Студентка. Часть первая. Падение

      Приехав домой, я почти сразу позвонила маме и всё ей рассказала. Она сначала даже не отвечала. В трубке повисла тяжёлая тишина. А потом — как прорвало.              — Ты вообще понимаешь, что это такое? — резко, на повышенных тонах. — Оля, это не шутки! Почему ты раньше не пошла? Дотянула до такого!              Я вздрогнула, отняла телефон от уха.              — Мам, я ходила… — сквозь слёзы. — Я же каждый год…              — Этого недостаточно! — перебила. — Надо было каждые полгода! Нельзя было доводить до этого!              Слова били молотом по голове. Было обидно, больно и очень хотелось бросить трубку. Но где-то глубже я понимала, почему она так кричит. Она же просто испугалась… за свою единственную, непутёвую дочь, которая могла бы и не узнать вовремя, запустить ещё больше, дотянуть до того, откуда уже не возвращаются.              Я уткнулась лбом в колени. Саша молча сидел рядом на диване, обнимая меня одной рукой за талию. В трубке мама ещё что-то быстро говорила, а я почти не слушала. Только глотала слёзы и пыталась не захлебнуться ими. И вдруг… её голос стал тише:              — Так… что конкретно тебе сказали?              Я вытерла лицо, пытаясь собраться.              — ВПЧ… и дисплазия… — голос дрожал. — Сказали к онкологу… и, скорее всего, будет операция…              — Сфотографируй все анализы и отправь мне.              — Х-хорошо.              А дальше… была уже совсем другая мама.              — И слушай меня сейчас внимательно. Во-первых, врач у тебя — идиотка. Квалифицированные и компетентные люди так не разговаривают. Во-вторых, это всё решаемо, — жёстко выпалила. — Мы найдём тебе нормального специалиста.              Я замерла, вслушиваясь.              — Я сама этим займусь, — продолжила она. — Сегодня же посмотрю врачей. Запишу тебя. Разберёмся, что делать дальше. Ты одна с этим не останешься.              Грудь сжало от боли и благодарности.              — Мам… — голос сорвался на новый всхлип.              И вот тогда она наконец смягчилась.              — Солнышко… — произнесла на выдохе. — Мы справимся с этим. Всё будет хорошо. Я тебе обещаю.              В этот момент меня окончательно накрыло. Потому что я думала, что за эти два года мы с мамой почти потеряли друг друга. А сейчас… в её голосе снова было родное тепло, без всяких «но».              

***

             Саша действительно пошёл к врачу на следующее утро, как и обещал. Когда вернулся, я ещё выбиралась из-под одеяла, а он уже стягивал кроссовки и проходил в комнату.              — Сходил, — спокойно отчитался.              Я села на кровати, вся растрёпанная, чувствуя тяжёлые мешки под глазами после вчерашних слёз.              — И?              Он открыл шкаф, чтобы переодеться в домашнее.              — Сдал, — пожал плечами. — Там быстро.              — Как врач?              — Нормальный, — достал шорты. — Мужик лет сорока. Не ебанутый, — хмыкнул, стягивая джинсы. — Объяснил всё по-человечески.              Я молчала, глядя, как он переодевается.              — Сказал, у мужиков эта хрень часто сама проходит. Типа… не парься, живи дальше, ну и… проверяйся иногда, — захлопнул шкаф и обернулся ко мне, потупив взгляд. — И ещё сказал, что мне повезло… с партнёршей.              Я слабо дёрнула уголком губ от такого комплимента, но внутри неприятно кольнуло.              «У него — "не парься". У меня — операция».              — Больно было? — спросила, вспомнив, какой болезненной была биопсия у меня, и почему-то подумала, что у Саши тоже было что-то не из приятных процедур.              — Да не… — поморщился. — Неприятно. Но быстро. Секунд тридцать — и всё.              Почему-то именно от этого стало ещё хуже.              «Секунд тридцать».              А у меня — годы анализов и страха.              «Несправедливо».              Отвела взгляд, уставилась куда-то в пол. Слова застряли где-то в горле. Говорить не хотелось. Ничего не хотелось. Просто выключиться.              Саша стоял, смотрел на меня пару секунд. Потом тихо чертыхнулся себе под нос и шагнул ближе. Я даже не подняла голову, а он сел рядом на кровать и вдруг потянулся — резко, неловко, но крепко обнял. Прижал к себе, ладонью скользнул по спине.              — Прости… — выдохнул мне в волосы. — Что тогда не сходил.              Я зажмурилась и поняла, что у меня уже нет сил злиться ни на что.              — Угу… — тоже обняла его в ответ.              Сейчас для меня перестало иметь значение то, что было раньше и кто виноват. Саша был рядом, слушал всё, что я говорю, и впервые за всё время… действительно был со мной.              

