Второе дыхание любви

— Ты должна всё знать. Даже если тебе будет больно, а мне стыдно, — повторил Яков и прямо посмотрел ей в глаза. — В ту ночь я вышел от тебя, чтобы вернуться. Мне нужно было увидеть Нежинскую. Я ещё надеялся, что она передумает, я хотел дать ей ещё один шанс. Зачем? Мне казалось, что я должен был хотя бы попытаться её спасти. Но… это был её выбор. Я потерял осмотрительность, а Лассаль воспользовался этим. Он ранил меня, когда я вышел из её номера. Возможно, он думал, что убил. Жан перешагнул через меня и вошёл в номер Нины. Я полз по коридору, я полз к тебе, Аня. Только там, рядом с тобой, я мог чувствовать себя спокойно и в безопасности. Только там я мог получить помощь. Это было эгоистично, но в тот момент это был мой шанс. Лассаль, выйдя от Нины и поняв, что я жив, поднял меня и увёз с собой в экипаже. Мой агент пытался спасти меня, но был смертельно ранен, да и я не мог далеко уйти. Жан сдал меня жандармерии, ведь у них был ордер на мой арест. Зачем он это сделал? Для меня осталось загадкой. Ведь он мог просто убить. Яков тяжело вздохнул, прошёлся по комнате и, подойдя к горящему камину, продолжил: — Я плохо помню следующие события. Меня куда-то везли, оказывали какую-то помощь. Очнулся я уже в тюремной больнице Петропавловской крепости, в тюрьме Трубецкого бастиона.* После двух недель лечения был переведён в нижние камеры, где в основном содержатся политические заключённые. Начались допросы. Анна слушала его, и её сердце сжималось от жалости, ужаса пережитого им, незнания и невозможности помочь. — На первых порах меня обвиняли только в убийстве князя Разумовского. Но впоследствии, я так понимаю, после ареста Нежинской и других фигурантов, мне добавили и шпионаж в пользу иностранного государства. Шли дни, недели, месяцы. Я не ждал никого и ничего. Мозг и моё сознание понимали, что меня сдали, что ни Варфоломеев, ни кто-то другой не будут искать меня и вытаскивать из тюрьмы. Я был списанным материалом, агентом, совершившим ошибку. Я готов был к этому: что сгни́ю в тюрьме или закончу свой путь на эшафоте, или где-нибудь в Сибири на каторге. Яков вздохнул. В его глазах играло отражение пламени. Он резко повернулся. — Меня спасла ты, — он снова отчаянно посмотрел на Анну. — Только мысли о тебе не давали мне впасть в отчаяние. Я винил себя за то, что в ту ночь не сдержался. Нет, Аня, нет. Я не жалел о том, что случилось. Это было прекрасно. Я сожалел лишь о том, что после нашей близости бросил тебя одну. Тебя, которая подарила мне себя, свою честь, свое сердце и свою любовь. Я каждый день позволял себе думать о тебе. Где ты? Чем занимаешься? Как ты выглядишь сейчас? Представлять, как входишь в дом, как бежишь по улице города. Я думал немного, частями. Иначе… иначе я бы просто сошел с ума. Анна встала и подошла к нему. Ей так захотелось обнять его, сказать, что и она думала о нем. Думала и тогда, и потом, все шесть долгих лет. Что и она сходила с ума от неизвестности и желания быть с ним. Возможно, Яков что-то подобное прочитал в её глазах, полных отчаяния и жалости. Он снова отошел к столу и сел. — А потом, — Штольман замолчал. — Потом случилось то, к чему я готов не был. Яков, как сейчас, помнил тот день. Его неожиданно, под конвоем, привели в кабинет начальника тюрьмы. Втолкнули, и дверь закрылась. В комнате было светло. Не привыкший и к такому яркому свету за последний год, Яков зажмурился. — Якоб, — услышал он знакомый голос Нины. Он повернулся. Она стояла рядом с ним в мешковатой арестантской одежде. Её седые волосы были собраны сзади в пучок. В глазах застыла печаль и обреченность. На её руках больше не было колец, а в ушах не блестели серьги. Это была уже не та женщина, блиставшая на балах и в будуаре императрицы. — Здравствуй, Якоб, — повторила она. Штольман молчал. — У нас мало времени. Мне намекнули, что мой приговор будет самым строгим. Якоб, только ты можешь помочь мне. У меня есть сын. Штольман внимательно посмотрел на нее. — Ему пять лет. Он не твой сын. Я не успела дать ему свое имя, и после моей смерти все мои деньги уйдут в казну. Я прошу тебя. Ты должен жениться на мне. И тогда все получишь ты. И сможешь позаботиться о мальчике. — Нина, я сам в кандалах. Или ты не заметила этого? — Я знаю, но тебя выпустят. Я уверена, тебя