Второе дыхание любви

Ужас. Вот что испытала Анна, когда увидела, как Клюев вместе с Верой упал в воду. На её лице застыла маска не страха, а полной безнадежности, обреченности, гримаса боли, ошибки, чудовищной и непоправимой. Анна не могла сдвинуться с места. Она стояла застывшая, будто ледяная скульптура. Краем глаза уловила какое-то движение рядом и сквозь вату в ушах услышала еще один всплеск. Мелкими шагами, очень медленно, она стала двигаться к перилам моста. Страх сковывал движения. Ледяной ужас в груди не давал дышать. Она боялась закрыть глаза и увидеть дух дочери. Той девочки, которая когда-то, не зная того сама, вернула её к жизни. Только одно желание было сейчас: прыгнуть в эту бездну, которая забрала её дочь. ****** Штольману потребовалась секунда, чтобы оценить ситуацию. Он подбежал к перилам моста, сбросил пальто и, не глядя, прыгнул вниз. Ожог. Ожог от ледяной воды — вот первое, что он ощутил. Мост не был высок. Да и случилось всё не на его середине, а ближе к берегу, где течение реки не было столь стремительным. Но Яков понимал, что для маленького ребенка хватит и минуты, чтобы замерзнуть и утонуть в холодных водах Ааре. Вынырнув на поверхность, он увидел Клюева метрах в двадцати от себя. Он по-прежнему держал ребенка и пытался бороться с течением, которое утягивало его на середину бурной реки. Яков плыл, не замечая ни холода, ни скованности движений. Когда до мужчины и ребенка оставалось метра два, Яков увидел, что силы оставили Андрея Петровича, и он стал погружаться в воду. Вместе с ним уходила и девочка. Возможно, где-то глубоко внутри у Андрея что-то щелкнуло в этот момент: понимание ужасной, непростительной и чудовищной ошибки, желание изменить ситуацию. Он из последних сил толкнул девочку в сторону Якова, и тот успел ухватить её за руку. Краем глаза Яков видел, как течение стремительно подхватило не сопротивляющееся тело мужчины и потащило в самую стремнину, к Петле Ааре*. Он отчаянно плыл, держа ребенка. Он видел её открытые, большие, полные страха глаза. Она дрожала, но держалась. В голове мелькнуло: «Смелая и храбрая, как мать». Ему удалось выплыть из течения. Но холод делал свое дело. Движения мужчины стали более замедленными, дыхание — сбивчивым. Он не ощущал ни рук, ни ног, он просто плыл. Уже недалеко от берега его подхватили двое мужчин, бросившихся в воду ему навстречу. Один схватил ребенка, а другой, здоровый, выволок Штольмана на берег. Его трясло. Кто-то накинул на него сухую куртку и повел в какой-то дом. Он передвигал ногами как во сне, в голове по-прежнему стоял шум воды, отчаянный крик Анны, а перед глазами застыло лицо маленькой испуганной девочки, той девочки, которую он искал. Он не помнил, как переодевался, как пил крепкий немецкий шнапс, как Эжен и Карл привезли его домой. Он жил эти часы как в тумане, как в происходящей, не с ним реальности. ****** Женщина так бы и стояла, не смея посмотреть вниз. Но вдруг до нее дошел шум толпы, собравшейся на мосту и голоса собравшихся. — Смотрите, смотрите! Она у него! Он плывет! Анна несмело посмотрела вниз и увидела, как какой-то мужчина, яростно борясь с течением, пытался плыть к берегу, гребя одной рукой. Другой рукой он удерживал Веру. Анна сорвалась с места и бросилась к берегу. Там тоже собралось много зевак. Анна молилась об одном: только бы человеку хватило сил. Ведь она видела, что силы таяли на глазах. Но неожиданно двое молодых людей бросились в воду навстречу плывшим. И вот, через несколько томительных минут, они вытащили на берег мужчину и замерзшую девочку. Анна подбежала и схватила дочь, прижав к себе. — Вера, Верочка, — причитала Аня, — все хорошо, моя