***

             Через пару дней, вечером, Миронов зашёл в комнату с телефоном в руке. Вид у него был какой-то… спокойный.              — Пришли, — протянул мне телефон. — Глянь.              Я взяла, посмотрела — и зависла. Цифры расплылись, я не сразу поняла, что читаю.              «ВПЧ — не обнаружено».              Перечитала ещё несколько раз, словно что-то должно было измениться, но не изменилось. Медленно вернула ему телефон.              — Хорошо… — руки предательски затряслись. — Я рада.              И я правда была рада, только вот… что-то не сходилось, будто меня обманули.              «Как это… возможно?..»              В голове сразу всплыл голос врача.              «Он вам это обратно по кругу возвращает… Ваш партнёр обследовался?.. Онкологический риск».              Слова, от которых меня тогда трясло, начали звучать глухо.              «Тогда что?.. Я зря… говорила, что это он виноват?»              В груди противно сжалось.              «Или она… наговорила? Или я сама всё перевернула, докрутила, довела до этого?»              Выходило ведь, что я несправедливо… обвинила Сашу.              «Почему тогда у меня… так?.. У него — чисто. У меня — дисплазия, операция, всё это… Нечестно».              Миронов посмотрел на меня внимательнее, тоже что-то прокручивая у себя в голове. Потом отвёл взгляд, кивнул сам себе.              — Ну… заебись тогда, — буркнул.              Я слабо улыбнулась, опустила взгляд — слишком неудобная мысль не отпускала.              «Я зря на него наорала?..»              Сжала губы.              «Нет…»              Я не могла это принять, потому что тогда получалось, что я сама всё это… додумала. А врач ведь говорила совсем другое. И я поверила.              «Это бред какой-то…»              Мысли путались, крутились по кругу, задевая одно и то же. И чем больше я пыталась в этом разобраться — тем сильнее внутри начинало тянуть.              «Ладно… потом».              Сейчас важнее было другое.              «Завтра снова клиника. И теперь… онколог».              И эти обиды, кто прав, кто виноват отодвинулись в сторону. Потому что всё, что для Саши закончилось одним анализом, для меня продолжалось.              

***

             Врач, к которой меня записала мама, тоже была в возрасте — серьёзная, уверенная женщина, с таким количеством дипломов, сертификатов, грамот и благодарностей, что я даже не стала дочитывать этот бесконечный список. Екатерина Геннадьевна была со светлой короткой стрижкой и ясным, внимательным взглядом. Но для меня было главное — то, как она со мной разговаривала. Она была добрая, тактичная, спокойная, сочувствующая, уверенная, что обязательно мне поможет. И это хотя бы немного успокаивало мою расшатанную нервную систему, готовую обрушиться в любой момент.              Потом началась целая неделя обследований: анализы, УЗИ, консультации, приём у терапевта. Саша, когда мог, отвозил меня в клинику, держал за руку в коридорах, ждал возле кабинетов, гладил по спине и каждый раз повторял:              — Всё будет нормально.              А мама тем временем переводила деньги, находила лучших врачей, искала альтернативные клиники, советовалась с коллегами, консультировалась. И параллельно… сходила с ума. Начиталась в интернете всего, чего только можно было — про выкидыши, проблемы с зачатием, какие-то страшные последствия моей операции, о которых я даже думать не хотела. И пересказывала всё это в телефонных разговорах:              — Ты понимаешь, что это может потом… Оля, а если… А вдруг потом…              Я сначала пыталась слушать, а потом стала отмахиваться и закрываться. Её слова давили сильнее, чем сама болезнь. Меня и так накрыло, а сверху ещё придавили новым страхом.              Иногда хотелось крикнуть: «Хватит». Иногда — бросить трубку. Но я понимала, что за этим стоит паника. Мама пыталась меня спасти… и одновременно добивала своей тревожностью.              Но всё равно. Без Саши и мамы… я бы не справилась. Я бы просто забилась в угол и боялась пошевелиться. Сказала бы: «Ну и ладно. Если не суждено дожить до двадцати — пусть». Потому что в голове сидело: «Сама довела».              «Если бы я была хоть чуть умнее… может, ничего этого и не было».              Но как можно быть такой — в семнадцать лет? Тогда мне так хотелось быть свободной, крутой…              «Если бы я тогда знала, во что всё выльется…»              Снова и снова прокручивала это, возвращаясь в прошлое, которое так хотелось изменить. Но… уже было поздно. Жизнь будто пнула меня со всей силы — и стояла рядом, смотрела, усмехаясь: «Вот, Оля. Заслужила. Расплачивайся».              И ведь можно было себя утешить: «Ну это ведь не рак. Пока ещё нет. Это просто патология. Всё лечится. Сейчас столько всего можно. Даже с ВИЧ живут, рожают, влюбляются, строят карьеру».              Но в девятнадцать… когда ты сидишь перед врачом, и тебе в лицо говорят диагноз… никакие слова не помогают: ни про терапию, ни про перспективу, ни это «всё будет нормально». Я просто думала, что умираю. И так сильно захотелось жить: не падать с крыши, не резать вены, не глотать таблетки — а жить. Хоть как-нибудь.              

