Песня в сумерках

Слухи о сватовстве Казекаге охватили и архипелаг, и оба фронта со стремительностью то ли лесного пожара, то ли кораблекрушения — и, разумеется, шиноби Кири оказались взбудоражены. Никто не знал, как реагировать. И загадочная смена Мизукаге (даже подозрительная) оказалась им далеко не так интересна, как максимально изящный манёвр «Железного» Тессы — вкупе с его железными же намерениями касательно довольно таинственной куноичи, оказавшейся ещё и весьма успешной писательницей. Роман «Ханаки из Тогесато» снова оказался распродан. По рукам пошли гулять любительские наброски портретов Окабе Канаде и Сабаку но Тессы. Вскоре появились две акварели — кто-то умудрился изобразить «столкновение» лидеров двух дивизий утром, а затем их посиделки вечером. Искусство гуляло по рукам, кочуя от одних костров к другим — трогать рисунки жирными или грязными пальцами категорически запрещалось. Шиноби обсуждали, охая и ахая, как богатые домохозяйки. Строились всевозможные теории. Творился своего рода бедлам. Ягура в нём не участвовал. Ему рассказали, разумеется, последователи — в красках, с метафорами, эпитетами, ненужными и бесполезными мнениями — о дерзкой смелости предложения, о нарочитой непринуждённости Казекаге, его напряжённой линии плеч, пронзительности яркого взгляда, о благородстве Окабе, её владении собой, мягкости женского голоса, всё же порозовевших щеках. Ягура выслушал одну и ту же историю несколько раз с беспристрастным выражением лица. Всё в нём внутренне негодовало, ворочалось, переворачивалось — и он не знал почему. Только догадывался. Ягура не был ею околдован. И всё же, несмотря на тело, замершее в подростковом возрасте, он чувствовал тепло чужой кожи и запах — чёрт возьми, этот запах, — а изгибы её кистей, мягкая грация тонких пальцев отпечатались в памяти, и хотелось думать о розовых губах, как о лепестках эустомы — и думалось. Ягура едва не проклял всё на свете, «размораживая» свой возраст; сознание зацепилось за чужой образ и застряло в своей естественной глупости. И тем не менее что-то было ещё в этой нелепой стремительности — что-то почти потустороннее, неуловимое и необъяснимое; что-то, что не желало сделать Окабе своей, но и не хотело, чтобы она принадлежала Суне, ускользнув из-под власти Кири. Ягура не находил этому объяснения — и поэтому ходил мрачный. Для сравнения, новое руководство Кири, непонятно каким образом взявшееся, выбило его из колеи значительно меньше. Четвёртым Мизукаге стал пусть и Кагуя, но Дудочник; или пусть и Дудочник, но Кагуя. Претензия заключалась в вопросе «как». Что же касалось Казекаге, решившего добиться Окабе всеми благородными способами, претензий было несколько: «как посмел», «у вас и своих женщин достаточно», «ты кем себя возомнил», «за кого ты нас принимаешь» и «а ты не охуел». В общем, Ягура отнёсся к манёвру Сабаку но Тессы отрицательно: Окабе Канаде принадлежала Кири, и отнимать её у родины, чтобы отдать под венец какому-то шакалу — нет. К сожалению, складывалось впечатление, что пресловутая женщина была не против сложившейся ситуации. Верблюдно-ублюдочное упрямство ей, видимо, импонировало. Впрочем, Окабе сложно было поставить в вину некоторое расположение к Казекаге — Сабаку но Тесса имел один шанс и воспользовался им не на сто, а на двести процентов, наверняка рассчитав вероятность своего успеха с пустынной дотошностью. «Торгаш», «хапуга», «рука загребущая» — самые мягкие выражения, которые мысленно адресовал Ягура Казекаге. «Украсть у нас потенциального реформатора», — злился он. — «Мозги народа пустыня высосала, так теперь у нас увести думаешь?» И он негодовал, и ходил с беспристрастным лицом, и убивал на фронте особенно холодно — и его, раздражённого, даже фанаты не трогали. А потом Ягура вернулся в Кири и нашёл Окабе под предлогом преподнести обещанные зарисовки, и… вгляделся в её лицо. Прикрытая мечтательность, познавшая и огонь, и воду, и туман, и распутье, светлая, как звёзды безлунной ночью, настороженная, робкая, но всё же сильная — била наотмашь. Ягура и представить не мог, как прекрасна взрослая надежда, дающая побеги на осколках и пепле былых идеалов, и засмотрелся так, будто ему предстояло вскоре навеки ослепнуть. И пропала из сознания нелепая юношеская похоть вместе с глупой и беспочвенной влюблённостью. Но осталась горечь, рефреном: «и это не нам». И с последним он пытался совладать — и не мог. Окабе не была обязана раскрывать ему свои истины, поэтому Ягура даже не пытался узнать подробности её вмешательства в жизнь Казекаге — иначе могла бы оттолкнуть. Но она похорошела с момента их последней встречи, и её серо-голубые глаза