Студентка. Часть первая. Падение

      Июль тянулся странно, но при этом был очень тёплым. И не только потому, что яркое летнее солнце заливало нашу квартиру.              Наверное, расскажи я Стасе, что Саша реально начал меняться, она бы не поверила. Но мы не общались — и мне не нужно было ничего ей доказывать. Я и сама не всегда верила. Скорее… удивлялась тому, как между мной и Сашей вдруг стало спокойно.              Он, конечно, не стал другим человеком. Всё так же матерился, резко отвечал, бросал колкие фразы. Это не меняется за месяц. Да и в этом был весь он — простой парень с района, выросший не в тепле, а как получилось. Но… он стал мягче, внимательнее, чутче, слушал меня: не отмахивался, как раньше, не перебивал сарказмом, не зависал в телефоне, пока я что-то рассказывала. Иногда мог буркнуть:              — Угу… понял, — но теперь хотя бы слушал.              Чаще тянулся ко мне — лежал рядом, обнимал, даже во сне. Если я ночью отстранялась, он почти сразу на ощупь находил меня и притягивал обратно.              — Ты куда… — шептал, утыкаясь носом в шею.              А потом целовал — в губы, плечи, живот… и ниже. Как будто отпускать больше нельзя.              По выходным готовил нам завтраки. Правда, иногда мог стоять у плиты, недовольно бурчать себе под нос:              — Да блять… подгорело, — и швырнуть лопатку в раковину чуть громче, чем нужно.              Иногда ходил по квартире и вдруг начинал что-то чинить: стул расшатался — починил, розетка болтается — прикрутил, ручка еле держится — подтянул. Если не получалось — тихо матерился, мог сильно дёрнуть, но не бросал, пока не сделает.              — Да держись ты… — сквозь зубы, разговаривая с предметом.              Приносил домой какие-то шоколадки, пирожные, конфеты. Кидал пакет на стол со словами:              — Это тебе, — и уходил мыть руки, будто это ничего не значит.              А я смотрела на него, и внутри каждый раз щемило. Потому что он правда старался. Не знал как правильно, но делал всё, что мог. И в одном он оставался прежним: Саша никогда не был про слова, он был про поступки.              Я и сама менялась. Становилась тише, чаще, чем раньше, подбирала слова, прежде чем к нему подойти. Если он замыкался — не лезла. Спрашивала один раз: «Что случилось?» Он пожимал плечами:              — Ничего, нормально всё.              Если дальше молчал — не давила, а садилась и обнимала. И через какое-то время он… оттаивал.              — Да там… на работе заебали, — признавался спустя минут десять тишины.              Люди увольнялись постоянно, но теперь нехватка стала совсем жёсткой. Сашу часто просили выходить не в свои смены.              — Может не надо сегодня? — как-то спросила я, лёжа на кровати.              Он только мотнул головой, натягивая кроссовки в прихожей:              — Надо. Там жопа.              Сильно уставал, но делал вид, что всё нормально. Только я всё равно видела — по опущенным плечам, по тому, как он иногда зависал на месте, будто выключался. Мог молча уйти в душ и долго не выходить. Или сидел рядом, отвечал не сразу, глядя куда-то в сторону.              Но однажды, в середине июля, Саша пришёл домой после смены. Даже разуться толком не успел, как тихо бросил, словно это неважно:              — Мне зарплату подняли.              Я замерла с кружкой в руке и уже не смогла сдержаться:              — Чего?              Он спокойно пояснил:              — Ставка выше стала. И премию добавили.              Я поставила кружку на стол дрожащей рукой и буквально подлетела к Миронову, даже не пытаясь скрыть радость.              — Саша! — ухватилась за его шею так, что он аж покачнулся. — Господи… это же так круто! — отстранилась и начала осыпать его щёки короткими поцелуями. — Ты заслужил! — и, припав к губам, уже тише: — Я так горжусь тобой…              И где-то на краю сознания мелькнуло ещё стыдливое: «Значит… будет чуть легче. Может, не придётся считать каждую копейку, и он перестанет бурчать из-за каких-то лишних трат…» Но я тут же отогнала эту мысль. А Миронов стоял, немного потерянный, смеялся от моей реакции, потом ткнулся носом в мой нос.              — Да там… просто… — начал неловко оправдываться. — Сорокин уволился, меня на его место поставили… вот и всё.              — И что? — наигранно возмутилась я, глядя ему прямо в глаза. — Тебя заметили. Поняли, что ты справишься.              Он буркнул:              — Да не…              Зато глаза… В них было столько невыговоренной радости, что у меня внутри всё сжалось.              — В тебя поверили, — прижалась лбом к его лбу и со всей искренностью сказала: — Как я в тебя верю. У тебя же всё получится.              Саша опустил взгляд, но улыбка так и не сошла с лица — даже чуть шире стала, открытая, с зубами.              «Он так улыбается… будто не из-за зарплаты. А из-за меня».              Смотрела на него — такого смущённого — и внутри поднимался ком. Хотелось расплакаться от того, как сильно он старается… и как не верит в себя до последнего. Но я только глубже вдохнула, проглотила это и снова обняла его, повиснув на шее.              И всё же чувствовала, что его тревожит не только работа. Не только эта новая ответственность, которая теперь ляжет на его плечи. Его тревожили мы. Как бы мы ни старались быть бережнее, всё это постоянное «промолчать», «сдержаться», «не сказать лишнего» — давило. Мы же уже так жили раньше: молчали, терпели, а потом всё взрывалось. Я боялась, что однажды снова будет так же. Что кто-то сорвётся — и всё, мы опять откатимся туда, откуда еле выбрались.              Но теперь, когда это начиналось, мы останавливались — резко, болезненно замолкали. И не проходило и пяти минут тяжёлой тишины, как кто-то из нас подходил первым. Иногда — оба сразу.              — Прости, — говорили почти одновременно.              Мы оба понимали, что любая ерунда не стоит того, чтобы снова ранить. Мы оба боялись потерять друг друга. И поэтому каждый раз кто-то уступал. Гордость засовывалась куда-то далеко, туда, где её не слышно. Мы так и не научились нормально говорить, но начали… чувствовать друг друга: считывать настроение, интонацию, взгляд, даже паузы. Потому что только так нам казалось, что мы сможем удержаться и не развалиться снова.              А пока Саша работал, я хоть и была на каникулах, но отдыхом это назвать было сложно. Днём залипала в сериалы, пыталась слушать какие-то психологические лекции про отношения, но почти ничего не откладывалось. Рисовала, иногда писала стихи. И параллельно — ходила к врачу. Гинеколог, анализы на инфекции, ВПЧ, кольпоскопия… Каждый год одно и то же. И каждый раз — липкий страх внутри.              «Ну что, победила я этот грёбаный вирус или нет?».              В конце июля, в день повторного приёма, когда должны были быть готовы результаты, у Саши как раз был выходной. Я попросила его подкинуть меня до клиники.              С самого утра ходила мрачнее тучи. Плохое предчувствие накрыло ещё ночью — и к обеду я накрутила себя так, что ноги подгибались, а сердце грохотало в ушах похоронным набатом.              Раньше результаты приходили на почту, и я сначала читала их сама, а уже потом шла к врачу — за подтверждением и лечением. Но в последний год перестала так делать. Зная себя, понимала: просто сорвусь. Лучше услышать всё это от врача, чем быть одной в догадках. Хотя легче от этого не становилось — ожидание всё равно давило.              Саша в это время съездил на мойку, отмыл свою «семёрку» от городской пыли и как раз подъезжал к подъезду. На улице было тепло, градусов двадцать. Я вышла в джинсах и лёгкой рубашке, которая чуть трепалась на ветру. Миронов стоял у машины — в футболке, спортивках, с руками в карманах — и, посмотрев, сразу понял, что со мной что-то не так. Медленно выпрямился, убрал руки из карманов и пошёл мне навстречу. Взгляд серьёзный, собранный, но мягкий. Саша уже третий год старался поддерживать меня в этом испытании, потому что чувствовал, как всё это тяжело для меня.              — Ну, готова к подвигам? — вполголоса спросил он, подходя ближе.              Я попыталась улыбнуться, но получилось плохо. Сжала ремешок сумки так, что пальцы заболели. Миронов наклонился ко мне и добавил:              — Сильно стрёмно?              Я кивнула, не в силах даже толком посмотреть ему в глаза. Грудь стянуло страхом, голова гудела, поэтому я потянулась и обняла Сашу. Прижалась всем телом, пытаясь так справиться с мандражом.              — Эй… — крепко обнял меня. — Ну ты чего…              Я только сильнее уткнулась лицом в его шею.              — Чего ты себя так накрутила заранее…              Я только мотнула головой, не отпуская его.              — Поехали, — мягче сказал через пару секунд. — А то опоздаем ещё.              — Да… — слабо выдохнула.              Саша отстранился, украдкой скользнул взглядом по моему лицу и открыл мне дверь машины. Я села, стараясь не думать ни о чём, только бы не сорваться раньше времени. Миронов обошёл машину, сел на водительское, захлопнул дверь и пока не заводил двигатель. Провёл рукой по рулю, потом вдруг потянулся ко мне и положил ладонь чуть выше моего колена, сжал ногу.              — Не ссы, — буркнул, не глядя на меня.              Я слабо фыркнула, а он завёл двигатель, и мы тронулись с места. Всю дорогу я смотрела в окно, прикусывая губу. В салоне тихо играла музыка из старого плейлиста Миронова, где перемешались Баста, Скриптонит, Каста, 25/17 и Многоточие. Я почти не слушала, полностью погружённая в свои тревожные мысли.              «А если ничего не изменилось?.. Если скажут, что всё стало только хуже?..»              Уже почти слышала голос врача в голове. Как она смотрит в бумажки, хмурится, поджимает губы… и говорит: «Не прошло».              «Ну и что тогда?..»              Снова лечение, таблетки, эти бесконечные «подождите», «посмотрим», «пересдадим через год» и ощущение, что будто застряла в этом навсегда.              «Стоп».              Зажмурилась, резко выдохнула.              «Если сейчас туда провалиться — я не доеду».              Снова посмотрела в окно. Люди шли по своим делам, кто-то смеялся, кто-то разговаривал по телефону.              «А если… наоборот?.. Если наконец-то всё нормально?»              Представила, как врач поднимает глаза и спокойно говорит: «ВПЧ отрицательный». Чуть повернула голову, мельком посмотрела на Сашу. Он молча ехал, одной рукой держал руль, второй на светофорах касался моего бедра.              «Если всё хорошо… Я наконец смогу жить без этих "а вдруг". Попрошу выписать таблетки. И у нас с ним… всё станет лучше».              Снова уставилась в окно.              «Ну пожалуйста… хоть в этот раз».              Когда мы подъехали к панельной многоэтажке, на первом этаже которой — здоровые синие буквы с названием клиники, во дворе было почти пусто: ни людей, ни машин — только редкий шорох ветра да чьи-то далёкие шаги. Саша припарковался напротив входа, заглушил мотор и повернулся ко мне. Пару секунд смотрел, прикидывая, что сказать, потом хмыкнул и наклонился ближе.              — Эй… Всё нормально будет. Ты ж у меня… — запнулся. — Живучая.              Я невольно хмыкнула сквозь напряжение, опустив взгляд. Он снова положил руку и чуть сильнее сжал пальцы на моей ноге.              — Серьёзно, — добавил. — Сходишь, узнаешь — и всё.              «Ага… Как будто это так просто…»              Я сглотнула и прикрыла глаза, собираясь.              — Ну… — выдохнула. — Ладно. Пошла.              — Давай, — чуть улыбнулся. — Я тебя тут жду.              Я открыла дверь, и тёплый воздух сразу хлынул в лицо.              «Ну всё…»              Клиника встречала светлым крыльцом и стеклянной дверью с наклейкой «вход». Внутри было прохладно, пахло хлоркой и чем-то цветочным. Бело-голубые стены, аккуратные растения в вазах, синие кресла у стены и тихая успокаивающая музыка. Аквариум у стойки, где лениво плавали золотые и чёрные рыбки. Кто-то из детей прилипал к стеклу, высматривая самую смешную. Девушка-администратор — блондинка с собранными в пучок волосами — кивнула мне с улыбкой:              — Добрый день. Паспорт, пожалуйста.              Я отдала ей документ, подписала согласие на приём, слегка трясущейся рукой.              — Кабинет — одиннадцать, — протянула мне паспорт обратно. — Доктор позовёт вас.              Я поблагодарила и пошла по узкому коридору. Дошла до нужной белой двери с табличкой: «Кабинет №11. Врач-гинеколог». Посидела в коридоре несколько минут, пока из-за двери не раздался хриплый, немного раздражённый голос Натальи Юрьевны:              — Заходите, Ольга Владимировна!              Я постояла пару секунд, взявшись за дверную ручку. Сделала глубокий вдох, выдох — и вошла.              Врач сидела за столом, заваленным распечатками и какими-то бланками, вполоборота к компьютеру, в который то и дело что-то быстро вбивала. Рыжая — с объёмной копной волос, в очках, которые то и дело сползали на кончик носа. Ей было за пятьдесят: слегка полноватая, с уставшим, но цепким взглядом. То отбрасывала бумаги в сторону, то тут же возвращала их обратно, явно пытаясь навести хоть какой-то порядок. Медсестра напротив тоже копалась в своих бумагах.              — …ну ты им объясни, Галь, что у нас график. Кто успел — тот и попал. А не так, что «мы забыли записать, вы уж простите». Не принимаю я по памяти, — сказала врач медсестре и, обернувшись ко мне: — Здравствуйте, Ольга. Присаживайтесь.              Я кивнула, пряча дрожь в голосе:              — Здравствуйте, — и села на стул рядом со столом, сжав ладони между колен.              Наталья Юрьевна продолжала копаться в бумагах, параллельно разговаривая с медсестрой:              — У них опять эти направления с ошибками. Я уже третий раз прошу нормально оформить. Всё через одно место… Так, где они у нас? Ага, вот, — глянула на меня поверх очков. — Значит так, Ольга, ваши результаты анализов… — неторопясь пробежалась глазами по строкам и безэмоционально пробормотала: — К сожалению, не радуют. ВПЧ — положительный.              Всё внутри меня резко похолодело, словно прямо на сердце положили лёд. Я даже не сразу поняла, что она говорит дальше.              — …кольпоскопия показала отклонения… зона трансформации… подозрительные участки… — слова распадались на куски.              «Нет… нет… только не это…»              Ужасно хотелось, чтобы она замолчала, но Наталья Юрьевна вдруг повернулась к медсестре:              — …вот и говорят потом — «почему у нас на приёме очередь?» Да потому что всё валят в одну смену, а потом мы тут поди на трёх фронтах.              Медсестра хмыкнула в ответ, что-то промямлила.              — Значит так, — продолжила врач, теперь снова мне. — Биопсия подтвердила дисплазию шейки матки. Вторая степень…              Голова начала гудеть. Наталья Юрьевна продолжала объяснять, перекладывать бумажки. Я кивала, но уже почти ничего не слышала.              «Это не со мной… это какая-то ошибка…»              — Вам сколько лет? — вдруг спросила она, глядя на меня в упор.              — А… Девятнадцать, — еле выдавила я.              — Ясно, — перевернула страницу и продолжила. — В таких случаях показана консультация онколога и, скорее всего, конизация шейки матки…              «Онколог?..»              — Это операция, делается под наркозом…              Страх стал затапливать всё внутри. Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в кожу.              «Операция. Наркоз. Больница».              Я же никогда не лежала в больнице. Не знала, как это… когда ты лежишь и ничего не контролируешь.              «Нет… пожалуйста…»              — Делается несложно, но мы этим не занимаемся. У нас нет нужного оборудования, — прямо посмотрела на меня. — Вам нужно обратиться в другую клинику… Курс препаратов я вам сейчас выпишу, — постучала по клавиатуре. — Всё понятно?              