***

             В день операции Саша взял отпуск за свой счёт. С утра почти не разговаривал — только проверял, всё ли я взяла: документы, телефон, воду. Довёз до клиники за час до операции.              Я смотрела на здание через окно и чувствовала, как по ногам поднимается холод. Открыть дверь машины казалось чем-то окончательным, будто если я сейчас выйду — назад уже не вернусь.              — Саш… — глянула на свои дрожащие пальцы. — Мне так страшно…              Он потянулся и взял меня за руку.              — А если… — голос сбился. — Если что-то пойдёт не так?..              Миронов шумно выдохнул через нос, откинувшись на подголовник.              — Оль.              Я всё равно продолжила, уже почти шёпотом:              — Бывает же… во время операций…              Он резко потянул меня на себя, что я сразу впечаталась в его грудь.              — Хватит… Перестань.              Слёзы, стоявшие у меня в глазах с момента, как мы сели в машину, потекли сами собой. Саша обнял меня за спину, коснулся лбом моих волос и долго молчал.              — Всё… нормально будет, — сказал почти в ухо.              Я кивнула и ещё глубже зарылась в него, цепляясь. Я словно висела на краю обрыва, а Миронов держал меня за руку, не давая сорваться, вытягивая обратно.              — Пойдём, — чуть отстранился.              Я открыла дверь, и прохладный августовский ветер ударил в лицо. Небо над головой было под стать настроению — такое же серое, выцветшее, совсем не летнее. Саша закрыл машину и сразу же взял меня за руку. В другой я сжимала прозрачный файл с бумажками. Он тихо шуршал, и этот звук почему-то резал сильнее всего. Мне казалось, что все вокруг слышат его — как сигнал: «Вот. Идёт. Неудачница».              В клинике хирургическое отделение находилось на втором этаже. Здесь уже были бело-зелёные стены, растения в вазонах, мягкие диванчики оливкового цвета, запах антисептика и кофе из автомата. За стеклянными панелями лениво стекала вода — какие-то декоративные водопады, за которыми угадывались размытые силуэты людей. В коридоре сидели женщины с пакетами и пустыми глазами: кто-то листал телефон, кто-то перебирал справки. Я смотрела на них — и не понимала, как они вообще здесь сидят.              «Я тоже так выгляжу?..»              После разговора с администратором, подписания кучи бумаг и полной оплаты предстоящей операции — за которую папа молча перевёл мне просто баснословную сумму — я опустилась на край дивана, сжав файлик с документами на коленях. Саша сел рядом, так и не отпуская моей руки.              «Сейчас позовут… и всё».              Мысль не укладывалась, а сердце билось где-то в горле.              «Пожалуйста… ещё пару минут…»              Медсестра появилась в дверях.              — Ольга Владимировна, проходите в палату.              Я даже не сразу поняла, что это мне. Попробовала встать — ноги подломились. Мир поплыл, как через грязное стекло.              «Сейчас».              Обернулась на Сашу. Он смотрел на меня с напряжённым лицом и сжатой челюстью.              «А если я вижу его в последний раз?..»              В животе скрутило. Я шагнула к Саше и вцепилась, словно если отпущу, то уже никогда не смогу дотронуться. Уткнулась ему в шею, глубоко вдохнула его уже такой родной запах из смеси табака, резкого парфюма, мятной жвачки и чистой одежды.              — Я тебя люблю… — выдохнула, сбиваясь. — Так сильно… — слова путались, застревали в горле.              Миронов сразу прижал к себе так, что перехватило дыхание. Наклонился ближе, почти в ухо:              — И я тебя… — посмотрел в лицо. Взгляд был тяжёлым, упрямым, почти злым «не отпущу». — Ты вернёшься ко мне. Поняла?              