заблестели иначе; значит, «Железный» мог рассчитывать на взаимность. И если бы красота этой женщины не брала за живое своей искренностью, Ягура, распрощавшись с ней, пошёл бы немедленно в Башню, чтобы потребовать от Мизукаге официального отказа на дерзкое предложение Суны. Но чужой взгляд, отпечатавшийся в памяти, остановил его. И Ягура, взяв себя в узду, решил ждать. И его вызвали в Башню. — Ягура, — Дудочник сидел за столом. Бледный, костлявый, со своими разноцветными глазами, он более не казался юродивым. Типичный для Кагуя пробор зигзагом разметал по обе стороны белые, как кость, волосы — они немного пушились от влаги и непривычной чистоты. Роба Мизукаге покрывала привычную юкату. Две красные точки на бледном лбу короновали Дудочника как достойнейшего из Кагуя. Народ уже понял, что тот никогда не был слеп на один глаз и никогда не хромал на одну ногу. Поползли слухи и о том, что весь город действительно плясал под чужую дудку, пока Третий Мизукаге вершил человеческие судьбы, выбрасывая слабых и немощных за борт, на корм рыбам. И косаток призывал именно музыкант, как выяснилось. Человек, ставший при жизни мифом, снял с себя ореол тайны только для того, чтобы защитить единственную ученицу. И никто не подозревал в нём такого могущества. Посвящённые же, видимо, действительно умели хранить секреты — иначе Ягура бы знал. Кагуя Иссей не потребовал обновления воинской клятвы от шиноби Кири, заявив, что в этом не было нужды — Скрытая Деревня десятилетиями пропитывалась его призрачной музыкой. И никто пока не возразил новой власти; и сам Ягура не хотел и не мог, поскольку не представлял Кири без чужой флейты, а сам играть, к сожалению, не умел. — Полагаю, ты осведомлён о текущем положении дел, — Кагуя Иссей выглядел беспристрастно, почти безразлично. Его призрачная музыка продолжала разливаться по городу, прячась в глухом, как стена, тумане, то появляясь, то исчезая. Ягура уже догадался, что именно благодаря Иссею вражеские шпионы так и не смогли выведать ни одного по-настоящему дорогого секрета. Это также намекало на то, что Четвёртый знал о своём народе очень и очень многое — их тайны, мечты, страхи… и грехи. В последнее время туман был особенно густ. Не приходилось сомневаться в причине усиления внутренней безопасности — учитель берёг и стерёг свою ученицу. На неё позарился один из самых могущественных воинов современности, и как любопытство, так и прочие чувства, куда более тяжёлые, могли подстегнуть разведчиков, шпионов и диверсантов. — Через несколько дней состоится встреча с Казекаге и его свитой. Я приставляю тебя к моей ученице в качестве охраны, — произнёс Четвёртый Мизукаге спокойным и ровным голосом. — Защищай и отслеживай. — Слишком своевольная? — осведомился Ягура. На самом деле почему-то не хотелось перечить. Чужое спокойствие казалось таким же обманчивым, как безопасность воды. — Нет, — Дудочник медленно моргнул. — Канаде нельзя упрекнуть в специфике её существования. Но на неё позарятся недостойные. И их, Ягура, надо отсечь. — Мы ведь собираемся на переговоры с Казекаге. — Он не относится к числу недостойных. — Значит, сделка состоится? — Ягура невольно нахмурился. — Возможно, — и что-то холодное блеснуло в разноцветном взгляде. — Если Казекаге докажет свои намерения во время личной встречи. — Но вы всё равно считаете, что Окабе нужна охрана. — Было бы глупо считать, что вражеские шпионы не попытаются навредить ей. Не исключено, что даже не по приказу соответствующих Каге. Ты ведь, полагаю, читал её роман? — Верно. — Значит, фигуру «нукенина» неразумно списывать со счетов, — Дудочник чуть подался назад на своём стуле. Его взгляд стал задумчивым. — Суна официально провозгласила свои намерения, но среди их шиноби тоже могут найтись противники идеи мира… люди, которые слишком пропитались жестокостью. Что касается Конохи, есть шанс, что они сами свои поползновения и замнут, — и он сосредоточил взгляд на Ягуре. — Канаде кое-кому помогла из кандидатов на пост Четвёртого Хокаге. У Цучикаге «зуб» на Коноху. С другой стороны, Канаде выручила и Иву кое в чём; зависит от самого Ооноки, как будет расценён её жест. Четвёртый Райкаге недавно вступил в должность, но уже понятно, что он ещё принципиальнее и «прозрачнее» своего предшественника… Не думаю, что Кумо доставит много проблем. С ними всего лишь придётся переговорить «по понятиям», как они любят. Ягура не выразил своего удивления, и всё же он не ожидал, что Четвёртый захочет не только отдать ему приказ, но и поговорить с ним. — Самая хаотичная единица — это Малые Скрытые, — спокойно и неспешно продолжил Дудочник. — Несмотря на продолжительность