оправдают. И тогда ты сможешь помочь ему. Штольман задумался. Что-то во всей этой истории с ребёнком было ему неясно и непонятно. Он знал, что у Нины есть сын. Даже знал, кто отец этого ребёнка. И что он никогда не признает мальчика. Это была правда. — Пожалуйста, Якоб. Во имя нашей любви. Ведь ты же любил меня когда-то. — Любил, пока не понял, кто ты, пока не понял, что это вовсе и не любовь была, — Яков отошёл от неё. — Если это очередная твоя игра или ловушка, то больше я не попаду в неё. Нет, Нина. Я помогу твоему сыну и без твоих денег. Это я могу тебе обещать. Нина изменилась в лице. Она ещё продолжала просить его, но Яков уже всё решил. Он уже хотел позвать караул, когда Нина изменилась в лице и чётким голосом сказала: — Ты женишься на мне, Якоб, иначе твоя Анна окажется в соседней с тобой камере, или же я просто найду человека, который убьёт её. При этих словах он дрогнул. — Что ты собираешься делать, Нина? — Я знаю, что папка Брауна у неё. Я читала письмо. Твоё признание в любви к ней. Мне ты никогда не говорил таких слов, — Нина язвительно улыбнулась. — Ты передал ей эти документы. — Ты не сделаешь этого, Нина. Она ничего не знает. Она не причастна к этому, — пытался он уговорить женщину. — Зачем тебе это? — Я не отдам ей тебя. Ты слышишь? — Нина резко повернулась, и Яков увидел в её глазах блеск ярости. — Ты только мой. Выбирай. После моей смерти ты можешь делать всё что угодно. Но сейчас выбирай: свадьба со мной или арест, допросы Анны или ещё хуже — её смерть. Штольман смотрел в лицо этой женщины, и до него медленно доходил весь их смысл. Он видел блеск безумия в её глазах. Но больше всего его волновала судьба Ани. Он не мог допустить, чтобы её допрашивали, сажали в камеру, причиняли боль, а ещё хуже — просто убили. И причиной всех её бед будет он, Яков. — Как я могу верить тебе, Нина? Ты можешь пообещать, нет, поклясться, что не причинишь вред Анне? — Если ты женишься на мне, то я клянусь тебе чем угодно, никогда и никому не скажу о папке и этой… Анне. И ничего ей не сделаю, — она видела, что он сломался. Это была её победа. Он молчал, обдумывая. — Нет, Нина, это ты решай, — голос Штольмана стал резок и жесток. Его глаза были холодны. — Свобода Анны или все узнают, кто отец твоего ребёнка. — Штольман пристально посмотрел ей в лицо. — Пока ты молчишь об Анне и папке, я молчу об отце твоего ребёнка. Не думаю, что после того, как все узнают о Великом князе, жизнь мальчика будет прежней. — Ты не сделаешь этого, Якоб, — Нина побледнела. — У тебя нет никаких доказательств. Ты сам пострадаешь, если скажешь об этом. — Яков впервые увидел в глазах женщины живой испуг. — Хочешь проверить? Ты думала, что я ничего не знал о тебе? Ты думала, что только ты можешь играть судьбами людей? Нет, Нина. На себя мне давно наплевать. — Штольман ненавидел себя за этот шантаж, но жизнь Анны стояла на первом месте. — Я правда позабочусь о твоём сыне, — его голос смягчился. — И тебе придётся поверить мне на слово, так же как и я вынужден буду поверить тебе. И если ты хоть словом, хоть мыслью посягнёшь на Анну, я достану тебя и на том свете. Клянусь! — Во взгляде Якова была только ярость и решимость. Штольман замолчал. — Я сделал это, Аня. Я поверил ей. Нина боялась правды, она всё же на что-то надеялась. Но я знал, что Нина на многое способна, даже будучи в тюрьме. И никогда не смогу простить самого себя за этот шантаж. Но я не женился на ней. Этого я не сделал. Анна задумчиво произнесла: — Мне пришло письмо от неизвестного адресата. В нём было написано, что в сентябре 1890 года ты женился на Нежинской. Там была выписка из духовной консистории. И я поверила этому письму. — Да, Андрей Петрович Клюев позаботился о твоём благополучии, — грустно отметил Яков. Они оба молчали. Наконец-то Анна не выдержала. — Что произошло потом? — дрожащим голосом спросила она. — В феврале 1891 года Нине вынесли приговор: «Смертная казнь через повешение». Но когда она уже стояла на эшафоте, пришёл приказ о помиловании и замене смертного приговора на бессрочную каторгу в Сибири. Когда сняли мешок с её головы, она оказалась вся седой. Глаза были безумны. Она сошла с ума. В комнате не надолго воцарилась тишина. Казалось, что даже воздух перестал двигаться, боясь нарушить хрупкую паузу. — Но не это тяготило