Я кивнула, хотя не было понятно ничего. Был только глухой, липкий, медленно растекающийся страх.              — Что вы такая бледная? — бросила врач, продолжая печатать. — Я ж не сказала, что смертельно. Всё решаемо, если не затягивать.              Мне было плевать, как она это назвала. Слова не меняли того, что уже разрасталось под кожей.              — Ваш партнёр обследовался на ВПЧ? — резко спросила Наталья Юрьевна, кинув на меня быстрый взгляд.              Я открыла рот, но не сразу смогла выдавить ответ.              — Нет, — прошептала, опуская взгляд.              «Я же просила его…»              Она оторвалась от клавиатуры и вскинула брови:              — Замечательно, — бросила уже не мне, а куда-то в воздух. — Прекрасно. Значит, у вас дисплазия второй степени, а молодой человек, значит, у нас что? Живёт, как хочет? — повернулась к медсестре. — Да они вообще что, думают, что иммунитетом девки их прикроют? А то, что он вам это всё обратно по кругу возвращает, он не в курсе? Или считает, что он бессмертный?              Медсестра молча кивала, а я вся съёжилась на стуле.              — Ему самому хоть кто-нибудь говорил, что это онкологический риск? — продолжила с возмущением. — Или у него девочка пусть умирает, а он будет сидеть дома и пиво пить?              У меня зажглись уши. Хотелось провалиться под пол.              — Я напомню ему…              — Напомнит она, — проворчала врач. — Пусть не вздумает скакать по постелям, пока лечение не пройдёт, — вырвала из блокнота листок, быстро на нём царапала ручкой. — Противовоспалительная терапия, свечи, консультация онколога. И половой покой — подчёркиваю, по-ло-вой. Чтобы даже мыслей не было. Запомнили?              Я слабо кивнула. Она передала мне листок.              — Всё. Можете идти, — отрезала Наталья Юрьевна и тут же развернулась к другим бумагам.              Я еле поднялась со стула на подгибающихся ногах. Вышла из кабинета, держа в трясущихся руках проклятые листки. Расплатилась за приём, буркнула «до свидания», даже не глядя в глаза администратору.              На улицу вышла, как нырнула под воду. Перед глазами плыл туман, шаги сбивались. Мир вокруг медленно вращался, а всё внутри стремительно рассыпалось. К горлу подступала тошнота. Я сглотнула, проморгалась и пошла к бордовой «Ладе». Увидев Сашу за рулём, я не почувствовала ни желания броситься к нему, ни накричать. Только одно — исчезнуть к чёртовой матери. Подошла ближе, и он сразу выглянул из окна:              — Ну что там? — голос ровный, но взгляд взволнованный.              В ответ я швырнула ему на колени бумажки с анализами и, не останавливаясь, пошла дальше — к багажнику. Саша, кажется, уткнулся в листы, пытаясь в них разобраться. Но там был не медицинский китайский — там был приговор, от которого хотелось рыдать.              Я встала между машинами, достала из сумки пачку сигарет, вытащила одну дрожащими пальцами. Чиркнула зажигалкой и глубоко затянулась, надеясь дымом закоптить всё то, что нарастало внутри. Не вышло. Глаза сами наполнились горькими, горячими слезами. Мерзкая, сдавливающая боль накрыла так, что выбила из меня все силы, мысли, даже понимание, как жить дальше.              Голова закружилась — или ноги не выдержали — я даже не поняла. Просто опустилась на бордюр. Ладони с сигаретой между пальцами прижала к лицу, пытаясь хоть как-то остановить этот поток. Но слёзы лились, как из пробитого крана, жгли кожу. Я знала, что тушь сейчас размажется по всему лицу, но было плевать. Хотелось ударить себя по животу, выдрать всё это из себя. А потом… раствориться, будто меня никогда и не было, лишь бы не чувствовать всего этого.              Саша какое-то время не выходил. Я слышала, как в машине шуршат эти проклятые листы. Липкая тишина тянулась целую вечность. Потом дверь резко хлопнула. Я даже не подняла голову — только по шагам поняла, что он уже рядом. Через мгновение Саша сел на корточки прямо напротив меня.              — Оль… — глухо позвал, пытаясь поймать мой взгляд. — Я нихера не понял. Ты можешь нормально сказать, что там?              Я резко затянулась ещё раз и закашлялась, всхлипнув. Потёрла лицо ладонью, сильнее размазывая тушь и слёзы.              — Всё плохо… — выдохнула. — Пиздец как плохо…              Он нахмурился, подался чуть ближе.              — Да что «плохо»? Нормально скажи.              Я судорожно втянула воздух, пыталась собрать слова, но они расползались.              — Я сама… — голос сорвался. — Я сама ничего не поняла… Она… говорила… что ВПЧ опять… что там какие-то… изменения… дисплазия какая-то… — замотала головой, сбиваясь. — Что надо к онкологу… операция… — слово повисло, и меня снова накрыло.              — Блять… — тихо выругался.              — Она смеялась… С этой своей медсестрой… сидела и ржала… — губы дрожали. — И так… — всхлипнула. — Так говорила… как будто я… не человек… а… не знаю… кусок говна какой-то…              Я вжалась в ладони, чувствуя, как всё внутри окончательно сыпется. Саша двинулся ко мне, потянул за запястья, заставляя убрать руки от лица. Сигарета выпала из пальцев.              — Эй, — твёрже, но тихо. — На меня посмотри.              Я с трудом подняла взгляд. Он смотрел прямо, очень серьёзно.              — Ты сейчас меня слушаешь. Это не ты кусок говна. Поняла?              Я всхлипнула, снова отвела взгляд.              — И она, блять… — начал с раздражением, — пусть язык свой…              И вот тут меня переклинило. Злость вспыхнула, перекрывая всё остальное.              — Не… — выдохнула. — Она же сказала, что это ты… что тебе похуй на меня…              Саша нахмурился, не отпуская мои руки.              — Оль…              — Это ты! — сорвалось громче. — Ты, блять!              Его взгляд стал холодный, внимательный. А меня уже несло.              — Я же просила тебя! — дёрнула руками. — Осенью! Просто сходить! Сдать этот ебучий анализ! — захлёбывалась словами. — А ты что? «Отъебись», «заебала со своими врачами», «у меня всё нормально»!              Он сжал челюсть, но не перебил.              — Нормально, блять?! — сорвалась ещё громче. — Вот это теперь нормально?! — дёрнулась сильнее, вырывая руки из его хватки. — Она сказала… Что мы гоняем это туда-сюда… что ты мне это обратно приносишь… понимаешь?! — меня затрясло. — Это из-за тебя! — выкрикнула ему в лицо. — Из-за тебя!              На мгновение показалось, что я сейчас ударю его, лишь бы хоть куда-то выплеснуть всё это. А у Саши взгляд стал тяжёлым, болезненным — в нём мелькнуло что-то растерянное, сломанное, будто он не знал, как это теперь исправить. Я не выдержала смотреть ему в глаза, замычала сквозь зубы. Резко отвернулась и согнулась пополам, уткнувшись лицом в ладони.              — Ты виноват… — глухо выдохнула.              Миронов несколько секунд молчал. Потом медленно выпрямился и сел на бордюр рядом, не вплотную.              — Я проебался, — тихо сказал.              Я всхлипнула, не поднимая головы. Он провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнул:              — Надо было сходить.              Я стала покачиваться вперёд-назад, не зная, куда себя деть, как выбраться из всего этого.              — Я завтра схожу. С утра, — спокойно, с жёсткой собранностью добавил. — Бля, Оль… Я не врубался, что всё может быть так… — опустил голову.              Я сжала губы, уткнувшись взглядом в асфальт.              «Я же говорила…»              Мысли путались, цеплялись одна за другую.              «Надо было дожать… не отстать…»              В груди болезненно сжалось.              «Если бы…»              Страх, злость, обида, какая-то тупая беспомощность — всё накрыло. Меня как будто ткнули лицом во что-то грязное и сказали: «Разбирайся сама». И я… не знала как. Казалось, что я осталась в этом одна. Глупая, наивная девчонка, которая всё время думала, что как-нибудь обойдётся, что не так уж всё серьёзно. А оказалось настолько серьёзно, что уже не отмотать назад.              