. Точно. Дальше уже ничего не будет».                     Александр [23:17]       Ну и всё значит?       Так просто?                     «Да, Саш. Вот так. Только нихрена не просто».                     Александр [23:55]       Оль       Блять       Ответь нормально                     Но я по-прежнему не отвечала. Читала — и не отвечала. А он продолжал писать и звонить. И с каждым звонком у меня в груди что-то ломалось ещё сильнее.              

***

             На следующий день я существовала на одних инстинктах — никуда не выходила, почти ничего не делала. После, кажется, двадцатого сброшенного звонка от Саши я не выдержала — заблокировала его номер и отправила в чёрный список в «ВК». Внутри всё было выжжено дотла. Не осталось ничего, кроме боли и какой-то невыносимо горькой утраты.              Почти всегда же в любых конфликтах был хоть какой-то выход, решение, компромисс или хотя бы замалчивание, которое странным образом помогало наладить отношения.              Я даже привыкла чувствовать себя виноватой, что сама переборщила, довела, что-то сделала не так. И всегда можно было прийти к мысли, что виноват не только он, но и я. Но сейчас… я перестала чувствовать себя виноватой.              Не знаю, может, так подействовал разговор со Стасей? Я же реально злилась на неё, но её голос всё равно лез в голову. И самое мерзкое — иногда он звучал… правильно.              Только вот… может ли эта «правильность» пересилить дурацкое чувство… любви? Бесконечная тоска по Саше разрывала меня на куски. Но я даже думать не хотела о том, чтобы его прощать.              Я помню, как мы расставались с Серёжей. Тогда это тоже было моё решение. Но тогда я чувствовала себя бесконечно виноватой перед ним.              А теперь с Сашей… я впервые не чувствовала себя виноватой. И это было странно, непривычно, даже… как будто неправильно. Я же всегда искала, где накосячила, перегнула, что сказала не так. А тут…              «Я же просто… не хочу, чтобы на меня орали. Не хочу, чтобы меня хватали, чтобы я стояла и боялась сказать лишнее слово. Это же… ненормально? Или я уже вообще не понимаю, что нормально».              Я правда пыталась принимать Сашу со всеми его изъянами и неровностями. Но… либо этого оказалось недостаточно, либо я больше не могла.              «Может, я плохо старалась? Может, он слишком сложный? Может, такая как я просто не способна выдержать его характер?»              Я не понимала.              «Может, ему нужна другая? Более спокойная, лёгкая, без всей этой неразберихи в прошлом, которую он так и не может принять. А я… не могу же стереть себе память, вычеркнуть всё это, будто ничего и не было».              Всё было слишком сложно, запутано, и я увязла в этом, как в болоте. И чем больше дёргалась — тем глубже тянуло.              Только и делала, что плакала. Лежала и смотрела в потолок, пока в голове всё крутилось по кругу. Искренне пыталась найти ответы, но их не было. Я почти не ела, не спала, не вставала с кровати. И ведь прошло всего шесть дней… а казалось — месяц. Время будто распалось.              Раньше мне казалось, что самое давящее — это молчание Саши. Но вот… он не молчал — писал, звонил, не отпускал. А я до конца не понимала, хочу ли этого сама.              Ещё раньше мне казалось, что самое страшное — это когда он кричит. Но сейчас… он не кричал. Он был таким же слабым, как и я. Может, его подкосила болезнь. А может, он сам довёл себя до этого состояния. Кто знает. Нам обоим было невыносимо плохо.              Но… он продолжал бороться, несмотря на всё, что я ему сказала. И я даже ловила себя на том, что жду, когда он сдастся. Потому что любой нормальный человек, наверное, уже бы сдался.              Но «любой» — это не Александр Миронов. Этот дурак… Господи… этот дурак был способен на всё. В том числе — заявиться ко мне в двенадцать ночи на седьмой день нашего расставания.              Когда в тишине раздался почти оглушающий звон домофона, я вздрогнула так, будто началось землетрясение. Я, конечно, не спала, но не сразу догадалась, что это Саша.              Звонок не прекращался. Родители не подходили — хотя я была уверена, что они проснулись. Видимо, решили, что какие-то пьяницы перепутали квартиру. Но… Не знаю, наверное, шестое чувство подсказало, что это не просто кто-то.              «Это он».              Очень настойчивый человек. Тот, кто не сдаётся. Вообще.              «Пожалуйста, пусть это не он. Пусть я ошибаюсь», — с этими мыслями вышла из комнаты в прихожую и сняла трубку домофона.              — Да?              — Оль… — сипло, тихо. — Это я. Открой.              Под рёбрами словно кто-то сжал сердце в кулак. Я зажмурилась, сильнее стиснула трубку, пальцем машинально начала перекручивать провод. От голоса Миронова хотелось одновременно и спрятаться… и побежать к нему.              — Саш… — почти прошептала, стараясь не растревожить ещё больше родителей. — Зачем ты приехал?..              На секунду повисла тишина, только где-то в трубке — слабый шум улицы.              — Потому что ты игноришь, — выдохнул с каким-то упрёком. — Я тебе пишу, звоню — ты меня в блок кинула. Что происходит вообще?              Я закрыла глаза, упёрлась лбом в холодную стену.              — Я тебе уже всё сказала, — голос дрогнул. — Мы расстались. Всё, Саш… кончено.              К горлу подступил ком. Миронов тяжело вздохнул.              — Нет. Не кончено.              Я резко открыла глаза.              — Саш, — бросила уже чуть жёстче. — Не надо. Я не хочу сейчас это обсуждать. Уходи.              — Я не уйду, — спокойно, почти глухо.              — Уходи, — повторила, уже с раздражением. Злость начинала пробиваться сквозь всё остальное. — Я серьёзно…              — Оль, открой, — негромко перебил он. — Нам надо поговорить.              Я нервно усмехнулась.              — Нам уже не о чем говорить.              — Есть. До хера есть.              Я сжала трубку сильнее.              — Нет, Саш. Я больше не буду… — сбилась, потому что голос опять предательски сел.              Послышалось какое-то движение, будто он переместился, может, прислонился к двери.              — Я никуда не уйду. Пока ты не выйдешь.              Сердце ударило где-то в горле.              — Ты серьёзно?.. — прошептала, не веря.              — Ага.              Я отстранилась от стены, чувствуя, как злость поднимается.              — Ты издеваешься? — процедила сквозь зубы. — Езжай домой, Саш.              — Нет.              — Господи… — пальцы сжались сильнее, провод натянулся. — Я не выйду. Слышишь? Не выйду. Можешь стоять там сколько хочешь.              — Окей.              Меня это окончательно выбило. Я постояла ещё секунду, потом резко повесила трубку.              «Я ничего не могу с этим сделать. Ни выгнать его. Ни заставить уйти. И… перестать думать, что он там стоит».              — Боже… — провела ладонью по лицу.              «Ну и стой. Делай что хочешь. Заболей там ещё сильнее».              Развернулась, ушла в комнату, закрыла дверь и тут же нырнула под одеяло с головой. Свернулась, подтянула колени к груди, уткнулась лицом в подушку.              Очень хотелось плакать. Внутри уже не осталось места ни для чего — всё было переполнено.              «Это невозможно… ну это уже просто невозможно…»              Перевернулась на другой бок, натянула одеяло ещё сильнее.              «Пусть хоть до утра там стоит. Мне плевать».              Тишина вдруг стала слишком громкой.              «А если он реально не уйдёт?.. На улице хоть и тепло, но ночь же… И он… может, ещё с температурой…»              — Да блин… — ладонями закрыла лицо, провела ими по волосам, сжала их у висков. — Дурак… Дурак-дурак-дурак…              «Ну вот зачем… зачем он это делает?..»              Я уже почти заставила себя лежать спокойно, не думать — и в этот момент телефон рядом завибрировал. Экран загорелся. Я нахмурилась.              «Как?.. Я же его… заблокировала».              Потянулась, взяла. Провела пальцем по экрану — и на мгновение зависла. Уведомление от банка. Я коротко, нервно хмыкнула.              — Идиот…                     Перевод: 1 рубль.       От: Александр М.       «Я сижу в подъезде, на твоём этаже. Не уйду, пока не выйдешь».                     Я уставилась в экран, не моргая.              — Ты… издеваешься… — и в следующую секунду меня прорвало. — Да ты серьёзно сейчас?! — прошипела, вскакивая с кровати.              В груди всё взвыло от дикой смеси злости, отчаяния и… ещё чего-то, от чего хотелось просто орать.              — Блять… — провела руками по лицу.              «Кто-то впустил его, и теперь… он сидит здесь. На этаже».              Такому уровню упрямства можно было только позавидовать. Лучше бы Миронов так в учёбе упирался. Или в работе. Или хоть где-то, где это было бы полезно.              «И что мне с ним делать?..»              Ответа не было. Только глухое, тянущее чувство под рёбрами, от которого не спрятаться ни под одеялом, ни за закрытой дверью.              «Игнор», — спасительно всплыла мысль. — «Просто игнорируй. Может, отстанет».              Опустилась обратно на кровать, укуталась почти с головой. Не пряталась — просто не знала, куда себя деть.              «Не выходи. Нельзя. Ты же решила. Всё. Точка».              Уставилась в потолок, моргая слишком редко.              «Или… не всё?..»              Зажмурилась, перевернулась на бок, потом обратно.              «Может, выйти и сказать ещё раз? В лицо. Чтобы дошло наконец».              И сразу же — холод внутри.              «А если не дойдёт?.. А если… дойдёт?..»              Я замерла, уставившись в стену.              «И он просто встанет и уйдёт».              Сильнее закуталась в одеяло.              «Нет. Нельзя. Пусть сидит. Мне всё равно».              Минуты тянулись вязко. Я пыталась не считать, но считала. Пять. Десять. Пятнадцать. От этого становилось только хуже.              «Он там сидит».              Села на кровати, уставилась на дверь, будто могла увидеть его сквозь стены.              «И правда сидит?»              Тридцать минут растянулись в липкий ком времени, в котором я металась между «не выйду» и «выйти, закончить всё это». И ни один вариант не казался правильным.              «Похер… Выйду. Если ему там плохо станет — я с этим жить не смогу».              Вскочила с кровати. Быстро натянула первые попавшиеся широкие спортивные штаны, сверху — серое, бесформенное худи. Руки дрожали, пальцы цеплялись за ткань. Подошла к зеркалу. В темноте почти ничего не видно — только смазанное отражение. Провела ладонью по волосам, чуть пригладила.              «Просто выйди. Скажи. И всё».              Всунула ноги в тапочки и очень тихо подошла к двери. Провернула замок — щёлкнуло слишком громко, и я сразу замерла, прислушиваясь.              «Не разбудила».              Медленно открыла дверь, вышла на носочках, аккуратно прикрыла за собой, пока сердце билось где-то в горле. Прошла тамбур, толкнула вторую дверь — и сразу увидела, как Саша… сидел на полу, прижавшись спиной к стене, прямо перед лифтами. Ноги вытянуты, голова чуть опущена. Старые кроссовки, обычные спортивки с тремя полосками, лёгкая расстёгнутая тёмная олимпийка. И в руках…              — Ты… — выдох сорвался.              Букет — пять розовых роз. Маленькие, ещё толком не раскрывшиеся. В дешёвом прозрачном целлофане, который шуршал от каждого движения. Прямо видно — из ближайшего круглосуточного. Настолько глупо и настолько… нелепо, но у меня внутри что-то болезненно свело.              Саша поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд был всё такой же упрямый, но какой-то сломанный, уставший, словно он держался на одном «надо». Я сжала пальцы в кулак, выдавливая из себя последние силы.              — Ну и… — голос сел, пришлось сглотнуть. — Ну и зачем ты тут сидишь?.. Чего ты добиваешься, Саш?..              Он несколько секунд молча смотрел на меня — переваривал сам факт, что я вышла. Потом стал медленно подниматься. Опёрся рукой о стену, и его чуть повело, но он быстро выровнялся — не хотел, чтобы я это заметила. Опущенный букет остался у него в руке.              — Тебя, — тихо сказал.              Меня будто током ударило.              — Саш… — сразу мотнула головой. — Прекрати.              — Нет.              Я нервно фыркнула, провела рукой по лицу.              — Всё кончено, — выдохнула. — Я тебе уже всё сказала.              Миронов сделал ко мне небольшой шаг, от которого я сразу напряглась.              — Стой, — выставила руку.              Он замер, и тяжёлое молчание повисло между нами на несколько секунд.              — Оль… — выдохнул, и голос снова пропал. — Я тогда… я перегнул.              Я коротко, почти зло усмехнулась.              — «Перегнул»?.. — переспросила. — Ты серьёзно сейчас?              