Второе дыхание любви

Дверь закрылась почти беззвучно. Щелчок замка — и тишина стала ощутимой и плотной, как воздух перед грозой. Яков остался один. Он не сразу понял смысл сказанного. Он несколько раз повторил фразу: «Подарите дочери котёнка». Слова будто висели в воздухе. Дочери. От папы. Он медленно опустился на стул, потому что ноги, вдруг перестали его держать. Руки лежали на коленях — словно чужие и неподвижные. Он смотрел в одну точку, но ничего не видел. Дочь. Не «если», не «возможно», не «я думаю». Это был факт. И сказан он был абсолютно спокойно, даже буднично. Так говорят правду, в которой больше нет никаких, даже ничтожных сомнений. Где-то внутри Якова что-то дрогнуло — не боль, нет. Это был страх. Такое сильное и сложное чувство. Он столько лет жил, наказывая себя за прошлое. За Жука. За Анну. За трусость. Он умел жить с виной. Научился. Он привык. Но к этому — он оказался не готов. Ребёнок. Его. Он представил девочку — не лицо, нет, а просто ребёнка: как она ждёт. Просто ждёт. Не зная, кто он. Не зная, что он колебался. Что сомневался. Что прятался за вину, как за щит. «Она ждёт подарка от папы». Яков закрыл глаза. Впервые за много лет, он почувствовал что хочет расплакаться. Не от боли, а от жуткого осознания: всё это время он наказывал, как ему казалось, только себя, а наказание вместе с ним несла и его дочь. Дочь... Его дочь. Мир вокруг него померк. И лишь яркий образ маленькой девочки стоял перед ним. Будто наяву, встали серо-голубые глаза девочки, такие знакомые, такие родные, что он не мог понять, как мог не узнать их раньше. Её улыбка, такая открытая, немного робкая, но искренняя, словно теплый лучик солнца. Её серьёзные вопросы про любовь были такими наивными, детскими, но при этом такими глубокими, что он тогда очень поразился. Милые рассуждения о сердце, о том, как оно бьётся, как чувствует. И, конечно, подарок — медальон, спасший ему жизнь. Тот самый медальон, который он носил теперь как талисман, не зная, что он был подарен его собственной дочерью. Он думал, что если у Анны его ребёнок, то ему лучше жить без отца, чем с отцом, предавшим его мать, и отцом-подлецом. Эта мысль была его защитой, его оправданием, его внутренней тюрьмой. Он сам себя убедил, что без него будет меньше боли, меньше страданий, а его присутствие принесет только боль, горечь и разочарование. И вот теперь, когда всё стало так предельно ясно, они осознал, каким же он был слепым и трусливым. Он… Папа. Это слово, такое простое и обыденное, теперь звучало в его голове, и как приговор, и как обещание. Сумеет ли, сможет ли, он когда-нибудь искупить вину перед Анной и дочерью за то, что долгие годы отсутствовал? За то, что из-за страха быть непонятым боялся быть счастливым и заставлял мучиться их? Он лишил их отца, лишил себя возможности быть рядом, видеть, как растёт его ребёнок, слышать её смех, отвечать на её вопросы. Он лишил Анну поддержки, оставил её одну с ребёнком, когда она нуждалась в нём больше всего. Яков сел, обхватив свою голову руками. В висках стучало, в груди горело огнем, а в душе царил полный хаос. Он чувствовал себя ничтожным, отвратительным созданием. «Да ты ещё хуже, чем есть на самом деле», — подумал он, и это было правдой. Он был хуже. Он был трусом, эгоистом, человеком, который позволил внутреннему страху разрушить свою жизнь и жизни тех, кого он любил больше всего на свете. Внутренний спор не утихал. «Но почему Анна ничего не сказала?» — спрашивал один голос. «А кто ты такой, чтобы тебе сообщать? Ты недостоин этого ребёнка. Он только её», — отвечал другой, безжалостный Яков. Он не тот человек, которому можно