Я зажмурилась, сразу же снова прильнув к нему, и кивнула в плечо. А потом отстранилась, повернулась к медсестре и пошла вглубь отделения. Дверь за мной мягко закрылась, но мне показалось, что это прогремел затвор — будто меня… отсекли от мира.              «Я осталась совсем… совсем одна…»              В палате переоделась в халат, натянула компрессионные чулки. Меня всю трясло от страха. Пыталась глотать, но слюны не было, а язык прилип к нёбу.              «Только не плакать… только не сейчас…»              Страх заполнил собой всё внутри, зашёл в желудок, разросся и стал туго натянутой болью под рёбрами.              — Ой, здравствуйте, — раздался голос. — Вы тоже на операцию?              В палату зашла женщина лет под сорок и она была даже… какая-то бодрая.              — Д-да… — выдавила я.              Она поставила сумку на соседнюю кровать, начала раскладывать свои вещи.              — Первый раз?              Я кивнула.              — Сколько вам лет?              — Девятнадцать…              — Ох, рано… — вздохнула и покачала головой. — Ну ничего. Сейчас всё делают, не переживайте.              Я сжала пальцы в кулаки. Она села, повернулась ко мне.              — У меня вот уже третья… — спокойно сказала. — Сначала одно нашли, потом другое. Потом рецидив. Я уже, можно сказать, здесь прописалась, — неловко фыркнула.              Я моргнула.              — Третья?..              — Ага. Ничего, жива же, — даже улыбнулась. — Привыкаешь.              Слово ударило как-то странно, а она уже говорила дальше про операции, врачей и про то, как сначала было страшно, потом уже нет. Я слушала… и не слушала. Слова шли мимо, отдельными кусками.              «Рецидив… Удалили… Потом опять… Жизнь, длиной в больницу…»              Смотрела на неё и пыталась понять — как она так живёт, как будто это для неё уже нормально.              — Вы не бойтесь, — сказала она вдруг. — Самое страшное — это в голове.              «А если это теперь навсегда?..»              Она что-то ещё говорила, а я уже думала о другом.              «Почему… так?.. Месячные, роды, выкидыши, ВПЧ, дисплазии…»              Слова всплывали сами.              «У мужчин проходит само… А у нас — нет. У нас всё внутри растёт, живёт и… ломает».              — Всё будет хорошо, — добавила женщина.              Я нервно кивнула несколько раз.              «Хорошо…»              Но внутри была только пустота.              «Какие же мы… невезучие… женщины».              В палату зашла медсестра. Та женщина только успела кивнуть мне, словно этим кивком хотела передать мне кусочек своей выдержки. Смотрела на меня, как на девочку, которая не должна была сюда попадать.              «Сейчас… всё…»              Я встала, ноги сразу стали ватными. Коридор со слишком ярким светом и резким запахом хлорки плыл под ногами. В операционной уже ждала Екатерина Геннадьевна.              — Здравствуйте, — голос прозвучал как не мой.              — Ложитесь, — мягко отозвалась она через медицинскую маску.              Я залезла на стол, который показался очень холодным.              «Всё как в гинекологическом кресле. Только теперь… не осмотр».              Легла, раздвинула ноги, как велели. Внутри всё сжалось так, что воздух проходил с усилием, будто горло сузилось до тонкой, почти перекрытой щели.              «Вот и всё…»              Медсестра взяла мою руку. Игла вошла в вену, и я вздрогнула.              — Посчитайте до десяти.              Я уставилась в белый круг лампы, который бил прямо в глаза.              — Один…              Глаза защипало. Слёзы сами потекли по вискам, уходя в волосы.              — Два…              «Сейчас я исчезну».              — Три…              «А вдруг… и правда не проснусь?..»