Второе дыхание любви

Два дня пролетели, для Якова и Анны они были разными. Для него это было время, чтобы всё обдумать, сделать паузу перед решительным шагом. Он не хотел нарушать её радость от встречи с родными, которые вернулись из поездки, он знал, как она их ждала. Эти дни Яков посвятил себе, готовясь к важному разговору. В его мыслях вновь и вновь прокручивались слова, которые он должен был сказать любимой женщине. Ей предстояло узнать всё: где он пропадал, что творилось у него с душе, какие поступки совершил и как отчаяние боролось в нём с надеждой. На исходе этих двух дней, вечером, Яков отправился в больницу, чтобы пригласить Анну на свидание – прогулку или ужин, где они наконец смогут поговорить обо всём. ******* Лёгкий стук в дверь кабинета заставил её вздрогнуть. Дверь приоткрылась, и Анна увидела входящего Якова. Его лицо не выражало никакой обеспокоенности или переживания. — Добрый вечер, Анна Викторовна, — тепло и мягко поздоровался он. Волна обиды и возмущения накрыла Анну. — Что вы здесь делаете? Как вообще вы можете… после всего… — Анна задохнулась от возмущения. Штольман удивлённо смотрел на девушку. — Что случилось? Что произошло за эти дни? — с тревогой спросил он. — Вы думали, что я никогда и ничего не узнаю? На что вы рассчитывали? Что вам удастся обмануть меня снова и опять сыграть на моих чувствах? — Анна продолжала говорить, глядя в глаза Якову. — Зачем вам это было надо? Посмеяться надо мной вместе с вашей Ниной? Яков побледнел. Он нервно сглотнул и сделал глубокий вдох. — Анна Викторовна, позвольте мне… — начал он. Но Анна не дала ему договорить. — Вам настолько скучно здесь без вашей жены, что вы решились на интрижку со мной? А как на это посмотрит Нина Аркадьевна, когда узнает, что её любимый Якоб развлекается в её отсутствии? — язвительно спросила Анна. — Анна Викторовна… — снова начал Яков. Но девушка вновь не дала ему никакой возможности говорить. — Уходите. Уходите вон, и чтобы я вас больше никогда не видела. Найдите себе другую простушку и развлекайтесь с ней в ожидании вашей любимой супруги, — Анна махнула рукой на дверь. — Уходите немедленно и никогда, вы слышите, никогда не ищите встреч со мной. — На последних словах Анна отвернулась. Глаза медленно наполнились слезами. В горле застрял ком от обиды и тяжелого, горького бессилия. — Если вы так сильно хотите этого, — услышала она, — я больше никогда не потревожу и не побеспокою вас. Прощайте. Голос звучал глухо, но твердо. Следующее, что Анна услышала, — тихий звук закрывшейся двери. И только в этот момент она дала волю своим слезам, выплеску своих горьких эмоций. Она оплакивала свою любовь. ****** Он стоял на мосту, чувствуя, как горечь разъедает его изнутри. Досада, словно ядовитый плющ, обвивала сердце, и не давала вздохнуть полной грудью. Так много слов рвалось наружу, так много хотелось объяснить, но момент был упущен. И он знал, что Анна имеет полное право на свой гнев, на свою обиду, на то, чтобы выставить его за дверь. Всё так и случилось. Все рухнуло. Все его мечты, все его планы, которые он так неосторожно строил, рассыпались в прах. Хотя, какие вообще могли быть надежды в его ситуации? Он сам разрушил все, предав ее доверие, ее любовь, а вместе с ней и самого себя. Вот она, расплата. Получи. Теперь он точно знал, что больше никогда не появится на ее пороге, и не потревожит ее покой своим присутствием. Слишком много боли он ей причинил. Сердце сжалось от невыносимой тоски, перед глазами потемнело. Он покачнулся и инстинктивно ухватился за холодные перила моста. Медленно, мучительно медленно, дыхание стало ровнее, туман перед глазами понемногу рассеивался. Но боль, эта всепоглощающая боль в сердце, это острое понимание собственной вины, он знал, всё это останется с ним навсегда. Дни шли своим чередом. Жизнь Штольмана была наполнена работой. Он уходил в нее с головой, чтобы не позволять своим мыслям возвращаться к Анне. Слава богу, дел хватало. Грабежи, разбои, драки, каждодневные отчеты и заполнение нужных и ненужных бумаг позволяли ему погружаться в эту ежедневную рутину и не думать о случившемся. Но ночью… Самое страшное начиналось именно ночью. Он снова и снова возвращался к последнему разговору. Он видел ее разгневанное лицо, ее глаза, полные обиды и непонимания. Яков пытался заглушить эту боль коньяком, но выходило еще хуже. Он перестал спать. Оставался на работе, где ненадолго просто отключался тревожным сном. Домой теперь он