было доверить самое дорогое. Всё вокруг него в это мгновение показалось ему чужим и враждебным, даже он сам. Яков почувствовал себя окончательно потерянным, одиноким, как никогда раньше. Он был негодяем. Он был предателем. Он был всем тем, кем он никогда не хотел быть. Его взгляд упал на медальон с пулей, который он всё ещё сжимал в руке. Этот маленький предмет, который спас ему жизнь. Подарок. Подарок от его дочери. Он отчётливо помнил, как она с серьёзными глазами вложила ему в руку этот медальон со словами: «Вам он будет нужнее». И эта мысль причиняла ему невыносимую боль. Чёрт, он не заслужил этого. Он не заслужил её любви и заботы. Он снова посмотрел на медальон. Этот маленький кусочек металла был символом, показателем его слепоты. Он сжал его крепче, чувствуя холод металла. Это холод, казалось, проникал в самую душу. Он должен был что-то сделать. У него появилось отчаянное желание всё исправить. Желание увидеть её снова, обнять, сказать ей, что он её отец. Желание попросить прощения у Анны. У него появилась возможность попытаться объяснить, попытаться вернуть то, что было потеряно. Он понимал и знал, что это будет нелегко. Возможно, это будет невозможно. Но он должен был хотя бы попробовать. Ему надо было постараться стать тем отцом, которого его дочь действительно заслуживала. Он встал, подошёл к окну. За стеклом медленно падал снег. Рождество. Смешно. Почти жестоко. — Дочь… — выдохнул он, будто пробуя слово на вкус. Оно обжигало и грело одновременно. Вот и ему теперь есть кому купить подарок. Котёнок. Боже, такое нелепое, такое наивное желание. А ведь когда-то, такое было просто нереально. Он вдруг понял: это не просьба о подарке. Это приглашение. Первый шаг. Единственный, на который его ещё пока приглашают. Он устало провел руками по лицу, будто пытался стереть с него что-то старое, что-то от прежнего себя. Назад пути не было. Впервые за долгие годы, он задумался не над вопросом вины, а о том, какую несет ответственность. — Значит, живём дальше, — тихо сказал он в пустоту. И в этом «живём» было много страха, но здесь же была и огромная надежда. — Делом займитесь, Яков Платонович. Ну что же, ладно, надо где-то найти котёнка. ****** Рождественское утро в доме Анны было радостным, бурным и волнительным. Вера с раннего утра разбудила весь дом радостным смехом, который звучал как колокольчик. Еще даже не позавтракав, все семейство собралось в домашнем одеянии в гостиной. Шуршала оберточная бумага, слышались восторженные крики. На лицах родных и любимых людей светились счастливые улыбки. В центре этого праздничного действа, на полу, в своей любимой пижаме и с распущенными кудрями, сидела Верочка, с восторгом рассматривая подарки. Среди них было настоящее сокровище – старинное издание «Сказок братьев Гриммов»*, подаренное бабушкой Машей и дедушкой Витей. От дедушки Пети ей достался новый набор акварельных красок и кисточек, а мама подарила ей воздушное платье нежно-голубого цвета. Особый восторг вызвала кукла в зимнем наряде с комплектом летней одежды, преподнесенная любимым крестным, доктором Милцем. Александр Францевич, вырвавшись из Затонска, приехал поздравить свою крестницу. Оторвавшись от своих подарков, Вера с не меньшим энтузиазмом принялась раздавать свои собственные творения. Бабушке достались изящные бусы из папье-маше, маме – браслет, искусно сплетенный из бисера. Для дедушек Вера приготовила самодельные зажимы для галстуков, а крестному подарила его портрет, в больничном халате. Штольман ехал в карете и испытывал огромную гамму человеческих чувств: надежду, любовь, гордость, вину, раскаяние. Но в первую