маленькая. Я здесь, мама рядом. Она обнимала её, пыталась согреть своим телом. Их накрыли теплым одеялом и повели в небольшой домик на берегу. Там она сорвала мокрую одежду с дочери, замотала ее в теплое сухое одеяло и села к огню. Вера молчала и только смотрела на нее не моргая, широко раскрытыми глазами, как будто не веря, что мама рядом. Через несколько мгновений она моргнула и громко, пронзительно заплакала. Аня прижала её к себе и заплакала вместе с ней. Поздно вечером, после всего пережитого, после горячей ванны, моря слез, обжигающих поцелуев родных, Вера уснула в одной постели с Анной. Девочка прижалась к ней, будто боялась остаться одна, да и Анна ни на секунду не могла отлучиться от дочки. Слабый лунный свет пробивался через небольшую щель, оставленную незакрытыми шторами, и падал на их кровать. Женщина смотрела на спящее личико дочери, и ее сердце сжималось от нежности и счастья, осознания того, что вот она здесь, рядом, теплая, живая. Анна погладила спящую девочку по голове. Что-то блеснуло в ночи. Она подняла руку и увидела кольцо, которое ей надел на палец Клюев. И тут же чувство собственной вины накрыло ее. Ведь это она привела в свой дом этого человека. Это она не распознала в нем безумца. Анна сорвала кольцо и бросила его в угол комнаты, а потом беззвучно заплакала. Слезы стекали по её лицу крупными каплями. Это были слёзы вины, слёзы горечи, слёзы радости и очищения. Утром Анна проснулась в постели дочери, но девочки рядом не было. Она резко села в кровати. На секунду ей показалось, что спасение Веры было просто сном. Аня в каком-то немом ужасе выбежала из комнаты и стала спускаться по лестнице. И в этот момент услышала счастливый смех девочки. В гостиной стояла большая пушистая елка, украшенная самодельными игрушками, конфетами, цветной мишурой. Рядом с елкой стояли счастливые Мария Тимофеевна и Виктор Иванович. Вера бегала вокруг них и ёлки, и громко смеялась. — Она такая красивая и большая, дедушка. Посмотри, — смеясь, говорила Вера. Заметив мать, вошедшую в гостиную, она бросилась к ней, непрестанно говоря: — Посмотри, мамочка, какая красивая елка! А ты видишь тех ангелов? Мы их делали вместе с бабушкой. Они прекрасны. Анна подхватила дочь на руки и, поцеловав, прошептала: — Они такие же прекрасные, как и ты, радость моя. — А где же подарки? — выбравшись из рук матери, закричала девочка. — Сегодня еще не Рождество, — вмешался в разговор вошедший Петр Иванович. — Но подарок у меня для тебя уже есть. Он достал из-за спины большую коробку. Вера заинтересованно смотрела на дедушку Петю. — Кто любит шоколадный торт? — громко спросил Петр. — Я, я! — восторженно прыгая, закричала Вера. Аня хотела возразить, но, увидев восхищение ребенка и вспомнив вчерашний день, просто улыбнулась. — Никогда не поздно порадовать себя сладостями, — шепнул ей на ухо дядюшка и хитро подмигнул. Боже, как Аня была благодарна, что в эти минуты родители и дядюшка были здесь! Что всю ночь устанавливали и наряжали елку, чтобы порадовать любимицу, чтобы ни одной черной мысли, ни одного плохого воспоминания не оставлять в душе маленького ребенка. ******* Просыпался он медленно, как будто выплывал из глубокого колодца. Голова болела. Ноющая боль отдавалась в виски, а затем, как молот по наковальне, ударяла в затылок. Во рту было сухо, как после чрезмерно выпитого. Все тело ныло. Казалось, что каждая косточка его тела не принадлежит ему. А ещё, ему было нестерпимо холодно, его всего трясло. Всё это Яков ощутил, ещё не открывая глаза. Веки были тяжёлые, словно налитые свинцом. Открыв их, он обвёл мутным взглядом комнату и попытался встать. Но в голове зашумело, в глазах