Саша вдруг поднялся, прошёлся вперёд, остановился, провёл рукой по затылку. Постоял так — сгорбившись, собирая мысли по кускам. Потом развернулся, вернулся ко мне и снова сел на корточки напротив. Потянулся и осторожно взял меня за ладонь. А во мне к этому моменту уже ничего не осталось. Сил — ноль, сознание уплыло куда-то в сторону, оставляя только вязкую пустоту.              — Тебе дали направление к онкологу? — чуть сжал мои пальцы.              — Нет… — с трудом выдавила, опустив глаза. — Она сказала… что надо в другую клинику… где делают… тут… они этим не занимаются…              Миронов посмотрел куда-то в сторону.              — Я найду врача.              — Саш…              — Оль, — перебил, — я разберусь. Разгребём всё это.              Я всхлипнула, мотнув головой:              — А если нет?.. — сглотнула, задыхаясь. — А если я… умру?..              Он резко дёрнулся.              — Ты чего несёшь? — глухо, почти зло выдохнул. — Не умрёшь ты.              Я только сильнее зажмурилась, всхлипнула громче.              — Слышишь? — наклонился ближе, почти в лицо. — Не умрёшь. Я не дам ни болезни, ни кому-то там ещё тебя забрать. Поняла меня?              Было невыносимо. В этом страхе, боли, отчаянии будто не осталось ни капли света — только темнота, которая медленно расползалась и забирала всё. А я сидела в ней, сжавшись, как забитый зверёк, и дрожала от ужаса.              И только Сашина рука, сжимающая мою ладонь, удерживала меня здесь, не давала окончательно провалиться. Только он один оставался рядом. И уже было плевать, виноват ли он хоть на секунду во всём этом или нет. Он был со мной. И я была ему нужна — несмотря ни на что.              Вслепую потянулась к нему руками. Соскользнула с бордюра на колени прямо на асфальт и обхватила Миронова за шею. Он сразу сильно стиснул меня в объятиях.              — Тихо… — выдохнул куда-то в волосы.              Я всхлипывала, тряслась в его руках, слушала его шёпот на ухо — и чувствовала, как сильно Саша мне нужен прямо сейчас. Цеплялась за него, как за единственное, что у меня осталось, потому что казалось — вокруг больше никого нет…              «Но ещё же…»              В голове всплыла мама. Моя — любящая, тревожная мамочка, которая всегда хотела, чтобы её дочка была самой счастливой на свете. Но могла и ранить так, что слова въедались под кожу и потом годами сидели там, иголками отдаваясь где-то внутри. И несмотря на эту застрявшую обиду… я же её любила. И сейчас… она тоже была мне очень нужна.              — А маме… — чуть отстранилась. — Как это сказать?..              Саша посмотрел на меня внимательнее.              — Никак, — отрезал.              Я моргнула.              — В смысле?..              — Не надо ей сейчас ничего говорить. Мы сами разберёмся.              Я медленно покачала головой, не поднимая взгляда.              — Нет…              Саша напрягся сильнее.              — Оль…              — Я скажу ей, — тихо, но уже увереннее.              Он отстранился, прямо посмотрел.              — Зачем?              Я вытерла лицо ладонью, медленно соображая, что я же могу обратиться к маме не только за поддержкой.              — Она… может помочь, — выдохнула. — С поиском… врачами… деньгами… — голос дрогнул. — Мы же… сами не потянем…              Миронов сжал челюсть. В глазах мелькнуло упрямство, но он отвёл взгляд, провёл рукой по лицу.              — Блять… — снова посмотрел на меня. — Ладно, — коротко кивнул. — Скажи.              Он тоже понял, что сам не вытянет. И всё равно… крепче сжал меня за спину, притягивая ближе. Я уткнулась в него, зажмурилась, стараясь хоть на секунду перестать думать.              «Скажу маме… как приеду домой… А если и она не сможет помочь?..»              Сильнее вцепилась в Сашу, словно он мог удержать меня от всего этого. Хотя мы оба уже понимали — дальше будет только хуже.