очередь он отчаянно боялся, нет, он отчаянно трусил. Ему казалось, что даже в детстве он не испытывал таких острых ощущений. На его коленях стояла небольшая корзинка. В ней, уютно устроившись и свернувшись пушистым клубком, спал дымчатый котёнок. Найти подарок для пятилетней девочки, его дочери, оказалось не так-то и сложно. Добрая фрау Марта сообщила ему, что месяц назад в подвале дома окотилась кошка. Котят было шесть, но всех уже разобрали, а вот на последнего, самого маленького, никто внимания не обращает. Найти было несложно, а вот выловить… Яков самолично спустился в подвал и отловил это чудо, которое яростно сопротивлялось и норовило поцарапать (а по итогу поцарапало) непрошеного гостя. Несмотря на панический ужас, в глубине его души теплилось нежное предвкушение встречи. Он представлял, как загорятся глаза его маленькой дочери, когда она увидит этот пушистый комочек, что этот маленький подарок принесёт ей радость, что он сможет хоть немного скрасить свою вину за её детство и что он со временем сможет стать ей отцом и верным другом. ******** Лишь к десяти часам утра праздничная суета утихла. Семья вновь собралась в гостиной, чтобы в спокойной обстановке насладиться неспешной беседой и разделить радость этого особенного дня. Вера сидела на коленях Александра Францевича и совместно с ним придумывала имя новой кукле. Пока все сходилось на имени Анастасия. Именно в этот момент зашедшая горничная сообщила о прибытии герра Штольмана. Яков зашел в комнату с небольшой корзиной, прикрытой шелковой салфеткой. Он остановился у порога — будто не решался сделать следующий шаг. В комнате стало необычно тихо: разговоры стихли, и даже камин потрескивал как-то осторожнее. Корзина в его руках казалась неожиданно тяжёлой. Он оказался в центре внимания под взглядами всех членов семьи. Все настороженно молчали. Яков все же прошел вперед. — Здравствуйте. С Рождеством, — сказал он негромко, как будто боялся нарушить тишину. Вера, быстро соскользнув с колен крестного, подбежала к нему. — Мсье, здравствуйте. Вы помните меня? — Она смотрела прямо, широко раскрытыми глазами — спокойно и доверчиво, будто знала его заранее. У Якова перехватило дыхание. Он опустился перед ребенком на колено, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой. — Я… я искал тебя. Ты очень помогла мне. — он помолчал собираясь с духом. — И у меня есть для тебя подарок, — с этими словами Яков поставил перед нею корзинку. Салфетка вдруг приподнялась и снова опустилась. Вера испуганно немного отошла от неё. — Не бойся. Тебе понравится, — мягко сказал мужчина. — Это доброе. Осторожно девочка приблизилась к корзине, словно к чему то хрупкому и медленно сняла салфетку. В комнате раздался радостный, чистый детский крик. — Котенок. Мой маленький котенок! — Она бережно достала тёплый пушистый комочек и прижала к груди, зарывшись лицом в мягкую шерсть. Глаза её закрылись, и она засмеялась - тихо, счастливо, как смеются только тогда, когда желание сбывается. — Я так о нем мечтала! Лицо ребенка излучало полнейшее счастье и удовольствие. Яков смотрел на неё, и в груди разливалось спокойное, почти забытое тепло. Словно где-то глубоко внутри щёлкнул замок, долго державшийся закрытым. Вера вдруг оторвалась от котёнка, подошла к нему и, не сомневаясь, прижалась. — Я знала, что ты придешь, - сказала она просто. — Я видела тебя во сне. Ты мой папа. Я так тебя ждала...