потемнело, и он со стоном упал на кровать. Дверь тихо открылась. Его квартирная хозяйка, добрая фрау Марта, подошла к кровати. — Герр Штольман, вам нужен доктор, — тихо сказала она. — Со мной всё в порядке. Просто нужно отлежаться, — упрямился Яков. — Не могли бы вы принести мне немного воды, пожалуйста. Старая женщина тихо вздохнула и отошла, чтобы вернуться и принести горячего чая. Она знала об упрямстве своего постояльца и очень тревожилась за него. Напоив его горячим напитком, куда капнула каплю коньяка, и укрыв ещё одним одеялом, она тихо вышла. А Штольман снова впал в забытьё. ****** — Анна Викторовна, к вам пришли, — сообщила служанка ближе к обеду. — Какой-то молодой человек, — ответила девушка, прочитав взгляд Анны. Она вышла и увидела несмело переминающегося с ноги на ногу Карла Лейбница, помощника Якова. — Карл, — удивлённо спросила она. — Что-то случилось? — Да, фрау Анна, — молодой человек смущённо помолчал и несмело продолжил. — Он, конечно, будет недоволен, но ему нужен врач. — Кому, Карл? — удивлённо спросила женщина. — Фрау Анна, пожалуйста, пойдемте со мной. Он там один и что-то говорит на другом языке. Я только смог разобрать ваше имя. Он же спас вашу дочь, — отчаянно произнёс Карл. До Анны медленно стал доходить смысл слов. — Штольман? Это он вчера был там, в воде? — дрожащим голосом спросила она. Карл утвердительно кивнул. — Подожди меня, я соберу вещи, и мы обязательно поедем к нему. Они ехали в экипаже. Кучер погонял лошадей. А Анна корила себя за то, что в эмоциональном запале потери и обретения она не обратила внимание на человека, спасшего Веру. Она ни о ком и ни о чём не могла думать в тот момент. ****** В комнате было тихо и тепло. Яков лежал в кровати, укрытый двумя или тремя одеялами. Рядом с ним стояла пожилая женщина, менявшая компресс на голове. Лицо Якова было серым, глаза ввалились. Анна потрогала лоб. Он был горячий. Будто узнав её по руке, губы Штольмана зашевелились, и она услышала: «Аня. Анна. Я так виноват перед тобой. Но я не мог, не мог иначе. Я люблю тебя. Аня». Сердце защемило от нерастраченной нежности и любви. Она осмотрела его. Нужно было дать ему порошок жаропонижающего — фенaцетина. Необходимо было снять температуру. Она развела лекарство и позвала его. Яков открыл мутные глаза и улыбнулся, узнав её. — Анна. — чуть слышно выдохнул он, потрескавшимися губами. — Вы должны выпить это, Яков Платонович. — так же тихо сказала женщина. Он кивнул, и Анна буквально всё, до капли, придерживая его голову, влила лекарство. Она сидела возле Якова, рассматривала его заостренный профиль, его морщины, мелкой сеточкой разбегающиеся от глаз. Ей, как в том сне, очень хотелось потрогать и разгладить их, провести рукой по уставшему лицу и поцеловать тонкие губы. Она любила его. Она пронесла эту любовь через тяжелые шесть лет неизвестности. Он был виноват. А может, и нет. В душе зародились сомнения. Ведь она, обиженная, не дала даже шанса Якову, чтобы хоть что-то объяснить. Но именно теперь она готова была простить ему многое, только за то, что счастливая и радостная Вера прыгала сейчас в её доме вокруг елки, а не лежала на дне… Об этом Анна даже думать не могла и не позволяла себе. Анна встала, прошлась по комнате и подошла к окну. Из него открывался чудесный вид на городской парк. Женщина прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза, стараясь остудить непрошеные мысли. Отойдя от окна, Анна обратила внимание на письменный стол. У всегда педантичного и аккуратного Якова в этот раз на столе лежало слишком много бумаг, исписанных мелким, твердым почерком. Она неожиданно обратила внимание на один лист. Он был исписан и