приходил, чтобы сменить одежду и привести себя в порядок. Еда для него стала чем-то второстепенным, он ел урывками, зато кофе стал его верным союзником. Его он пил в огромных количествах. От этого он еще больше исхудал, стал совсем осунувшимся. Его нос теперь казался особенно выдающимся на фоне запавших скул, а в глазах плескалась бездонная тоска. Он понимал только одно, иногда лучшее, что ты можешь сделать – Ничего. Не бежать, не доказывать, не объяснять. Просто позволить времени расставить всё по местам. ****** У Анны в доме поселилась печаль. Она была густой и липкой, как застоявшаяся вода в вазе. Все надежды, все мечты, все планы словно хрустальный шар, разбились о жестокую реальность жизни. Боль пронизывала всё тело и после этой боли, уже ничего не оставалось, лишь пустота, такая непонятная и абсолютно бессмысленная. Даже маленькая девочка, которая обычно наполняла дом светом и счастьем, не могла справиться с этой мрачной, угнетающей пустотой. Вера была очень чутким ребенком, она точно почувствовала перемену в настроении матери и других членов семьи. Она больше не бегала по дому с радостным визгом, не бросалась ко всем с постоянными вопросами. Теперь она тихонько играла или сидела в углу, словно боясь нарушить хрупкое и грустное равновесие в доме. Ее детское сердечко подсказывало ей, что что-то сломалось, что-то важное и непоправимое. Анна старалась хотя бы при дочери держаться и не впадать в уныние, но это было безумно трудно. Она смотрела в её глаза и видела серо-голубой взгляд Якова. Дочка так же поднимала левую бровь, когда о чем-то спрашивала. Сердце женщины сжималось от острой боли потери и предательства. Нежинская. Снова эта женщина вторглась в её жизнь, в её, казалось бы такое близкое счастье. Но почему? Именно сейчас она не готова была услышать ответ, услышать, как ей могло показаться, нелепыми, все объяснения. Иногда её охватывало сомнение, казалось, будто всё что было между ней и Яковом, это она сама себе на придумывала. Его взгляды, эти многозначительные паузы, недосказанные слова, полунамеки – всё это, возможно, было лишь игрой её собственного воображения. А на самом деле, может быть, ничего и не было. Ничего, что могло бы говорить о его чувствах. Но потом её снова накрывали обида, потеря и пустота. Ещё там, в России, в Затонске, между ними было всё, кроме будущего. Были чувства, были взгляды, прикосновения, желание до боли в животе и тишина, в которой было спокойно. Была одна безумная ночь, были разговоры и споры ни о чём и о самом главном, пусть не открыто, пусть завуалировано, но были. Но при всём этом не было «завтра», не было планов, не было «а что дальше»? Как будто они оба жили в каком-то красивом «сейчас», которое всегда знало, что долго не продлится. Оно и не продлилось. Их «навсегда» так и не настало. А может, им просто не хватило времени. Когда то ее мир, благодаря Якову, был живым, ярким и полный надежд, а теперь он просто рассыпался на тысячи острых мелких осколков. Каждый из этих осколков – воспоминание, каждый – боль. Она, обманутая, потерянная, стояла на осколках своей любви, и в её глазах теперь была лишь пустота. Размышления Анны были прерваны появлением Марии Тимофеевны. Она молча прошла в комнату дочери и села рядом с ней на небольшой диван. — Аннушка, ты должна научиться жить дальше, — сказала она. — Ради себя и в первую очередь для своей дочери. Ты должна научиться быть счастливой и радостной. — Но как, мама? Как? — спросила Аня. — Как? Когда так больно. — Больно не только тебе, но и твоей дочери, — тяжело вздохнув, сказала женщина. — Ты либо должна быть сильной и научиться жить одна, либо быть рядом с человеком, пусть не любимым тобой, но который любит тебя, и дать позволить ему сделать тебя счастливой. — Ты говоришь об Андрее Петровиче? — Для меня и твоего отца все равно, кто это будет, лишь бы он любил тебя и делал всё для тебя и Веры, — вздохнула женщина. — Но все эти решения ты должна принимать сама, слушая только себя, свою душу и сердце своей дочери. Мария Тимофеевна встала, поцеловала дочь в лоб и, уже уходя, вдруг неожиданно сказала: — Если ты хочешь чтобы в твоей душе был мир, а в сердце любовь и радость, то ты должна научиться прощать и отпускать. А затем жить заново. Трудно? Да. Но это единственный путь, чтобы быть счастливой. Подумай об этом. Анна подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. По нему с обратной стороны стекали струи от дождя. Они как бы смывали все следы