Студентка. Часть первая. Падение

      Когда я проснулась после операции, уже в палате, уставилась в плавающий наверху потолок и осознание всего произошедшего накрыло меня с головой. Сердце колотилось с такой силой, что звенело в висках. Я заплакала и зажала рот ладонями, чтобы не разрыдаться вслух.              «Я… жива».              И вдруг рядом раздался тихий голос женщины, с которой мы лежали в одной палате и которая уже успела пройти через свою операцию:              — Эй… всё. Закончилось. Не плачь.              Я повернула к ней голову. Она, как и я, была бледной, измождённой, лежала, отходя от наркоза, но в её взгляде было столько простого человеческого тепла, что я едва не расплакалась ещё сильнее.              — Всё хорошо… — еле слышно добавила она.              И меня снова повело — так сильно захотелось к Саше, что защемило под рёбрами.              «Как он там? Один, в коридоре. Ждёт. Сколько уже?.. Час? Два?..»              Сил почти не было. Голова кружилась, тело казалось слишком тяжёлым, но я с трудом дотянулась до тумбочки и взяла телефон. Буквы расплывались, пальцы не попадали по клавишам, но я набрала одно-единственное сообщение. Со всеми ошибками, которые только могли быть. Потому что сейчас было важно написать хоть что-то.                     Ольга [13:18]       Опервция прошлв       Я поспдю минтт тридцаь       Я тбя люьлю                     Сообщение от него пришло сразу, как будто он сидел и ждал хоть одной весточки от меня.                     Александр [13:19]       Наконец-то       Я уже думал самому туда идти       Спи давай       Я тут                     Я смотрела в экран затуманенным взглядом и только потом заметила:                     Александр [13:19]       Я тебя тоже                     Губы дрогнули. Я прижала телефон к груди, как его самого. Плакать уже не могла — всё выгорело в наркозе и страхе. Осталась пустота, сонливость и тёплое чувство, что Саша сейчас сидит где-то рядом, за этой стеной, и охраняет мой покой.              

***

             Когда проснулась в следующий раз, соседка уже спала, укрывшись до носа. Тело было ватным, а внизу живота тянуло так, что хотелось снова закрыть глаза и исчезнуть обратно в сон.              Я еле приподнялась на локтях, когда в палату зашла Екатерина Геннадьевна.              — Ну что, красотка, с почином, — бодро сказала она. — Всё прошло хорошо.              У неё была какая-то особенная, тёплая манера — вроде бы и по делу, всё строго, но с добром. Она подошла к моей кровати и протянула листок.              — Вот. Это памятка, когда и куда приходить. Материал отправили на гистологию, результаты будут через две недели. Придёте — посмотрим, всё уточним, — внимательно глянула на меня. — Сейчас главное — спокойно восстановиться и дождаться гистологии.              Я кивнула, хотя внутри сидело это тупое: «А вдруг там что-то?..»              — Болит что-нибудь? — спросила Екатерина Геннадьевна, глядя на меня поверх очков.              Я сглотнула и немного виновато ответила:              — Внизу живота… сильно тянет. Как… при месячных, только хуже.              — Сейчас укол поставим, — тут же отозвалась она и легко коснулась моего плеча.              Через минуту в палату вошла медсестра, сделала укол обезболивающего. И уже через двадцать минут мне действительно полегчало — боль отступила.              Я медленно переоделась. Штаны давили, тело отзывалось на каждое движение тупой тяжестью, но я справилась. Собрала документы, пригладила волосы.              «Надо идти».              Саша сидел на том же оливковом диванчике у стены — сгорбившись, стиснув руки. Как только увидел меня, сразу вскочил. Я подошла к нему — вся опухшая, с глазами после бури — и чуть улыбнулась, чувствуя, как их снова начинает щипать.              — Ну привет, — прошептала.              Миронов уставился на меня так, словно я могла рассыпаться прямо на месте. А потом резко шагнул ближе и крепко стиснул за плечи, вдавливая в себя.              — Всё?..              Я кивнула и даже фыркнула, на мгновение совсем лишившись воздуха, но было всё равно — хотелось вообще не отлипать от него. Саша шумно выдохнул — с таким облегчением, что я это почти физически почувствовала. Отпустил меня, забрал из рук бумажки и провёл ладонью по затылку.              — Погнали домой, — сказал уже чуть громче.              Я пошла за ним и только тогда поняла, что меня наконец отпускает.              