Он сжал челюсть, кивнул.              — Да, — уже жёстче. — Прости. Идиот был.              Я смотрела на него, не моргая.              — Был?              Саша на секунду замолчал.              — Есть, — буркнул.              У меня внутри что-то дрогнуло, но я тут же обрубила это.              — И что? — голос стал твёрже. — Ты думаешь, ты сейчас этим… — кивнула на букет, — приходом и сидением в подъезде — всё исправишь?              Он посмотрел на цветы, потом снова на меня.              — Понятия не имею, — честно сказал. — Знаю только, что без тебя… не могу.              Я резко отвела взгляд.              — Не надо… — прошептала.              — Надо.              — Хватит, — прижала дрожащие ладони к лицу. — У меня… сил уже нет, Саш…              — Оль.              Я не отреагировала.              — Оль, — уже с каким-то отчаянием. — Что мне сделать, чтобы ты меня простила?              Я повернулась от неожиданности.              — Что?..              Он смотрел прямо, даже с каким-то вызовом.              — Что сделать? — повторил. — Скажи.              Я нервно, зло фыркнула.              — Ничего, — отвернулась обратно. — Ничего уже не надо делать.              — Хочешь, на колени встану? — спросил с дурацкой усмешкой.              Я аж моргнула.              — Ты серьёзно?.. — так же странно усмехнулась. — Господи… только этого ещё не хватало.              — Ну а что тогда? — резче спросил. — Ты скажи. Я сделаю.              Я тут же посмотрела на него.              — Ты вообще не понимаешь, да?              — Что не понимаю? — нахмурился.              Я потёрла лицо и начала говорить, почти не контролируя себя:              — Саш, ты меня достал, — голос дрогнул. — Всё это… всё твоё поведение.              Он не перебивал.              — Ты либо молчишь, как будто меня вообще нет, — махнула рукой, — либо огрызаешься на любую херню. Либо закрываешься, либо орёшь. Постоянно. За всё, — горло сжималось, но я не остановилась. — Ты упрекаешь меня за каждую фигню. За то, что я сказала, за то, что не сказала, за то, что посмотрела не так, за то, что вообще существую.              Он отвёл взгляд.              — И ты… — сбилась, голос начал ломаться, — ты хватаешь меня, Саш. Ты понимаешь это вообще? Хватаешь. Держишь. Как будто я… — замолчала, сжала губы. — Кидаешься вещами. Песком этим…              Миронов дёрнул челюстью.              — И при этом ты вообще ничего не говоришь, — быстрее продолжила. — Ни-че-го. Что ты чувствуешь, что у тебя в голове — я должна угадывать, да? Зато ты молча ревнуешь ко всем подряд. На меня кто-то посмотрел — всё, блять, трагедия. Но сказать об этом? Нет. Зачем? Проще устроить вот это всё, — воздуха не хватало, глаза щипало так, что пришлось моргнуть несколько раз. — Ты… Ты измениться должен.              Он посмотрел на меня.              — Чего?..              — Вот, — показала рукой на него. — Вот это всё. Это должно исчезнуть.              Он стоял, смотрел — и реально не понимал.              — Не цветы, не сидение в подъезде, не «на колени встану», — голос сел. — Это же херня. Понимаешь? Хер-ня, — посмотрела ему в глаза. — Я так больше не могу.              Миронов молчал несколько секунд, глядя на меня как-то тяжело. И вдруг в его взгляде щёлкнуло резкое, жёсткое упрямство. Он дёрнул рукой и почти зло положил букет на красный пожарный шкафчик с надписью «ПК». Целлофан громким эхом зашуршал на весь этаж.              — А ты? — резко бросил.              Я даже не сразу поняла.              — В смысле?..              Он сделал шаг ко мне.              — А ты у нас вообще идеальная, да? — спросил с кривой усмешкой.              Я нахмурилась.              — Саш…              — Ты вообще видела себя со стороны? — голос стал жёстче. — Вечно недовольная. Вечно с этим лицом, как будто я тебе жизнь испортил.              «Я?!»              Распахнула глаза, но сказать ничего не успела.              — Вечно тебе за меня стыдно, — продолжил, уже с нажимом. — Перед подругами своими, перед всеми. Будто я… не знаю, кто.              — Серьёзно?..              — Да, серьёзно. Лишь бы подъебать, лишь бы ткнуть. Туда, где и так всё на соплях держится.              Я резко вдохнула.              — Саш, я…              — Ты перебиваешь постоянно, — он даже не дал мне слово вставить. — Давишь, вытаскиваешь из меня что-то, что я сам, блять, не понимаю, — раздражённо провёл рукой по волосам. — И наряжаешься… — скривился. — Будто в бордель собралась.              Я аж замерла на мгновение. Потом коротко, зло усмехнулась.              — Да? — приподняла брови. — Мне что, в парандже ходить?              — Я про купальник.              Я закатила глаза.              — Господи… — нервно хмыкнула. — Прости, пожалуйста, что не предупредила, что это мой единственный купальник и у меня другого не было.              — Ты вообще думала, как ты выглядишь?              — В смысле? — голос стал холоднее. — Думала ли я о том, что меня весь пляж захочет трахнуть?              Он дёрнулся, но не перебил.              — Нет, Саш, — уже быстрее продолжила. — Я не думала. Потому что это обычный купальник. В котором половина девчонок на пляжах ходят, — шагнула к нему. — И никому, блять, не приходит в голову кидаться песком в лицо за это.              Он отвёл взгляд, сжал челюсть и уже тише буркнул:              — Обычный — это закрытый.              Я уставилась на него пару секунд и потом устало закатила глаза.              — Скажи честно. Дело же не в купальнике?              Он упрямо молчал. Я кивнула сама себе.              — Да, — выдохнула. — Не в нём. Дело в том, что ты считаешь меня… шлюхой какой-то, да?              Миронов резко поднял взгляд.              — Я такого не говорил…              — Но думаешь, — перебила. — Постоянно. Что я могу просто взять и уйти к любому, кто пальчиком поманит, — голос сорвался. — Да? Вот это ты думаешь?              Он молчал и этого было достаточно. Я нервно усмехнулась, качнув головой.              — Нет, Саш. Я уже один раз так сделала, — сглотнула. — И жалею об этом настолько, что… лучше сдохну, чем ещё раз так сделать.              Он дёрнул челюстью и уставился на меня, не ожидая всего этого.              — Я… — раздражённо выдохнул. — Я тебе уже говорил раньше. Я не думаю, что ты шлюха. Хватит крутить это в башке. Но ты… Ты себя ведёшь иногда так, что… — сбился, махнул рукой. — Блять…              Я коротко усмехнулась.              — Конечно.              — Ты сама не понимаешь? — сразу вскинулся. — Ты вот можешь стоять, улыбаться кому-то, болтать… — дёрнул плечом. — А я стою и думаю, что я там вообще делаю.              Я нахмурилась.              — Ты сейчас о чём?..              — Тебе… — замялся, — тебе будто со всеми нормально, а со мной… — осёкся, что-то вспомнив. — Помнишь, как ты тогда в бильярде ляпнула?              Меня передёрнуло.              — О, давай, — язвительно пробормотала я. — Давай всё вспомним, что было полгода назад.              — Так а что? «У тебя вечно с деньгами туго», — криво передразнил. — Тебе же охуенно было.              — Я тогда не подумала…              — А ты никогда не думаешь, — перебил он. — Ты сначала говоришь, потом такая «ой».              Я нервно хмыкнула.              — Да ты издеваешься… — на секунду замолчала. — Ты не слышишь меня. Вообще.              — Я тебя сейчас слушаю, — отрезал он.              — Ага. Когда уже всё развалилось.              Миронов сжал губы, отвёл взгляд.              — Мы сейчас что делаем?.. — тихо спросила.              — Не знаю, — с силой засунул руки в карманы олимпийки.              — Это всё… — махнула ладонью между нами. — Это же какая-то херня, Саш.              Он молчал. Я снова посмотрела на него.              — Мы цепляемся за какие-то… мелочи, — голос дрогнул. — За эти деньги, за этот купальник, за какие-то взгляды… — покачала головой. — И из этого делаем такую жесть, будто… — слова закончились, поэтому я просто развела руками.              Он стоял ещё секунду, две. Потом отвернулся и прошёл тяжёлыми шагами по этажу к двери на общий балкон. Я криво усмехнулась.              «Ну да… Конечно. Убегать от разговора — это у нас стабильность».              Постояла, глядя на закрытую дверь.              «Сейчас вернётся».              Не вернулся. Я сжала губы и всё-таки пошла за ним. На балконе было прохладнее. Ночь лежала плотным тёмным одеялом над городом. Внизу — редкие машины, где-то вдали — огни Бора, расплывшиеся в тумане над водой. Саша стоял у перил, чуть сгорбившись. Щёлкнул зажигалкой, прикурил. Огонёк осветил его усталое лицо. Я подошла ближе и протянула руку. Он коротко глянул на меня, затянулся и протянул пачку. Я вытащила сигарету, прикурила от его зажигалки.              