меня, Анна, — прервал молчание Штольман и отойдя от стола, подошёл к окну. — Я предал человека, который многие годы работал на меня и был мне предан. Предал из-за собственной трусости и слабости. Яков замолчал, вспоминая своё предательство. Штольман сидел на жёстких нарах в тюремной камере. Слабый лунный свет падал на его лицо. Оно было задумчивым и немного растерянным. На очередном допросе молодой дознаватель сообщил ему, что в ближайшие дни будет выписано предписание и ордер на обыск в доме Мироновых и допрос госпожи Мироновой Анны Викторовны. Причина этого была в том, что Анна входила в ближний круг Штольмана, и следствие считало, что папка Брауна могла быть передана ей и находилась в данный момент у неё. Снова Анне, его Анне, грозила опасность. Этого Яков допустить не мог. Одна только мысль, что тень подозрения упадет на девушку, приводила его в отчаяние. Это он втянул её в это грязное дело, это он должен за все отвечать. Он, но никак не Анна. И Яков принял решение. Он сдал своего агента. Он, Яков Штольман, рассказал, кто и как был причастен к похищению папки Брауна и что его агент работал и на Разумовского тоже. Это была ложь, но имя Анны нигде не появлялось. Все линии вели к Жуку – помощнику, который на протяжении последних пятнадцати лет был ему верен. Это был единственный способ, как ему виделось тогда, чтобы защитить её – закрыть путь к ней. Он понимал, что предаёт Жука, что обрекает его на смерть и позор. Скажет ли он об этом кому-либо? Нет. Но его подпись на листе с допросом всё скажет за него. Его слово – формальность, подпись на бумаге. Но этого достаточно, чтобы Жука арестовали. Так и случилось. Через несколько дней Штольман узнал: Жука забрали. Начались допросы. Агент не был дворянином, и на допросах с ним не церемонились. Он слышал слухи: пытки, давление, вопросы о папке и связях с Разумовским. Жук молчал. Именно на его молчание и надеялся Яков. Даже когда били, даже когда угрожали – он молчал. Через неделю пришла новость: Жук умер. В тот день Штольман почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он спас Анну, но ценой чужой жизни и своей совести. Он подставил человека, который верил ему. — Я стал подлецом. И это моя кара, — сказал он, сжимая кулаки. — Теперь вы были вне подозрений. Ваше имя не всплывало ни в одном протоколе, ни в одном вопросе. Штольман закрыл глаза. — Я выжил, но цена была слишком высокой. В своей жизни я убивал. Но все это были преступники. А тут… Я совершил предательство по отношению к честному и хорошему человеку. Я не мог вернуться к вам, не мог смотреть в ваши глаза, зная, какую цену заплатил. Я не имел права. Я оказался в ловушке, в клетке из вины, предательства и отчаяния. Ведь я пожертвовал другим человеком, но при этом потерял самого себя. В своих кругах я был предателем. И хоть об этом никто и не говорил, но я-то знал систему. Яков не смел посмотреть в ту сторону, где стояла Анна. Ему было стыдно. Штольман поднял голову, его взгляд устремился в потолок, словно ища там ответы, которых не было. — Боже, как страшно, Яков, — только и смогла произнести девушка. — Летом 1894 года я вышел на свободу. Варфоломееву удалось найти меня и вытащить из тюрьмы. Нина, благодаря своему поверенному и деньгам, находилась в лучшей клинике доктора Ланге. Мальчика я определил в отличный пансион, а позднее мой поверенный нашёл дальнюю бездетную родственницу Нины, и мальчик обрёл хорошую семью. А я подал в отставку и уехал в Европу. Я не мог застрелиться, так как считал, что жить с чувством вины – вот оно, моё наказание за трусость, подлость и предательство. Штольман замолчал. Анна подошла и села за стол напротив него. Яков поднял на неё глаза. — Я всё узнал о тебе. О ребёнке. Но я решил не беспокоить. Я презирал себя за предательство. Я не хотел быть лишним в твоей жизни. — Лишним? — повторила она. В этом слове было столько горечи. Яков почувствовал это. Почувствовал, как сжимается сердце. Губы Анны дрогнули. Она очень старалась сдержать слёзы, которые готовы были вырваться. — Ты строила свою жизнь, — проговорил он. Яков не пытался оправдаться. — Я думал, что ты счастлива. Я не хотел разрушать твоё спокойствие. Я не хотел, чтобы из-за меня ты меняла свою жизнь. Я не хотел быть обузой тебе и твоему ребёнку. — Обузой? — в голосе