войны, они не успели получить ничего, только ускорили свой крах. Более того, это самые нестабильные и опасные территории на данный момент, поскольку им не хватает людей для контроля границ. Соответственно, нукенины скрываются именно там. Если Канаде погибнет… Война затянется ещё на несколько лет, — и Кагуя Иссей вдруг посмотрел на него пронзительно, со значением. — Статус настоящего «символа» приносит и славу, и определённую власть, но обратной стороной является хрупкость, Ягура. — Вы, — у него похолодели ладони, — о чём? В равнодушии Дудочника читалось: «ты и сам прекрасно знаешь, о чём». Тишина между ними легла пустая, голая, напряжённая. — В твоём сердце нет песни, — разорвал молчание Дудочник. — И хор, что поёт тебе хвалебные гимны… это не голоса, а всего лишь аплодисменты. Твоё окружение обманывается, и ты позволяешь им заблуждаться, поскольку сам забыл о существовании без чужого одобрения. И боишься его потери больше, чем смерти. Такой человек не может вести Кири. — Тогда не отдавайте Суне свою ученицу, — Ягура невольно сжал кулаки. — Или скажете, что она тоже не умеет «петь»? — Канаде умеет, — серьёзно ответил Иссей. Ни один мускул не дрогнул на его лице от чужой дерзости. — И если Казекаге окажется достойным… Решать туману, в первую очередь. Затем — ей. — Но она ведь наша, — не выдержал Ягура. Что-то клубилось в нём, какие-то ускользающие истины. Кабинет запах водорослями, влажной землёй, солью и розмарином, и подёрнулись белой дымкой глаза. Где-то на периферии смолкла, наконец, призрачная флейта, и на смену ей пришла голая и страшная тишина, и что-то должно было зазвучать дальше, что-то собиралось грянуть будто вот-вот, какое-то облегчение… Ягура обнаружил себя сидящим на полу, с ладонями, сжавшими уши. Он судорожно дышал. Голова шла кругом, и тяжело тянуло в животе. Дудочник сидел перед ним, сложив ноги в позе лотоса. — Возьми. Ему протянули бутылку с водой, и Ягура, весь покрывшийся испариной, жадно приложился к горлышку. — Не тебе решать, — это было сказано почти мягко. Пронзительным и далёким одновременно казался взгляд Дудочника. — И не мне. Музыка не возвращалась в уши. — Флейта смолкла, — хрипло произнёс Ягура какое-то время спустя. Кагуя Иссей промолчал. Звенящая тишина подступала со всех сторон, забираясь под кожу, оседая на волосах. — Верните, — сглотнув, произнёс Ягура. Он знал, о чём просил. И хотя ему бы хотелось другой музыки, имелась только одна. Дудочник сложил печати левой рукой. — Я переписываю мелодии, — разноцветные глаза медленно моргнули. — Ветер меняется, Ягура. Мизукаге поднялся: — Не забудь измениться вместе с ним.

***

Новоприобретённая известность поставила Канаде в весьма специфическое положение; оно было ей, в принципе, знакомо, только играло немного другими красками. В Кири её, например, активно рассматривали, стараясь делать вид, что не таращатся и что чужая жизнь им совсем не интересна. Но чужие взгляды, тем не менее, на публике постоянно чувствовались, и даже хотелось на них инстинктивно обернуться. Канаде иногда действительно оборачивалась — и созерцавшие немедленно делали вид, будто занимались совсем другим делом. Так она, например, пока вырезала печати на публичной бане, несколько раз ловила с поличным стайку АНБУ (под предводительством Джузо), изображавших, будто они красят забор. Канаде тогда нарочно решила не спешить с работой — и забор в итоге действительно оказался на треть покрашен. Потом из ниоткуда появился Кушимару, а с ним и Мангецу, и какое-то время за спиной слышались пинки и тихая ругань — а затем толпа куда-то делась. Иссей долго молчал, когда Канаде явилась к нему с глубоким поклоном после памятного манёвра Тессы. Затем мрачно хмыкнул. — Пришла повиниться в своей неотразимости? Канаде поперхнулась извинениями и немедленно перешла к оправданиям. От них отмахнулись. — Воля Великого Всего, не иначе, — сардонически подытожил Иссей, скрестив руки на груди. — Ты ведь говорила, что я могу «выйти в люди». Возможность была предоставлена, и ею воспользовались. Но, — и строго нахмурился, — Казекаге будет проверен. И если он достоин, дёшево ты ему не дашься. И её оставили «мариноваться» в Кири. И туман встал плотной-плотной завесой, чтобы ни враги не нашли, ни паломники за автографом. Тесса, тем не менее, видимо, был настроен крайне серьёзно — и в это до сих пор было трудно поверить. Ему удалось добиться аудиенции с Мизукаге на территории страны Чая. Канаде об этом сообщил за сутки до отбытия Ягура, шатавшийся дни напролёт на периферии — то ли следя, то ли защищая. Имелись подозрения, что Иссей приставил его к преемнице своей философии официально, пусть