перечеркнут множество раз. Но не это привлекло её внимание. Это было письмо, и обращено оно было к ней, Анне. Дрожащей рукой женщина взяла лист. Она понимала, что читать чужие письма нельзя, но любопытство и нервное напряжение последних дней взяли верх. Она начала читать. «Моя дорогая Анна. Аня. Анна Викторовна. Не было ни секунды за все эти годы, чтобы я не подумал о вас. Я хочу видеть ваше лицо. Чувствовать ваши руки в своих руках. Чувствовать, как обнимаю вас. Но, но этого не будет никогда. Я предал вас, я предал самого себя. И я никогда не смогу вас вернуть. Я двигаюсь как мертвец, восставший из могилы. Я давно уже мертв. Я понимаю, что с тех пор, как встретил вас здесь, я нахожусь в каком-то ожидании. И сам не понимаю, чего я жду. Не знаю, зачем я пишу это. Не знаю, что из этого может выйти. Знаю только одно: я не могу вас вернуть. И в этом виноват только я сам. Я зло и отрава для вас. Мне нет места рядом с вами. Даже просить прощение за мой поступок…». На этом письмо обрывалось. Анна аккуратно вернула лист на место. Из её глаз текли слезы. Это письмо было не просьбой и не попыткой вернуть её. Это была тихая исповедь человека, который уже вынес себе приговор. «Он любит меня, — с грустью подумала Анна. — Он разрушен чувством вины. Он не верит в то, что я могу простить его, да и не просит прощения. Он уходит сам, потому что считает, что так правильно, что это единственное, что он может». Анна впервые увидела его не сильным, не уверенным, не защищающимся, а сломленным и честным до конца. Осознание этого, ударило в самое сердце. Он не просил. Письмо было похоже на тихое, одностороннее прощание. Часа через два температура упала. Дыхание стало ровнее, и Яков уснул нормальным, лечебным сном. Она провела возле его постели весь день, еще дважды давая целительный порошок. И лишь когда наступила ночь, Анна покинула дом, обещая утром вернуться. На третий день Штольман встал. Ему было значительно лучше. Пришедшая утром Аня застала Якова сидящим за столом и что-то пишущим. Он поднял на нее свое лицо. Оно уже не было таким бледным, в глазах блестел огонь, но не тот лихорадочный, который был накануне. — Вы рано встали, Яков Платонович. Вам бы еще полежать, — укорила его Анна. — Со мной все в порядке, — улыбнулся Яков, вставая из-за стола. — И… лекарство я уже выпил. Штольман внимательно посмотрел на Анну. — Ваша губа, Анна Викторовна, — он хотел потрогать чуть припухшую губу, но так и не решился. — Болит? Анна молча покачала головой. — Как ваша дочка, Анна Викторовна? — спросил он. Аня посмотрела в его серо-голубые глаза — глаза её дочери. Там жила нежность, теплота, тихая радость и… любовь. — Яков, спасибо за Веру. — Она ближе подошла к мужчине. — Я… я пережила такой ужас. А вы, вы спасли её. Она провела своей рукой вдоль его плеча и посмотрела на него глазами, полными слез. «Сейчас я скажу ему о Вере», — мелькнуло в голове Ани. Штольман влюбленно смотрел на нее. Его защита, его стена рушилась на глазах. Но Мария Тимофеевна была права. Надо что-то решать. А для начала нужна правда. — Яков, я хотела сказать… что тогда, пять лет назад… — начала Анна. — Шесть лет, Аня, — перебил её Яков. — Шесть лет….. Я не собирался покидать тебя в ту ночь. Но я снова ошибся. Яков отошел к окну и, помолчав, добавил: — Ты должна все знать. Даже, даже если тебе будет больно, а мне очень стыдно. ———————————————————— Петля Ааре* — в самом Берне река делает большой изгиб, огибая полуостров, на котором расположен старый город, что создает живописные виды. Фенацетин*— это синтетическое жаропонижающее и обезболивающее средство, уже было доступно в 1895 году и использовалось в виде порошков.