Песня в сумерках

И море пустыне снится,

И тянутся дюны к воде,

И жажда сковала горло —

мечты о живом роднике.

      

Засияют в садах жасмины,

И коснётся лица прохлада,

Склонятся акаций ветви

В белой вуали тумана.

      

И «завтра» по-прежнему тайна,

сегодня же — буря и мгла.

Смириться бы надо, да только

Путь указала звезда.

      

Засияют в садах жасмины,

И коснётся лица прохлада,

Склонятся акаций ветви,

В белой вуали тумана.

      

На запад ушли караваны,

и ветер круглит паруса.

На других берегах, далёких,

говорят, есть живая вода…

      

Джирайя, когда песня дошла до сугубо музыкальной части, поставил проигрыватель на паузу и выразительно прочистил горло. И с осуждением посмотрел на своего ученика. — А я тебя учил, — и выразительно потряс пальцем, — отслеживать книги на чёрном рынке! И вот! Да я теперь каким боком должен подкрасться, чтобы «Железный» претензию нам не закатил, а?! И мне что, ходить теперь без знакомства и без автографа?! Вон, фольклор уже пошёл! А дальше что? — Я был занят, — потёр виски Минато. Он бы охотнее послушал ещё раз песню, чем наставника. По удивительной струнной мелодии, подкреплённой барабанами, словно корабль, текло пение мужского хора. Музыка была невероятной: в ней было что-то и пустынное, и туманное, а ещё стремление, тоска, надежда, сила и нежность… И нет, это отнюдь не был фольклор. Песню создавали вдумчиво. По слухам, Казекаге в свободное время порой музицировал; может быть, он сам всё придумал, а потом тайно заказал оркестру и хору исполнить. По крайней мере, так на его месте поступил бы Минато, если бы до Кушины пришлось тянуться через океан и войну — где не коснётся рука, там настигнет музыка, лишь бы не позарился кто другой, лишь бы не посягнули согреть желанное сердце. Эту догадку он твёрдо решил оставить при себе. Слухи о Казекаге и Окабе Канаде охватывали земли со скоростью лесного пожара: «обезумел владыка пустыни», — ахали; «приворожила морская ведьма», — охали. «Сабаку но Тесса всего лишь полюбил», — думал Минато. — «Окабе Канаде есть за что; тем более, раз спасла его и от смерти, и от позора, повинившись только перед Мизукаге, сохранив тайну и не предавая родину». — А кто из нас не занят? — продолжал сокрушаться Джирайя. — Вон, какой женщины нас лишил! Да я бы… да я бы вообще не хуже подкатил! Но теперь куда уж! — У «Железного» понты лучше, — прокомментировал Орочимару. — Ну и что? А я — опытный! — А у него, может, одна-единственная. — Ну, знаешь, троп, в котором любвеобильный мужчина находит наконец ту самую, тоже очень неплох! Минато страдальчески уставился на стол. Цунаде, по словам Джирайи, пасла Рин на коротком поводке. Компанию им составляла Шизуне. Орочимару вернул Минато мальчиков в задумчивом, сытом и более сплочённом состоянии. Они теперь шушукались между собой и к сенсею бежать, по поводу и без, не спешили. Культ личности Минато в их глазах рухнул, и хотя недоверия они не выказывали, то, что учитель не заметил «ловушки» в виде Рин, ему не забыли. Это было горько. Ещё они его ошарашили требованием прочитать «Ханаки из Тогесато». Минато, всеми правдами и неправдами доставший себе первое издание незадолго до манёвра Казекаге, не по-мужски пустил слезу над концовкой, а потом пошёл пинать деревья — все. Роман ему не понравился своим открытым финалом, уж слишком было грустно. А вот Кушина даже перечитала. С детьми Минато книгой не поделился. «Маленькие ещё», — так он решил. К сожалению, как потом выяснилось, романом поделился Орочимару. Какаши и Обито потом навязались саннину на целых четыре чаепития, в обмен на самую основательную уборку чужой лаборатории, чтобы поговорить о книге и о жизни в целом. Минато дети с собой не взяли. Жить с уколами зависти было ново и неприятно. Минато старательно перерабатывал