и тайно. — Готовься охмурять, — так заявил Ягура. Вид у него был недовольный. — Завтра встреча. Тебя покажут, но постфактум. — Неужели? Канаде с трудом представляла, каким образом Тесса смог выторговать такую возможность. — Да, — Ягура кисло улыбнулся. — Так что занимайся своими женскими делами, — и посерьёзнел. — Казекаге не получит никакой скидки. — Всё ещё боитесь, что меня украдут? — скептически вскинула бровь Канаде. — Всё ещё считаем, что много ему такой чести, — отрезал Ягура. — Ты являешься важной фигурой для Кири и страны Воды. Цена соответствующая. — Значит, тебя всё-таки записали в мои телохранители. — Хм. — И ты согласился? Ягура, с его двойственной натурой, никогда не производил впечатления покорного человека. Работа телохранителем должна была быть ниже его достоинства. — Каковы обстоятельства, таковы и решения, — и бровью не повёл несостоявшийся Четвёртый. — Раз ты стала олицетворением благородства нашего народа — почести соответствующие. Свела с ума своим естеством чужого Каге, — его губы дрогнули в довольной улыбке, но лиловые глаза остались холодны. — Захватчиков мы не терпим, хапуг — тем более. Изволь уважить и нашу степень благородства тоже. Канаде знала, что её не спешили обещать Казекаге в качестве невесты; и как бы её сердце ни стремилось к Тессе, как бы сладко оно ни билось от воспоминаний, мыслей и чувств — логика и здравый смысл одобряли серьёзный подход народа Кири. Она не хотела оказаться в положении заложницы на территории Суны, поскольку впоследствии от подобного статуса можно было избавиться только новой войной. — Значит, мы прибудем на место, когда Иссей и Тесса будут заняты переговорами? — только и спросила Канаде. — Нет, — качнул головой Ягура. — Но ты ведь мастер гендзюцу. Скроешься от чужих глаз — только и всего. По итогу встречи станет ясно, заслужил ли Казекаге честь увидеться с тобой или нет. — Ясно, — сдержанно кивнула Канаде, игнорируя собственный трепет от возможной встречи с Тессой. — От меня что-нибудь потребуется? — Нет, — озадаченно моргнул Ягура. — С чего бы? — Да так, я просто спросила… — Если Казекаге заслужит разговор с тобой, он ведь не уйдёт с пустыми руками. Иссей решил, что этого будет вполне достаточно.

***

Переговоры, по ощущениям, длились целую вечность. Миновало время завтрака, затем позднего завтрака, и солнце успело войти в зенит. Погода стояла ясная, тёплая, ветер с моря щекотал ноздри свежим ароматом соли. Пахли колючие цветы и пышные травы, избравшие своим домом массивные скалы; среди них мелькали бабочки; со стороны леса звенели сосны. Лазурные воды, подёрнутые белыми гребнями волн, ласково гремели внизу, с брызгами разбиваясь о древние камни. Канаде, компанию которой составляли Кушимару и Мангецу, потягивала холодный лимонад из сосновых иголок. Владельцы Нуибари и Хирамекарей были намазаны солнцезащитным кремом — сами вызвались составить компанию Мизукаге на переговорах. Иссей, в итоге, взял с собой в шатёр Ягуру, поскольку следом за Тессой туда вошёл Раса. Соответственно, мечников временно приставили к Канаде, пока АНБУ обеих держав стерегли периметр. Кушимару рассеянно вязал крючком ажурный платок; Мангецу вырезал из дерева пузатую чайку; они говорили между собой о рыбной ловле, ведя самую светскую беседу по меркам Кири. Канаде то скучала, то нервничала. Наконец из шатра медленно вышел Иссей с нечитаемым лицом. Пройдя несколько шагов, он поднял на Канаде глаза. Строгость и холодность его облика, присущие Кагуя, не смягчились, и всё же что-то смиренное вдруг отразилось в нём, что-то обузданное. Следом за Иссеем вышел и Ягура, с бровями, сведёнными к переносице. Канаде, поднявшись, пошла к ним навстречу. Несколько шагов спустя Дудочник оказался так близко, что в нос ударил запах мокрой земли и водорослей. Иссей, наполовину прикрывая свою наследницу спиной от шатра, повёл подбородком. — К тебе скоро выйдут, — было сказано тихо. Дудочник смерил тяжёлым взглядом шатёр, затем посмотрел на Канаде. — Если хоть намёком, — его голос был ровным, — хоть тенью выразит жадность в твою сторону, наглость, трусость… сделки не будет. Покорность не в нашей крови. Знай свою цену, Канаде. И никому никогда не делай скидок. Ягура, стоя позади Иссея, скрестил руки на груди и медленно моргнул. — «Железный» весьма убедителен, — произнёс несостоявшийся Четвёртый. — Но господин Иссей прав. Как ни посмотри, он позарился на нашу лучшую куноичи. Деньги, которые получит Кири, если помолвка состоится, — это мелочи. Мы и сами можем заработать себе богатство. Экономический союз нам предлагает и Кумо, и они тебя в качестве невесты не требуют. Канаде молчала. Она