Анны появилась уверенность. — Ты думаешь, что шесть лет молчания, шесть лет неизвестности — это не обуза? Ты думаешь, что я не переживала, не искала тебя, не надеялась? Яков отвёл взгляд. Он был не в силах вынести эту боль в её глазах. — Я стал подлецом. И жить с этим — значит жить в одиночестве, даже среди людей. Я не мог допустить, чтобы тень моего позора была брошена на вас. Я испугался. Испугался твоей реакции, когда ты узнаешь о моём позоре. Испугался своей слабости. Я боялся, Анна, — признался он, наконец, глядя ей прямо в глаза. — Боялся, что моё возвращение принесёт тебе только новые страдания. Я знал, что ты изменилась, ты стала самостоятельной. Я не думал, что ты забыла меня. Но я не хотел быть тёмным пятном на твоём светлом пути. И я снова предал тебя. Предал свои же собственные слова о том, что мы должны быть вместе. Анна молчала, но внимательно слушала его. Это признание было так неожиданно. Она-то думала, что он просто не хотел её видеть. Что в его жизни была другая женщина. Что его чувства угасли. А он просто боялся. Боялся причинить ей боль своим поступком. — Ну почему? Почему и как ты мог думать, что я не могу всё решать сама? Ведь я сама могу понимать, что для меня хорошо, а что плохо и неприемлемо, — спросила она, её голос был тихим, в нём он слышал усталость и лёгкое недоумение. — Ты же знал, что я не такая слабая. Что я не хрустальная. Неужели ты думал, что я не смогу справиться? Что я, Анна Миронова, не смогу смириться с твоим возвращением и твоим положением? Яков покачал головой. — Я верил, что ты заслуживаешь лучшего. Что ты заслуживаешь спокойной и счастливой жизни, без моих проблем и моего прошлого. — Ты ведь даже не дал мне шанса решить самой, — тихо сказала Анна. — Ты просто лишил меня этого. Ты всё решил за меня. Что мне нужно, а что нет. А я шесть лет жила с этой пустотой, с этим вопросом: почему? Её слова пронзили его в самое сердце, разрушительной волной отозвались в его душе. Он понимал, что совершил непозволительную ошибку. Он хотел исправить её, но как? Как залечить эти раны, которые он сам ей нанёс? Как забрать её боль, которую он причинил ей? — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, что я виноват. Я не прошу прощения. Я просто хотел, чтобы ты знала, что я никогда не забывал тебя. Никогда. Что я и сейчас… — его голос сорвался. Он посмотрел на неё. Она изменилась: стала более взрослой, более решительной. В ней не было больше детской непосредственности. Но в то же время Аня осталась той же нежной и милой, как и тогда. Перед ним сидела девушка, которую он любил и которую продолжает любить сейчас, но которую потерял. — А та женщина в ресторане? Ты был с ней? — после небольшой паузы спросила Анна. Штольман замер. Она знала об Ирэн? Он поднял голову и посмотрел Анне в глаза. — Был, но не любил. Тогда я считал, что ты для меня потеряна навсегда. Я просто плыл по течению, сгорая от своей боли и ненависти к самому себе, — глухим голосом проговорил Яков. — Это слабое оправдание, но я и не ищу его. Он сидел, опустив голову. Анне безумно хотелось подойти к нему и, как тогда, в Затонске, прижать его голову к своей груди, слышать его прерывистое дыхание. Как же всё глупо! «Боялся быть отвергнутым, — думала Анна, — боялся быть непонятым, боялся помешать счастью, которого не было. Оно и не могло быть без него. Человек, бесстрашно бросающийся под пули, прыгающий в ледяную воду, просто боялся быть счастливым». Анна встала. Ей надо было подумать. — Яков Платонович, сегодня Рождественский сочельник. Я должна идти. Меня ждут дома. Она взяла пальто, но Яков не дал одеться ей самой. Он помогал ей это сделать и опять, как шесть лет назад, чуть дольше задержал руки на её плечах. Анну бросило в жар и от воспоминаний, и от томительного желания, от этого неброского, но такого интимного момента. Она подошла к двери и уже на пороге обернулась. Посмотрев на Якова, сказала: — С Рождеством вас, Яков Платонович. И да, не забудьте подарить дочери котёнка. Она очень ждёт подарка от папы. Дверь тихо закрылась. ———————————————————— Тюрьма Трубецкого бастиона в Петропавловской крепости.* — это было главное место содержания политических заключённых, к которым относились и обвиняемые в шпионаже. Тюрьма предназначалась в основном для проведения следствия.