свои чувства, коря не детей, а самого себя. Он всю жизнь почему-то сторонился Орочимару, и первопричину найти не получалось, как бы Минато ни старался. Они всё ещё оставались своего рода соперниками за кандидатуру на пост Четвёртого, так что отношения их были вежливыми, но поверхностными. Раньше Минато думал, что выиграет; на самом деле к этому всё ещё шло — его поддерживали наследники кланов, одногодки. Однако на этом плюсы заканчивались. С таким подходом он и сам мог стать Акихито из романа Окабе Канаде — харизматичной марионеткой, пляшущей под чужую дудку. Орочимару же не поддерживал никто. И саннин не гнался за мечтами, глядя не столько вперёд, сколько под ноги, хотя и вперёд тоже, но другим взглядом — трезвым, циничным… и всё-таки благородным. Он ведь спас Рин, а вместе с ней и самого Минато, хотя мог бы не утруждаться. Данзо как-то раз пересёкся в коридоре с «Жёлтой Молнией Конохи». С подчёркнутой вежливостью выразил свои соболезнования по поводу девочки. У Минато чуть рука не дёрнулась вспороть ему глотку. А ещё Какаши и Обито тянулись к Орочимару. Шли теперь именно к нему со своими переживаниями и секретами, оплачивая время саннина мытьём пробирок. Минато успел догадаться почему — Орочимару никогда не лгал, даже если порой чрезмерно упивался цинизмом и горечью. С другой стороны, а что ему оставалось делать? Все саннины знали и о Данзо, и о немощи Хирузена перед своими советниками. Цунаде сбежала насовсем, Джирайя — отчасти. Один только Орочимару рискнул остаться. Минато уважал это в нём. И немного завидовал. Он вырос тем, кем хотел. Вот только так получилось, потому что это было кому-то выгодно. — Умолкни ты наконец, — не выдержал Минато, раздражённо посмотрев на своего учителя. Тот всё нёс какую-то несусветную чушь про любовь и литературу. Они не виделись несколько месяцев, и за это время Минато потерял ученицу и чуть не потерял репутацию. — Окабе Канаде стоит выше твоей похоти, — процедил сквозь зубы. — Где ты был, пока я с ложки жрал мой самообман? Пока Данзо убивал семью моей ученицы? Почему куноичи из Кири и Орочимару, не обязанные мне ничем, помогли, а ты — нет? Джирайя моргал на него, как филин, взъерошенный и растерянный. — Минато, ну ты же понимаешь мою работу… — Вот и забудь про чёртов автограф, — резко ответил Минато. — И если «Железный» женится на Окабе Канаде, всем нам будет только лучше. Война, наконец, закончится. — Послушай… — Нет, — и Минато поднялся. Джирайя почему-то стал ему невыносим. Возможно, потому что Минато хотел быть, как он, как всё хорошее в нём — и ошибся. Доброта была у Окабе Канаде, доброта была у Орочимару — у каждого с их спецификой. Может, и сам Джирайя был добр, вот только его свет отдавался совсем не тем людям. — Извините меня, господин Орочимару, — это Минато произнёс мягко и вежливо, встретив проницательный взгляд жёлтых глаз. — Я пойду. И ушёл, не вняв возгласам Джирайи за спиной. Воздух снаружи был сухим и скучным — пахло влажной землёй и звёздным небом. Под подошвами хрустели мечты и галька. Дома ждала Кушина, чтобы в очередной раз утешить и ободрить, гладя по волосам, понося Данзо и старейшин, но и её хотелось ненадолго оттолкнуть, чтобы подумать на трезвую голову. Его бесконечно любимая невеста, пропитанная Конохой, до сих пор гордилась своим происхождением, говорила о нём, но в самой принцессе погибшего клана от моря только и остались, что кеккей-генкай и алые волосы. Узумаки отказались от спасения, и Хирузен не стал настаивать. Значит, не только Кири и Иву ей стоило ненавидеть, однако проливать чужую кровь было проще, чем принять истину собственной. И Минато не рисковал замахнуться на видение мира Кушины. Ещё нет. И он больше не хотел становиться Хокаге. Должность главы АНБУ давала больше манёвренности, чтобы свести счёты с Данзо.