чувствовала, с каким вниманием слушали Кушимару и Мангецу чужие слова. — Выбор за тобой, — Иссей опустил ладонь на её плечо. Высокий и жилистый, в своей просторной юкате, раздуваемой лёгким ветром, он казался огромным. — Но помни, — Иссей был смертельно серьёзен, — Кири может расторгнуть помолвку при малейшем неуважении к тебе. Если «Железный» окажется собственником, садистом или каким угодно другим негодяем, цена будет уплачена кровью. Она будет пролита с удовольствием — в назидание. Наши женщины дороже бумаг и денег. Затем он снял ладонь с её плеча и медленно побрёл дальше. Мечники последовали за ним. Канаде смотрела вслед их удаляющимся спинам, борясь внутри себя с инстинктивным страхом собственной ошибки и сжавшим горло чувством благодарности. Что-то внутри дрогнуло — тоскливо, жалобно — от мысли, что в случае успешного брака с Тессой ей предстояло строить новую жизнь в Суне, а не в Кири. Между тем и на родине у неё, как оказалось, были родственные души — несмотря ни на что. Но человек не может по-настоящему принадлежать двум местам сразу. Она обернулась на всполох шатра — от вида знакомой фигуры сердце инстинктивно забилось чаще. И совсем скоро приблизился Тесса, ступая мягко и осторожно, словно желая не спугнуть незнакомую кошку. Лёгкий ветер ласково трепал угольно-чёрные волосы, раздувал просторные робы пустынного кроя и стиля. — Добрый день, — с неожиданной для себя робостью поздоровалась Канаде. Да, помолвка с Тессой, а затем и совместная жизнь с ним означали переход под его власть. И несмотря на собственный опыт, Канаде не могла сказать, что отчётливо представляла жизнь в Суне. Ей нравилась, разумеется, вторая столица Страны Ветра, но она не знала настоящих местных укладов — только то, чем перед ней прежде хвастались. — Я буду возвращаться в Кири, — произнесла она вдруг твёрдо. — От своей родины я никогда не отрекусь. — Я знаю. На неё смотрели пристально, пронзительно, без надрыва, без пылкости, не подстраивая под образ в голове — мягко, почти как на друга, запоминая, впитывая, не осаждая. — Я хочу, чтобы вы были мне женой, а не пленницей, — произнёс тихо Тесса. «Нежность», — поняла она. — «На меня смотрят с нежностью». Канаде молча приняла ответ Тессы, прикрыв глаза. Снова посмотрела на него. — У меня есть для вас скромный подарок, — призналась наконец. — Мне? — он искренне удивился. — Это ведь я должен дарить… Постойте, — он заморгал, как сова, сбитый с толку. — Вы… — Ну да, — Канаде, подавляя в себе застенчивость, чуть улыбнулась. — Если примете, буду рада. И достала из рукава свиток. Вручила. — Там ничего особенного, — она спрятала руки в карманах, стараясь не выдать своего желания угодить. — Чернила. Я хотела сначала подарить кисти, но их, наверное, сложнее проверить на всякую безопасность, не разобрав и не повредив качеству… Но тогда потерялся бы смысл подарка — ведь он не должен никому усложнять жизнь. — Чернила, — повторил Тесса, подняв взгляд со свитка на её лицо. — Ну да. Из морских улиток. Пурпурные. У нас такими пользуются только самые уважаемые люди. — Я знаю, — Тесса всё ещё выглядел ошарашенным. Канаде не стала говорить, что вместо денег за свои наброски для иллюстраторов договорилась на несколько флаконов пресловутых чернил и что её неожиданное требование дошло до столичного дворца. — Иссей не знает, что я подготовила подарок, — добавила Канаде. — Мне просто захотелось доставить вам удовольствие. Сами понимаете, надо использовать возможности, пока они есть. — Я могу взглянуть на них? — Конечно. Они ведь теперь ваши. Тесса, распечатав, аккуратно поймал три флакона. Два немедленно сунул в карман, а третий открыл. Достал откуда-то перьевую ручку, заправил её. Опустившись на землю, написал на всё ещё раскрытом свитке дату. Цвет чернил был насыщенным, как тёмная кровь. Тесса аккуратно убрал и флакон, и ручку. Свернув свиток, поднялся. — Это чудесный подарок, — его глаза всё ещё были широко раскрыты от удивления. — На здоровье, — неловко улыбнулась Канаде, спрятав ладони в карманы юкаты. — Сочтите за жест с моей стороны. — Какой? — Какой-нибудь. Тесса озадаченно моргнул. Но затем чуть улыбнулся. Протянул руку; Канаде автоматически пожала её, но Третий Казекаге, не упустив момента, поднёс чужую ладонь к лицу и коснулся губами не тыльной стороны, но пальцев — и не на миг, а на несколько, смерив Канаде долгим взглядом из-под выразительных чёрных ресниц. — Вы очень добры ко мне, — произнёс он тихо. — И я надеюсь… что вы позволите мне пойти по тому пути, который позволит мне воздавать вам всю оставшуюся жизнь. — Вы мне ничего не должны, — мягко напомнила Канаде. — Допустим, что это так. Тогда