— Она подняла голову. — Где же ты был так долго? Штольман ничего не мог сказать. Слова застряли в горле, в глазах нещадно першило, но он не отвел взгляда. Он только крепче обнял девочку и наслаждался её теплом. От девочки пахло летом, немного цитрусом и сладостями. Он стоял и дышал ею. Наконец-то все было правильно. Он мог бы стоять так долго, но котенок, зажатый между ними, пронзительно мяукнул, напоминая о себе. Вера рассмеялась, осторожно высвободилась и, сияя, побежала показывать свой рождественский подарок всем в комнате. А Яков еще некоторое время стоял на месте, словно боялся сдвинуться — чтобы чудо не рассеялось. Когда он встал с колена, он тут же попал в объятия Александра Францевича. — Яков Платонович! Вот так сюрприз. Настоящий подарок для старика! — он обнял его и похлопал по спине. — А вы мало изменились. Такой же молодой и красивый. Не так ли? — Я тоже рад вас видеть, дорогой Александр Францевич, — наконец-то смог ответить Яков. Штольман боялся встретиться взглядом с Анной. Ему было стыдно и неловко за себя. Аня стояла у небольшого рояля и с нежностью и радостью смотрела и на восторг дочери, и на её объятия с Яковом. Она видела, что мужчина чувствует себя не в своей тарелке. Взгляд Штольмана был потерянным и потухшим. Он искренне радовался встрече с девочкой, любовался ею, но он не позволял себе смотреть на неё, на Аню. «Да что же такое, Яков Платонович!» — подумала она и в отчаянии отвернулась. Она и сама не знала, что хотела. Нет, она не мечтала увидеть Якова, стоящего на коленях и просящего прощения. Ей просто хотелось… Чего? Чтобы он просто обнял? Сказал, что всё будет по-новому? А будет ли? Находясь в размышлениях, она и не заметила, что за её спиной стало тихо. Повернувшись, она встретилась взглядом с Яковом. Встретилась и утонула в нём. В его боли, его вине, его страхе. Но это был её Яков. Человек, которого она полюбила раз и навсегда. Без которого прожила почти шесть лет. От которого у неё была чудесная дочь. И которому она могла многое простить. Они молча стояли, глядя друг на друга. Наконец Яков сказал: — Шесть лет назад, благодаря вам, я поверил, что и для меня в этом мире есть счастье и любовь. Что, возможно, и я смогу любить, быть любимым, иметь дом, семью и даже детей. Но потом, потом, после всего случившегося, — Яков глубоко вздохнул, — я понял, что просто недостоин всего этого. Я успокоился. Закрыл своё сердце и положил далеко на полку старого шкафа и просто жил, существовал. Как существовал и раньше. Ходил на работу, расследовал дела, посещал рестораны, заводил новых знакомых. Я разучился радоваться простым мелочам. Я даже решил, что по-своему счастлив. А на самом деле, я предал и себя, и вас, и свою мечту. Он на мгновение замолчал. — Я даже не могу просить у вас прощения, Анна Викторовна. Потому что моему поступку нет оправдания. Но об одном я все же смею просить вас. Разрешите мне быть рядом с вами и нашей дочерью. Хочу быть отцом Вере. Я не смогу вернуть эти шесть лет. Но дайте мне хоть маленький шанс что-то исправить. Позвольте мне это, Анна Викторовна. Он снова замолчал, продолжая смотреть в её глаза. Анна слушала его, и в груди её поднималась волна смешанных чувств. Боль от пережитого. Подняла голову обида, которая, как ей казалось, давно утихла, но сейчас вновь напомнила о себе. И, конечно, та самая, всепоглощающая любовь, которая не угасла ни на миг. Она видела его искренность, его раскаяние, его страх. И понимала, что он не лжёт. Он действительно не жил, а существовал. И это существование, было действительно лишено радости и чувств. Оно было для него наказанием, которое он сам себе назначил. Анна подошла совсем близко, так, что могла бы коснуться его руки, но не сделала этого. Она видела, как напряглись его плечи, как дрогнули губы. Она слышала учащенное биение его сердца. — Яков Платонович, — начала