***

— Не бери в голову, — посоветовал Орочимару, разливая на двоих сакэ. — Идеализм рушится, только и всего. В доме Змеиного саннина, без музыки и Минато, стало вдруг холодно. Пламя свечей золотило стены, из-под тонких занавесок проникал внутрь тяжёлый запах леса. Снаружи было тихо — только лёгкий ветер ласкал трепетные осины, и где-то вдали пела сова. Джирайя тяжело вздохнул. Опрокинул порцию. — Может, вина действительно моя, — подумал вслух. — Но мечты-то у него такие красивые… — Были. — Думаешь, не вернётся к ним? — Если сможет себя простить, то вернётся, — Орочимару отпил из своего стакана. — Ты знаешь моё мнение на этот счёт. Идеализм — главное проклятие Конохи. Мы все больны мечтами Первого, но только он и имел на них право. Начиная с Сенджу Тобирамы все эти принципы начали гнить. Я бы сказал, с создания техники Эдо Тенсей. — Не говори так, — покачал головой Джирайя. — Хорошее эти мечты тоже принесли. — Кому? — сардонически усмехнулся Орочимару. — Цунаде похоронила последних Сенджу, несмотря на своё новаторство в медицине. Ты, как бежал, так и продолжаешь бежать, потеряв своих сирот из Аме. Учитель, глядя на звёзды, не смотрит под ноги, поэтому старейшины занимаются произволом. Не каждую мечту можно себе позволить, Джирайя. — Посмотри на «Железного». Он понёсся за Окабе Канаде… — Сабаку но Тесса — не идеалист. На самом деле, — Орочимару задумчиво потёр подбородок, — у него есть все шансы добиться своего. Помимо всего прочего, Суну он контролирует весьма неплохо. Более того, он принёс достаточно прибыли своему даймё, чтобы ему позволили его… прихоть. И потом, Суна воюет в основном с Ивой, но страны Камня и Воды не имеют экономической связи — их разделяет материк. Женитьба на Окабе Канаде, в долгосрочной перспективе, обогатит и Суну, и Кири. — Значит, Данзо попытается саботировать. — И это, мой друг, — Орочимару прищурился, — станет отличной возможностью его убрать. Джирайя посмотрел на него. — У тебя нет свиты, — произнёс серьёзно и тихо. — Она есть у Минато. Бестолковая свита, разумеется, но не без влияния. Конохе нужен мир. Малые Скрытые потеряют остатки своего влияния и в послевоенное время. Более того, Минато знаком с Окабе Канаде. В долгосрочной перспективе было бы глупо это не использовать. — Звучит… безумно. Но я вижу логику. — Ещё бы ты её не видел. Сабаку но Тесса своим провозглашённым намерением уже сменил Мизукаге. — Сколько от этого толка, впрочем. — Нам — пока никакого. Но мир начал стремительно меняться, несмотря на застой войны, и все прошлые прогнозы полетели к чёрту. Лучшей возможности ограничить влияние Данзо у нас не будет. — А всё-так любопытно, как это Казекаге так умудрился, — перевёл тему Джирайя. Налил им обоим ещё. Орочимару прищурился, но настаивать на своей правоте не стал. Вынудил себя смягчить лицо. — Тебя спросят, разумеется, — произнёс с намёком. — Я вынюхивал совсем другое, шатаясь у страны Молнии. Да и Суна как-то очень удачно замяла покушение на своего Казекаге, если таковое имело место быть. Есть, конечно, одна зацепка, но нет уверенности, что она имеет отношение к делу. — Какая? — Помнишь Чиё? У неё внук был, талантливый, но с придурью, как червивое яблоко. — Акасуна но Сасори, слышал о нём. Единственный наследник школы своей бабки. Чиё так и не простила Конохе смерть своего сына. Много наших от её яда полегло, — задумчиво проговорил Орочимару. — Так вот, пару-тройку месяцев назад её внука судили, а потом казнили, — произнёс Джирайя. — Само дело прикрыто так, что ни мышь не проскользнёт, ни шальная жаба, — и усмехнулся собственной шутке. Рассеянно уставился перед собой. — Известно только, что судил его Казекаге со своим Советом, и что тело кремировали, а прах — развеяли, отдав пустыне. Мне интересно стало, понятное дело. Военные