Встала рядом, и мы долго молчали — стояли и смотрели на чёрную гладь Волги, в которой отражались редкие огни. Дым тянуло вверх, растворялся в темноте. И каждый из нас, кажется, продолжал спорить… только уже мысленно.              Когда сигарета почти закончилась, я выдохнула дым и, не глядя на Миронова, спокойно спросила:              — Тебе точно всё это надо?..              Он затянулся ещё раз. Долго держал дым в лёгких.              — А тебе? — выдохнул в ответ.              Я усмехнулась, и в голове снова пошло по кругу.              «Я что, зря?..»              Уставилась вперёд, но уже ничего не видела.              «Я что зря разбивалась столько раз?.. Зря терпела, пыталась, вытаскивала, сглаживала?..»              Сильнее сжала сигарету в пальцах.              «Я что просто так прошла весь этот ад, чтобы сейчас взять и всё обрубить?..»              Резко выдохнула.              «Я что зря тащила этот грёбаный чемодан из обид, непонимания… всего этого?..»              Миронов затушил сигарету о перила, бросил окурок вниз и какое-то время стоял, не двигаясь.              — Я не знаю, что делать, — глухо сказал.              Я тоже затушила сигарету и повернула голову. Он смотрел куда-то вниз.              — Но я… — сжал челюсть. — Ты мне нужна, Оль.              Горло стянуло в тугой ком. Саша повернулся ко мне.              — Если я не буду… — запнулся. — Ну… как ты сказала… не буду делать, — смотрел прямо. — Ты останешься?..              Сердце пропустило удар. Чёткое «нет» должно было быть здесь сразу, без паузы. Но внутри — пустая, глухая тишина, в которой не было ни «нет», ни «да». Только эта дурацкая, вымотанная мысль: «А если… ещё раз?..» Я устало выдохнула — противостоять уже не было сил.              — Я… — голос сел, пришлось прочистить горло. — Я тоже не буду больше, — глянула куда-то в сторону, лишь бы не на него, — перебивать… лезть, когда не надо. Буду слушать тебя нормально, а не… — махнула рукой, — как обычно, — сжала губы. — Но ты тоже… Если тебя заносит — скажи. Просто скажи: «Оль, я сейчас сорвусь. Давай потом». Когда остынешь. Окей?.. — слова звучали как-то неровно, как… попытка. — И я… не буду настаивать, приставать к тебе.              Миронов криво хмыкнул.              — Охуенно, — протянул с усмешкой. — Буду ходить и предупреждать: «Оля, сейчас взорвусь, осторожно».              Я закатила глаза, но даже не повернулась.              — Да иди ты…              Он коротко усмехнулся, но потом тише сказал:              — Ладно.              Я всё-таки посмотрела на него. Он сразу отвёл взгляд.              — Я попробую, — это не звучало как гарантия. Это звучало как риск, как прыжок в пропасть без страховки.              Та удавка, которая последние дни сжимала горло, чуть ослабла. Я смотрела на Сашу — и не могла до конца поверить, что он это сказал. Не «я изменюсь», не «всё будет нормально», а просто: «Я попробую». И от этого было одновременно и… теплее, и страшнее. Потому что «попробую» — это же ничего не значит. Это может быть забыто через день. Это может сломаться на первом же срыве.              «Это может быть ложью».              Сердце неприятно кольнуло. И всё равно…              «Плевать. Прямо сейчас — плевать».              Потому что где-то под злостью, усталостью, обидами — жила крохотная, упрямая надежда. Настолько маленькая, что её даже смешно было признавать. Но она была. И сейчас… она перевешивала всё.              Не думая, я сделала шаг к Саше и… уткнулась носом ему в ключицу, в его холодную, пахнущую сигаретами и резким парфюмом олимпийку. Миронов тяжело выдохнул прямо над моей головой.              — Ну… — хрипло пробормотал, с усталой усмешкой. — Обнять-то тебя можно?              Я еле слышно хмыкнула.              — Можно.              Он сразу же крепко стиснул меня двумя руками за плечи, притянув к себе. Глубоко вдохнул запах моих волос. И я сама обняла его, прижалась сильнее. Закрыла глаза и где-то внутри, очень тихо, почти шёпотом: «А вдруг… Вдруг наш хрупкий, треснувший мирок… всё-таки ещё выстоит?»