я просто хочу окружить вас благом. Если, — его щёки чуть порозовели, — если вам так будет угодно. — Если получится. — Не получилось у меня только избежать Сасори. — Вы весьма уверены в своих способностях. — Личная статистика, — уголки его губ чуть приподнялись. Он посерьёзнел. — Я получил разрешение ухаживать за вами, госпожа Канаде. Мне бы хотелось видеть вас если не часто, то регулярно, но это пока мало осуществимо. Но я буду писать вам. — Через сколько рук будут проходить ваши и мои письма? Он помедлил с ответом. Это означало, что с каждой стороны требовался хотя бы один человек. Война ещё не закончилась. Хотелось сказать ему, что птицы могли быть незаметными; хотелось сказать, что в отношениях между ними, пусть даже и в самом зародыше, должен присутствовать элемент интимности — личная жизнь на то и личная жизнь. Но Канаде промолчала. Ей шёл двадцать восьмой год, и целая вечность пролегла между юностью и настоящим. Она могла бы найти решение и осуществить его, как сделала это в своё время с Расой и Какаши, перекраивая мир, переписывая правила большой игры, но… мудрость брала своё. И в предстоящем браке хотелось чувствовать себя женщиной, а не идеологом, владычицей. — Я позабочусь об этом, — наконец произнёс Тесса. — К сожалению, самые первые письма всё равно окажутся вскрыты, но далее… у меня появится почва для переговоров. Я сообщу, когда мои требования будут приняты. Нужно немного времени. Я… уложусь в срок, — и его беспристрастный взгляд смягчился, заблестел. — Только прошу вас… — и осёкся. Канаде любовалась им. — Почему вы так на меня смотрите? — пробормотал он тихо. Она шагнула к нему и взяла его за руку. Тесса замер, растерялся, но взгляда не отвёл и ладони не отнял — и хотел прижать к себе, Канаде всем естеством это чувствовала, но не смел, пока нет. Его чуть приоткрытые губы, тонкие, нежные, придавали заострённому лицу удивительный контраст, и поцеловать его хотелось, запустив пальцы в мягкую чёрную гриву, — тоже не посмела, пока нет. — Вы думаете, что не заслужили меня, — подумала Канаде вслух, тихо-тихо. — А я говорю, что это не так. Ладонь вокруг её пальцев легонько сжалась. — Я знаю, кто написал ту самую песню, — прошептала она. Тесса, казалось, забыл как дышать. — Несмотря на хор, её ведь поют так, как мог бы исполнить, пожалуй, только кларнет. Казекаге не стал спрашивать, откуда Канаде было известно о том, что он играл на музыкальном инструменте. В эпоху войны такими мелочами не интересовались. — Ваша душа прекрасно звучит, — довела Канаде свою мысль до конца. И чуть улыбнулась ему — осторожно, застенчиво; ей тоже было что терять. — Я бы хотела познакомиться с вами получше. Мне кажется… нам найдётся о чём поговорить. Тесса долго молчал, глядя на неё своим ярким взглядом. Затем, подняв их переплетённые руки, коснулся губами тыльной стороны её ладони. — Мы будем общаться, — произнёс он тихо, с нотой стали в голосе, направленной на мир, а не на женщину перед собой. — Это всего лишь вопрос организации. И Канаде улыбнулась — светло и искренне. Она ему верила.

***

Раса не до конца понял, как так получилось, но они с Ягурой оказались рядом — на точке, удобной для созерцания чужого общения. К слову, Окабе Канаде была действительно прекрасна: и не только её облик притягивал, но и то, как она держалась на людях; и, разумеется, то, как она смотрела на Тессу. Очень хотелось отвернуться от пары, поскольку Расе казалось, что ему приходилось наблюдать за чем-то очень личным, хотя его Казекаге и куноичи из Кири всего лишь разговаривали, мягко держась за руки, то есть соблюдая все правила приличия. — Неправильный я выбрал момент, чтобы бросить курить, — вдруг прокомментировал Ягура. Раса моргнул. — Знаешь, я бы тоже не отказался от сигареты, — подумал вслух. — У тебя есть? — Нет. — Плохо. — Согласен. Помолчали ещё. — Ну и как вы на это смотрите? — Раса, осознав, что есть возможность отвлечься беседой, не преминул ей воспользоваться. Беспристрастное лицо Ягуры стало ещё беспристрастнее. «Понятно», — подумал Раса. — «Отдавать Окабе они, значит, не хотят». — Мой кузен не позволит чему-либо плохому случиться с ней. — Ещё бы он позволил, — холодно хмыкнул Ягура. — Тогда от собственной крови не отмоетесь. — Тесса очень благороден, — в Расе резко проснулся патриотизм. — И многие из нас знают, что Окабе его спасла. — А патриархат? — Уберём. — Да ну? — Ягура скосил на него скептический взгляд. — У вас свои порядки, у нас свои, — с нарочитой небрежностью пожал плечами Раса. — Да-да, закулисные игры, — не менее небрежно сложил руки на груди Ягура. — Знаем, плавали. Если светооператора выбить — грош цена