преступления союзников ведь могут аукнуться и нам. Но я так ничего и не узнал. Возможно, дело как раз в школе Чиё; ты лучше меня сможешь объяснить её жестокость. — Кукловоды — интересные люди, — Орочимару пригубил сакэ. Облизнулся. — Я изучал их во время Второй войны, мы ведь были по разные стороны. Традиции Гильдии уходят корнями в очень далёкое прошлое… Собственно, страсть соблюдения определённых ритуалов, жизнь по ним, это единственное, что сдерживает их жестокость. Мастера интерпретации реальности… Но при этом не иллюзионисты. Чиё сковала свою известность на сотнях трупов, но определённую черту не перешла. Возможно, внук «отклонился», вот его и предали забвению. Джирайя пожал плечами. — Кто их знает, этих пустынников. Культура то вычурная, то аскетичная, то гостеприимная, то наоборот, и всё какие-то полутона — поди разберись. Странный народ. Но то, что у «Железного» крыша по женщине поехала, — Джирайя почесал макушку, — этого до сих пор взять в толк не могу. Очень уж он такой весь из себя… степенный и собранный. — Казекаге не идиот, — хмыкнул Орочимару. — Ты ведь не видел эту женщину. — А ты-то когда успел? — Минато свои воспоминания показал, когда приволок детей с той памятной миссии. Окабе Канаде — женщина редкая. Не каждый это поймёт и оценит. Меня совсем не удивляет, что Казекаге влюбился в неё. Всё равно у него это вышло не до беспамятства — не украл ведь. — Но попытаться остановить войну ради женщины… Я даже в моих книгах такого не пишу. Орочимару ему снисходительно улыбнулся: — Ты пишешь о страсти. Если верить слухам о том, как Тесса уважил Окабе Канаде перед своей и её дивизией, здесь дело в другом. — О страсти, — фыркнул Джирайя, скрестив руки на груди. — Страсть — это земная любовь, к твоему сведению. И она прекрасна своими заблуждениями, своей слепотой. Я не видел в жизни ничего более удивительного, чем страсть: эта жажда, это стремление, томление, страх… Какие взлёты и падения она дарит человеку! А как сладко от неё страдать! Ты этого чувства не знаешь, поэтому так и рассуждаешь. — Мне незачем её испытывать, — очень просто отозвался Орочимару. — Мне вполне достаточно созерцать тебя, Цунаде и нашего учителя. И вот скажи, — он вдруг чуть подался вперёд, — хоть кто-нибудь из вас счастлив? — А ты? — Я первый спросил. Джирайя, поджав губы, отвёл взгляд. — Цунаде бежала от нас, ты скитаешься, а учитель совсем ослеп — спасибо на том, что не до конца оглох, — сухо подытожил Орочимару. — И что? Хоть кому-нибудь из вас по-настоящему приятно жить эту жизнь? — А тебе? — Джирайя требовательно посмотрел на своего друга. — Тебе что, лучше? Орочимару хмыкнул. — Мне не довелось встретить мой личный сорт «Окабе Канаде», — он пригубил ещё сакэ. — Сабаку но Тесса, по своему складу ума, реалист и циник. Я могу логически понять, почему он влюбился. Во-первых, он ещё молод. Во-вторых, — и Орочимару вдруг вздохнул. — Твой ученик всё-таки дуралей. Он так и не осознал, насколько сильно его спасло вмешательство куноичи из Кири, и насколько добрым, идущим наперекор эпохе, был её поступок… Причём сама Окабе не идеалистка, как Минато. И она всё равно пошла на свой шаг, не обманываясь и не получая взамен ничего, кроме предвзятого «спасибо», — взгляд Орочимару стал далёким, задумчивым. — В ней благородства больше, чем у целой армии, Джирайя. Если она похожим образом спасла и Казекаге, вполне понятно, почему тот влюбился… Поскольку Окабе Канаде — это то, чего не может быть. И тем не менее оно есть. Такими мы мечтали стать в детстве. И не отнекивайся — я тебя прекрасно знаю. Может быть, даже лучше, чем самого себя. Помолчали. — Автографа нет, — тяжело вздохнул Джирайя. — Обездвижим Данзо, чтобы ничего не испортил, — тон Орочимару был серьёзным, — и будет тебе твой чёртов автограф.