***

             Первые два дня после операции практически не вставала с кровати. Внизу живота тянуло так, что казалось, внутри кто-то скручивает все органы. Приходилось глотать обезболивающее каждые четыре часа. Я валялась в пижаме, не мылась, не причёсывалась, даже зубы еле заставляла себя чистить. Всё тело было измотанным, будто меня избили изнутри.              Саша был со мной всё это время. Приносил чай с лимоном, варил овсянку на молоке, которую я ела через силу. Подавал таблетки, укрывал одеялом, даже когда я засыпала посреди фразы. Молча ложился рядом и листал что-то в телефоне. Иногда выходил курить на балкон, но дверь всегда оставлял приоткрытой — чтобы услышать, если я его позову.              Он никуда не торопился. Уставал, конечно — это было видно по тому, как он тёр лицо ладонью или дольше обычного зависал в телефоне. Мог буркнуть что-то себе под нос, когда я в третий раз подряд просила налить воды, но всё же вставал и делал. Или мог сесть на край кровати и просто смотреть на меня. Я ловила на себе его взгляд, усмехалась и пряталась под одеяло. Он тоже криво улыбался, чуть щурясь, словно хотел отшутиться, но не получалось.              На второй день, ближе к вечеру, я вспомнила, что врач говорила мне про половой покой.              «Целый месяц…»              И хотя мне сейчас было вообще не до секса, я чувствовала неловкость, будто у меня перед Мироновым долг, который я временно не могу отдать.              — Саш… — пробормотала, лёжа на боку. — Врач сказала… у нас месяц половой покой.              Краем глаза я видела, как он листает ленту, заходит в какие-то группы, профили.              — Угу, — спокойно бросил, даже не глядя на меня.              Я помялась, сглотнула.              — Я… ну… если ты захочешь… я могу… сделать… тебе приятно…              Он медленно перевёл на меня взгляд.              — Чего?              — Я просто подумала… — чуть смутилась.              — Да не думай ты об этом, — перебил уже с раздражением. — Вообще.              — Саш, я не хочу, чтобы ты…              — Чтоб я что? — чуть подался ко мне. — С ума сошёл?              — Страдал из-за меня…              Он провёл рукой по лицу.              — Оль… ты еле ходишь, блять, — глухо сказал. — Тебе больно. Ты на таблетках. И ты сейчас лежишь и думаешь, как бы мне «приятно сделать»?              Я тихо усмехнулась, но в груди заныло. Он покачал головой и уже тише добавил:              — Харе. Закрыли тему, — потянулся ко мне, поправил одеяло. — Вылечишься — потом разберёмся, — и отвернулся, уткнувшись в телефон.              Стало странно.              «Как будто я сказала что-то не то».              Казалось, ему ещё более неловко об этом говорить, чем мне — хотя мы уже столько всего прошли.              «Может, поэтому и отвернулся?»              А мне хотелось хоть как-то отблагодарить его за заботу, но он был прав — я и правда была не в том состоянии. И всё равно внутри скребло. Потому что, как бы Миронов ни отнекивался, я чувствовала — он бы не отказался. И от этого его «закрыли тему» резало больнее, чем если бы он посмеялся или отшутился.              Я даже не понимала, что именно хотела от него услышать, потому что словами-то он меня согрел. А вот то, как он отвернулся, переключившись на что-то важнее в телефоне, почему-то задело куда сильнее.              Но я решила не копаться в этом — подвинулась ближе, прижалась к нему, обняла, просунув руку под его футболку. Тёплая кожа под ладонью немного успокаивала. Я уткнулась носом ему между лопатками, вслушиваясь в его ровное дыхание — и уже через несколько минут провалилась в сон.              

***

      Через две недели после операции я снова пришла на приём. Сидела напротив Екатерины Геннадьевны и почти не дышала. Она спокойно листала мои бумажки, подпирая подбородок ладонью, пока моё сердце сжималось до крохотной частицы.              «Сейчас скажет».              — Гистология хорошая, — наконец сказала она. — Никакого злокачественного процесса нет.              Я моргнула — не сразу поняла.              — То есть… — голос почему-то сел. — Это не…              — Не онкология, — подтвердила она. — Та зона, скорее всего, уже была убрана на этапе биопсии. Операция — как дополнительная мера.              «Что?..»              Я уставилась то на неё, то на лист в её руке — будто сейчас она должна сказать: «Шучу».              «Дополнительная?.. В смысле — дополнительная? А я тогда… что? Зря?..»              Перед глазами всё поплыло.              «Под нож просто так?..»              — Подождите… — вырвалось. — То есть… операция… она… не нужна была?..              Екатерина Геннадьевна сразу подняла на меня уверенный взгляд.              — Нужна, — чётко сказала, сложив руки на столе. — Оль, смотрите. Биопсия берёт маленький участок. Мы по ней понимаем, что изменения есть, но не всегда видим всю картину. Конизация делается, чтобы убрать всю зону риска и точно убедиться, что ничего серьёзного там нет.              Я молчала, пытаясь уложить это в голове.              — В вашем случае, скорее всего, самый проблемный участок уже попал в биопсию, — продолжила она. — Но это мы можем сказать только сейчас, когда есть гистология после операции. До этого — нет.              «То есть…»              — Мы исключили худший вариант, — мягче добавила она.              Всё ещё было странное ощущение: меня будто сначала напугали до смерти, а теперь махнули рукой и сказали: «Да всё нормально».              — Точно?.. — тихо переспросила я. — Там… вообще ничего нет?..              — Вообще ничего злокачественного, — кивнула она. — Теперь только контроль, наблюдение — и всё. Вы вовремя всё сделали.              Я ещё пару секунд смотрела на неё, пытаясь найти хоть какой-то подвох, сомнение, хоть маленькую трещинку в этой уверенности. Не находила.              «Правда?..»              В груди медленно что-то отпускало, словно я всё это время держала внутри сжатую пружину — и она начала разжиматься. И вдруг стало… легче дышать.              «Нет рака».              Мысль прозвучала как издалека.              «Нет… рака».              Моргнула и до меня начало по-настоящему доходить.              «Меня не будут лечить от онкологии… Я не умираю…».              Губы дрогнули.              — Спасибо… — выдохнула я, сама не понимая, как встала со стула.              Даже не помню, как схватила все листки и почти выбежала из кабинета. В коридоре ждал Саша, уставившись в пол. Поднял голову. Я даже не дошла нормально — просто влетела в него, вцепившись в шею.              — Всё хорошо, — выпалила куда-то ему в плечо. — Саш… нет ничего… — голос сорвался на смех и слёзы одновременно. — Никакого рака.              Он замер на мгновение, а потом сильно сжал меня до боли в рёбрах.              — Да? — глухо в волосы.              — Да, — закивала.              Саша отстранился, внимательно посмотрел мне в лицо. Потёр шею, криво усмехнулся:              — Охуеть… — и притянул к себе.              Я уткнулась в него, всё ещё не веря, что это правда.              «Значит… можно жить…» — и только сейчас это наконец-то прозвучало не как вопрос.