вашему театру теней. Раса повернул к нему голову. Ягура равнодушно созерцал ногти одной из своих маленьких, юношеских рук. «Вот сука», — с негодованием подумал Раса. — Кто знает, сколько пустынь стелется на дне океана, — произнёс Ягура мягко, всё ещё выглядывая мнимую грязь под ногтями. — К счастью, во мне это никогда не вызывало любопытства… Но интересы меняются. — Сильные намёки от тех, кто продаёт свою женщину за деньги, — не выдержал Раса. Ягура чуть повернул подбородок, взглянув на собеседника снизу вверх, но как бы и сверху вниз. — Забавно предполагать, что нас интересуют такие мелочи, как деньги. Нам никто не нужен, в отличие от вас. И сладкой воды достаточно, и океан кормит, и ветры ласкают, и песок стелется, — лицо Ягуры было ровным, обманчиво спокойным. — И в войну мы вступили по чести. Так что не кичись, тебе нечем. У Расы дёрнулась бровь, но он себя сдержал. С трудом. «Очень не хотят отдавать Окабе», — резюмировал. — «Категорически против». — Ну и на кой чёрт тогда вам этот брак? — осведомился холодно. — Раз у вас всего достаточно? — Ты ослеп или только оглох? — Нарываешься. — Хм, — губы Ягуры дёрнулись в подобии улыбки, но лиловые глаза остались холодны. — Возможно. Оба снова уставились на Тессу и Окабе. О чём-то те между собой шушукались, обмениваясь взглядами, как в любовных романах. Раса опять почувствовал себя неловко. — К твоему сведению, — Ягура, видимо, разделял его чувства, — я считаю, что Суна не заслуживает Канаде. — Это ещё почему? — Раса задал свой вопрос почти вежливо, но всё равно с претензией. — Сам поймёшь, когда поговоришь с ней. Ваш Казекаге, к сожалению, не идиот. — Тогда я не буду с ней разговаривать. И разумеется, Тесса не идиот. Он гений, между прочим. — К сожалению, да, — помрачнел Ягура. — Нашёл себе самую лучшую партию. И не подумай… «Железному» всё-таки делают честь и наблюдательность, и смелость, и сама стратегия ухаживаний. Если бы можно было отдать Канаде только за него, мы бы не были против. Но он — Казекаге. И Суна, как вторая столица Страны Ветра, как агломерация и кульминация ваших взлётов и падений, недостойна Канаде. — Она не может быть настолько хороша в бою. — Дело не в нём. На самом деле вся глубина её способностей известна только Иссею, — моргнул Ягура. — Мне известно, что она и ему, и мне ровня. Раса посмотрел на него с толикой искренней озадаченности. — Женщина сравнялась по способностям с Каге? — Она вообще могла бы им стать, если бы захотела, — огорошил его Ягура. — Легко. И за ней, как за лидером, я бы пошёл со спокойной душой. Но дело не только в этом. — А в чём тогда? «Разве этого мало?» Ягура какое-то время молчал. — Милосердие, — произнёс наконец. — Именно оно очаровало Акихито и Цутому в романе. И, действительно, вряд ли можно найти кого-нибудь с более искренним милосердием, чем Канаде. — Ханаки, состоя в отношениях с Акихито, была наивной дурочкой. — Канаде в такие не запишешь. Её милосердие сильнее, поскольку в нём нет ни наивности, ни невинности. И такое удаётся встретить гораздо реже, если вообще выпадает шанс. Она могла бы пленить Казекаге или оборвать ему жизнь — и закончить таким образом войну. Но она поступила строго наоборот и сделала даже больше, чем могла бы. И скажи мне, — Ягура посмотрел на него холодно, — с чего вам такая милость — заполучить её? Запереть, замуровать в толстых стенах бесцветного города, не знающего свежести? Обречь на скромный удел жены и матери, в то время как она могла бы вершить человеческие судьбы по своему усмотрению? Раса неверяще усмехнулся: — Ты самого себя послушай, — и опасно посерьёзнел. — Она уже вершит судьбы шиноби Суны. Наша репутация повисла на одной её прихоти. Что вам от нас ещё надо? — Её благополучие, — отрезал Ягура. — Отсутствие кандалов на женщинах в вашем дряхлом менталитете. Ты ничем не лучше ваших стариков. Видишь перед собой чудо, а в голове только цена вопроса и фиксируется, а ещё мысль, как бы её подогнать под вас. Но нет, — Ягура холодно улыбнулся, — вы будете переписаны, не она. Доброй рукой. Окабе Канаде изначально предполагалась нам. И если бы «Железный» оказался менее достойным, хоть на толику, не было бы никаких переговоров. — Что, заперли бы её? — хмыкнул Раса. — Или, как ты там сказал, замуровали бы? — Туман не отпускает своего, — и бровью не повёл Ягура. — Она просто встретила бы другого. — Суеверия. — Если ты так считаешь, — с мнимым великодушием произнёс Ягура. Тесса и Окабе в какой-то момент успели поставить кальян между собой и устроиться прямо на земле. Они всё ещё тихо разговаривали. Кузен смотрел на женщину тем пронзительным и мягким взглядом, который всё пытались