она, и голос ее дрогнул, — вы говорите о недостойности, словно любовь и счастье выдаются за правильную жизнь и отнимаются за ошибки. Но разве они устроены так? Она сделала еще шаг навстречу, и Яков невольно поднял на нее глаза. В них была мольба, но теперь к ней примешивалась и робкая надежда. — Вы говорите, что предали мечту. Но ведь она не умерла. Она живет в нашей с вами дочери. Вы хотите быть рядом с Верой? Вы ее отец. И я не могу отнять у ребенка отца. Но вы хотите быть рядом и со мной. Вы хотите говорить со мной, смотреть в мои глаза. И я… я тоже этого хочу. Я тоже скучала. Я тоже мечтала. Мечтала о моем Якове. О человеке, которого я любила. — Аня позволила себе улыбнуться, и эта улыбка, такая светлая и искренняя, рассеяла тучи, которые так долго окружали их. — Мне не за что вас прощать, Яков Платонович. Штольман хотел возразить, но Анна положила руку ему на грудь. — Правда. Я… Вы… Мы попали в переплет событий. Даже находясь там, в тюрьме, вы защищали меня. Да, а потом… Верю, это было трудно принять, понять. Ваша вина передо мной только в том, что вы все решили за меня. Что вы решили, что я слабая. Но это даже не вина, а простая человеческая ошибка. От её слов у Якова перехватило дыхание. Он взял руку Анны, лежащую на его груди, и прижал к своим губам. Он смотрел в ее счастливые глаза, наполненные нежностью и любовью. — Я не достоин вас и такого счастья, — сказал Штольман. — Но всё вернуть назад слишком сложно. Мне нужно время и уверенность, — Анна улыбнулась, в глазах блеснули слезы. — Я понимаю. И я готов и буду ждать, — хрипло прошептал Яков. Они могли бы еще долго так стоять, но за спиной Якова послышался топот маленьких ножек. — Папа, я хочу показать тебе мою комнату и место, где будет жить котенок. Он с большой неохотой отпустил руку Ани. — Идите, папа, ваша дочь ждет вас, — улыбаясь, мягко сказала Анна. Все последующие дни Яков проводил в доме Анны. Он играл с дочкой в шахматы, читал книжки, гулял, бегал, учил играть в снежки, они вместе катались с горки. Он наслаждался, слушая заливистый, чистый смех Веры. Любовался ею, подшучивал и каждый раз, прижимая к себе, вдыхал такой родной запах. Штольман многое узнавал о дочери: ее характер, интересы, желания. Анна рассказала и о ее даре, который пока был еще не развит, да и неизвестно, как еще будет развиваться. Да и Вера с радостью откликалась и на его приход, и на совместные игры. Она действительно скучала по папе. Они больше не разговаривали с Анной ни о прошлом, ни тем более о будущем. Они жили здесь и сейчас. Мыслей о побеге больше не было. Но и оставлять ситуацию в таком виде Яков не собирался. И для первого шага ему нужен был разговор с Виктором Ивановичем. Мироновы, в начале января, собирались покинуть Швейцарию и вернуться домой в Россию, в Затонск. Петр Иванович, чувствуя свою вину за то, что привел в дом Клюева, который едва не разрушил жизни Анны и Веры, не смог остаться. Сразу после Рождества он уехал во Францию, чтобы попытаться справиться с этим грузом вины. Незадолго до отъезда Мироновых Яков попросил у Виктора Ивановича разрешения поговорить с ним. — Виктор Иванович. Я понимаю, что многое уже не вернуть назад. Моя вина перед Анной, Верой и вами велика. Но пока человек жив, он будет стремиться исправить положение. — Штольман тяжело вздохнул. — Я люблю Анну. Все эти годы я думал только о ней. Но надо быть честным. Я ничего не могу сделать, никаких действий ни по отношению к Ане, ни к Вере, пока не получу полное Анино прощение. — Да, это трудный вопрос, — прервал молчание Миронов и разлил коньяк в стоящие рюмки, — но, насколько я знаю, он