прошедшего дня с его обидами, ошибками, страстями и печалями. Она знала, что эта рана с ней навсегда. Просто надо научиться жить с ней. Возможно, когда-нибудь она простит — не ради себя, а ради Веры. ******* Конец ноября выдался ветряным и холодным. Ветер гнал нескончаемые серые тучи по низкому, будто упавшему небу. Он выбивал из туч изморозь и бросал в лица редких прохожих и морды лошадей. Люди кутались в свои одежды, отворачивались от очередного шквала и старались быстрее добраться до ближайшего укрытия в виде кафе, магазина или ресторана. Штольман вышел из ближайшего кафе и не увидел рядом ни одного экипажа. Подняв воротник пальто, он медленно пошел в сторону дома. Его путь проходил мимо цветочного магазина, когда дверь открылась. Из него вышел мужчина и столкнулся с проходящим Яковом. Человек резко обернулся, и Яков узнал в нем Андрея Петровича Клюева. Мужчина был элегантно одет в модное приталенное пальто-честерфильд* с меховым воротником. В руках у мужчины Яков увидел букет из нежных белых роз и небольшую коробку, явно шоколадных конфет. — Простите, — произнес Клюев и, узнав Штольмана, добавил: — Вы? — А вы ожидали увидеть кого-то другого? — чуть наклоняя голову в легком приветственном поклоне, ответил Яков. — Идете в гости, как я вижу? — Да, Мироновы пригласили меня на ужин, — гордо ответил Клюев. — А вы не находите, что это неприлично — покупать только один букет цветов, когда в доме есть и другая женщина? — ехидно отметил Яков. Андрей Петрович на минуту замешкался, как бы задумываясь. — Штольман, я должен вам кое-что сказать. Это касается Анны. Я люблю её, Штольман. А вы… Вы – это ошибка прошлого, которую Анна пытается забыть. Вы бросили её, понимаете? Бросили. И от отчаяния, от боли она вышла замуж за первого, кто оказался рядом. Это вы, своими действиями, толкнули её в объятия человека, которого она не любила. Но вам и этого показалось мало. И вы обманули её снова. Сколько боли вы принесли ей! Уйдите в сторону, Штольман. Яков молча повернулся и пошел. Ему не о чем было говорить с этим напыщенным мсье. — Я сделал ей предложение, — услышал он, сказанное ему в спину. — Она моя невеста. Анна любит меня. И я смогу сделать её счастливой. И её дочь тоже. Я знаю это. И впереди у нас ещё много радости. Анна подарит мне наших общих детей. Мы построим новую, счастливую жизнь. Яков медленно, очень медленно повернулся. Слова, похожие на острые осколки, впились в душу Якова, в те места, где были раны, которые ещё не успели затянуться. В голове стучало лишь одно: «Невеста. Любит. Будет счастлива». — Я рад за вас, — с горечью в голосе произнес Штольман и быстро пошел по улице, как будто пытаясь убежать от этой невыносимой правды жизни и от собственного бессилия. ****** Эжен Руффи, друг и одновременно начальник кантональной полиции города Берна, счастливый муж и отец, теперь уже двух дочерей, редко бывал в кабинете старшего инспектора криминальной полиции Якова Штольмана. Он полностью доверял ему и не видел необходимости вмешиваться в ведение дел. Раскрываемость повысилась, мэр города был доволен. Благодаря Штольману именно в данном районе было относительно спокойно, именно здесь снизилась преступность в виде убийств, грабежей и насилия. Но сейчас у Эжена было очень важное дело, и оно было весьма деликатным. Он стоял у окна, глядя на идущих по своим делам людей, и никак не мог начать разговор. Штольман тоже молчал. — Эжен, я подаю в отставку, — первым нарушил молчание Яков. — Ты сошел с ума, — повернувшись, ответил друг. — Почему? Что случилось, Яков? — Это слишком личное, — Штольман поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. — Так надо. Я должен уехать. — Но куда? Куда ты поедешь? — Это уже не важно. Мне всё равно. Возможно, вернусь в Россию. Лишь бы подальше от Берна, — тихо сказал Яков. — Но ты мне нужен здесь, — требовательно произнес Эжен. — Особенно сейчас. Последняя фраза, сказанная с таким отчаянием, привлекла внимание Якова. — Что-то случилось? — Да. Нет. В общем, пока всё не ясно, — пробормотал мужчина. — Тогда нет никаких оснований мне здесь задерживаться, — уверенно произнес Штольман. — Я бы хотел решить этот вопрос до Рождества. — У нас, кажется, пропадают девушки, Яков, — даже не сказал, а выдохнул Эжен и посмотрел в глаза Штольмана. ———————————————————— Пальто-честерфилд*- было популярным вариантом демисезонного или зимнего пальто. Это длинное, приталенное пальто, часто с бархатным или меховым воротником.