поймать в кинематографе, но едва ли могли, а на её лице была написана та светлая открытость — женственная, немного робкая, — за которой гнались художники. И можно было бы подумать, что они играли свои роли, позировали, но такую искренность подделать было невозможно. И хотелось верить, глядя на них. И хотелось такого же для себя или очень похожего. — На самом деле в Суне очень много свободы, — подумал вслух Раса. — Её так много, что только и остаётся, что прятаться за толстыми стенами. Бескрайнее небо, бесконечные пески, горизонт, уходящий в никуда… Вечность и пустота — стороны одной монеты. В настоящей свободе много одиночества. И, наверное, если нет любви, то она невыносима. Лично мне не нравится даже думать об этом, и я не хочу — если только сама жизнь не поставит в положение, когда подобные мысли неизбежны. Можешь осуждать сколько угодно, но тебе не понять. В пустыне некуда бежать, поэтому стены домов — единственное спасение. Но если Суна станет оазисом… всё изменится. — Ваше желание спрятаться обусловлено географией. Наше желание вырваться — тоже. В густом тумане можно брести куда хочется, поскольку достигнешь какого-нибудь места в любом случае. Идёшь ты тоже один. И если примешь подаренную тебе туманом свободу — выживешь. Если нет — канешь. — Так уж ли «канешь»? — Да, неизбежно. Именно поэтому лично мне претит мысль о том, что Канаде будет отдана вам. С другой стороны, — Ягура тихо вздохнул, — это ли не урок свободы. И нам, и вам. Раса не хотел принимать этот урок. Что-то сопротивлялось в нём с детским упрямством грядущему изменению, неизбежному по всем ощущениям. Возможно, он всего лишь не хотел переиначивать себя, отказываться от старых устоев, пробовать новое, рисковать, искать жену по любви, а не по договору, видеть в ней не просто семейный очаг, супругу и мать детей, но и цельную личность, независимую, со своими талантами. Мир стоял на пороге перемен, и Раса оказался совершенно не готов. Тем не менее, успокаивало и обнадёживало, что он в своих ощущениях был не один. Ягура тоже сопротивлялся, тоже нуждался во времени, чтобы привыкнуть. — Знаешь, когда они поженятся, я был бы не против спарринга с тобой, — подумал вслух Раса. — Можно и выпить потом, — наконец отозвался Ягура. — Тем более что к тому моменту моё тело должно немного повзрослеть. Расе всё ещё хотелось курить, но попросить у кого-нибудь… Не решался. Курили Тесса и Окабе. Они были заняты. — Мука, — констатировал Раса мрачно. Ягура в ответ хмыкнул. — Все эти изменения, — продолжил Раса, хмурясь, — и цена… Самым тяжёлым требованием Мизукаге было предоставить Окабе двойное гражданство, то есть дать ей право двойной лояльности. Тесса сопротивлялся этой идее только из-за процента неосуществимости, но Кагуя Иссей чётко дал понять, что неосуществимость и крайняя маловероятность — понятия разные. С другой стороны, пустыня нуждалась в новом оазисе, а архипелагу не помешали бы торговые караваны. — Слишком быстро всё меняется, — подытожил Раса. — Ты же из страны Ветра, — Ягура отозвался без осуждения. — А мы — мореходы. В принципе, если какие-то нации и способны на быстрые перемены, успешные, то только наши. — О, это безусловно. Но, согласись, никто не ждал. — Не-а, — и лицо Ягуры вдруг приобрело довольное выражение. — Никто. А мы с вами, как выяснилось, собратья по безумию. — И не говори. Я раньше считал мою родину оплотом адекватности, между прочим. — Кири и Суна весьма адекватно решают задачу затянувшейся вины. — Да, но каким методом? — Так ведь нонконформизм и нам, и вам свойственен. — Это да. Раса вдруг прищурился — Тесса и Окабе устроились друг к другу уж слишком близко. — Если начнут целоваться, громко попрошу сигареты, а ты меня поддержи. — Разумеется. — Ты не подумай, — Раса повернулся к Ягуре. — Я за любовь и всё остальное, но помолвка ещё не была заключена. — Да, кстати, что там с кольцом? — Уже, — моргнул Раса. — Не железное и не золотое, я надеюсь? — Если Окабе не скажешь… — Молчу, как рыба. — Платиновое, с хризобериллом и бриллиантами. — Понятия не имею, что такое хризоберилл. — Камень, естественно. Дорогой, кстати. И красивый. Ей пойдёт. Казекаге вдруг полез в карман, и Раса с Ягурой не сговариваясь поставили руки в боки. Но Тесса вытащил два нектарина. Джонины обменялись многозначительными взглядами. — Действительно, — хмыкнул Ягура. — Неправильный я выбрал момент, чтобы бросить курить. А перед ними, между тем, вершилась история. Ветер с моря обдавал солёной свежестью, и скользил по воздуху сладкий дым абрикосового табака. Дышали волны над песком, и дрожал на скалах яркий фиолетовый вереск. И всё уже, на самом деле, было решено.