решаем. Наберитесь терпения. — Да, решаем, — кивнул головой Яков. — Просто мы потеряли много времени из-за меня и моей слабости. — Я не сомневаюсь, что вы её любите. Я сомневаюсь в другом: выдержит ли моя дочь ещё одну попытку поверить вам. — глядя Якову прямо в глаза сказал Миронов. — Я обещаю вам… — начал он, но Миронов продолжил: — Яков Платонович, я сейчас слушаю вас как отец, а не как адвокат. И как отец я должен спросить: вы понимаете, что одних слов здесь недостаточно? Любовь — чувство удобное, Яков Платонович. Ответственность куда менее приятна. Вы готовы жить с последствиями, если Анна так и не сможет вас простить? — Виктор Иванович сел за стол и внимательно следил за реакцией собеседника. — Честно? — спросил Яков. — Я не думал об этом. Если Анна мне откажет, то я не буду, нет, я даже не посмею упрекать её или мешать её жизни. Я отойду в сторону. И если она позволит, то просто буду рядом как друг. — Я боюсь не за вас. Я боюсь за Анну. — Миронов помолчал. — Скажите мне откровенно… если бы вы не встретили Анну снова — вы бы вообще пришли к этому разговору? Чего вы ждали эти годы? — с легкой иронией спросил адвокат. — Вы на что-то надеялись? — Вы правы. Чего ждал и надеялся? А ничего не ждал и ни на что не надеялся. Анна, как мне казалось тогда, была для меня потеряна. Жил как жил. Скорее существовал. Пока… — мужчина помолчал, — пока вновь не встретил Анну. — Вы уже говорили о будущем с моей дочерью? — Нет, — Яков замолчал, — я не смею ни о чем просить Анну Викторовну. Миронов кивнул и протянул Штольману руку. — Дайте ей немного времени. Все будет хорошо. Но и вы обещайте мне, что больше никогда ни словом, ни делом не обидите мою дочь. Она заслуживает счастья. — Если потребуется, то я отдам Анне и Вере всю свою жизнь. — Поберегите свою жизнь для девочек, — Миронов похлопал Якова по плечу. — Она вам еще пригодится. Миронов протянул одну рюмку Якову и они молча выпили коньяк. Через два дня Анна и Яков вместе с грустной и заплаканной Верой возвращались в экипаже домой с вокзала. Прощание вышло эмоциональным. Мария Тимофеевна не могла скрыть слезы, по несколько раз обнимала дочь и внучку. И уже перед тем как сесть в вагон, она подошла к Якову и сказала: — Яков Платонович, им без вас было плохо. Берегите их. — и быстрым движением перекрестила его. Он осознал, что прощение ему дала не только Аня. Семья Мироновых… Она приняла его со всеми его недостатками, его прошлым и пока еще неизвестным будущим. Они доверили ему самое дорогое, что у них было. От этой мысли в его груди разлилось тепло, искреннее и глубокое. Он почувствовал, что это не просто ответственность, которая легла на его плечи, а скорее это выглядело, как драгоценный подарок. И что теперь он, Яков Штольман, часть этой семьи, часть их жизни, их будущего. Это придавало ему силы. Он знал, что впереди будут и трудности, много трудностей, но теперь он был готов к ним. Теперь он был не один. Он знал, что теперь рядом с ним те, кого он любит, и те, кто любит его. Он посмотрел на Анну, которая заметила, что он задумался. Она нежно прикоснулась к его руке. Яков крепко сжал её руку. Это было как обещание, как клятва, которую он дал не только им, но и самому себе. ———————————————————— Издание сказок братьев Гримм 1895 года в России — знаменитый выпуск, опубликованный в Санкт-Петербурге издательством А. Ф. Маркса под редакцией П. Н. Полевого. Книга отличалась качественными иллюстрациями художников Фрица Грот-Иоганна и Роберта Лейнвебера, большим форматом (около 24,5 × 19 см) и содержала перевод сказок с немецкого, став одним из самых известных дореволюционных изданий в России.