***

Догорали последние звёзды над спящим городом, когда Сабаку но Раса покинул свой пустой дом, аккуратно закрыв за собой дверь. Территорию клана стерёг отряд АНБУ и один чуунин — двоюродный племянник. Было тихо. Раса посчитал огоньки душ на сенсорном радаре в спящих домах поблизости — одиннадцать человек. Пятеро отсутствовали: Тесса жил отдельно, остальные несли вахту в тюрьме. Третья война сократила клан Сабаку до шестнадцати человек, не считая Расы. Четверо из них были стариками. Спрятав руки в карманы своих чёрных шёлковых штанов, Раса бесшумно и неспешно побрёл прочь. Обменялся кивками с юношей у ворот. «Конохе не очень понравится жест Тессы», — подумал Раса. — «Как бы они не бросили нас одних против Ивы. Хотя нет, не должны… Ива не оставит Коноху в покое. Намиказе слишком успешен против них». Тёмно-синяя ночь светилась жёлтыми огнями факелов. На улицах было тихо и безлюдно — не плакали даже младенцы за толстыми стенами. Пейзаж был бы совсем другим, если бы Сасори удалось убить Тессу. Расу передёрнуло даже от мысли об этом. Кузен отсутствовал чуть больше сорока восьми часов, но этого времени хватило, чтобы Башня погрузилась в хаос. И ему не хотелось думать о том, что могло бы случиться, если бы Тесса не прилетел на крыльях одной из своих сов — взъерошенный, с горящими глазами и сжатыми губами. Раса никому об этом ещё не говорил, но потом ему дни напролёт снились мрачные сны, один хуже другого. Он не помнил о них ничего, кроме крови и криков. И суеверный ужас так плотно схватил его за глотку, что Раса громче всех защищал желание кузена жениться на своей спасительнице — что угодно, кроме тех проклятых снов, пахнущих как самая настоящая реальность. Тессу осуждали меньше, чем могли бы, после суда над Сасори. Несчастная Чиё осела бы на землю, если бы не сидела на стуле — так отвратительны были доводы её внука, и с таким мерзким беспристрастием он делился своими неосуществлёнными планами. Сасори не боялся ни публичного осуждения, ни пыток, ни казни. Боялся он только её — Окабе Канаде. «Как тут не захотеть жениться», — равнодушно подумал Раса. — «Было бы проще, окажись она способной на предательство родины, но тогда, наверное, и игра бы не стоила свеч». Он остановился, чтобы полюбоваться тонким месяцем — острым, как серп. Холодный ветер слабо проволок по улице свою песчаную мантию, и колкие кусты в горшках вздрогнули от его властной ладони. «Каково это… так сильно любить?» Ему самому старейшины уже подыскивали невесту, перебирая кандидаток, как жемчужный бисер. «Ласковую и преданную», — только и сказал им Раса, когда его спросили. — «Остальное не так уж и важно. Потом вместе с ней и разберёмся». С тех пор как кузен избежал страшной участи и загорелся идеей непременно жениться на той куноичи из Кири, Расу начали мучить сомнения. Может быть, и ему стоило потерпеть? Подождать, пожить немного? К сожалению, он не знал ответа. Клан вымирал. Тесса отозвал всех боеспособных обратно на территорию — восстанавливаться. Возражения старейшин Суны были стёрты в порошок беспристрастием Казекаге: «Если кому-то хочется умереть, я никого не держу; проследуйте на Западный или Восточный фронт, будьте любезны». Ему попытались докучать — и тогда Тесса действительно пригрозил. «Может, это у него и не любовь», — подумал Раса. — «Окабе Канаде случайным образом стала символом власти… хаотичным, но принципиальным. Если всё удастся, союз облегчит Тессе жизнь». И вдруг захотелось никуда не идти. Но Раса смахнул с себя эту мысль, как пыль с одежды, и всё равно пошёл — сам ведь предложил, почти навязался. Тесса был, разумеется, занят. Следующая возможность провести время вместе могла подвернуться нескоро, и Раса не хотел её упускать. На самом деле, если бы когда-нибудь дали выбор: позволь Тессе погибнуть или умри сам, — он выбрал бы собственную смерть. Даже не из преданности родине и клану, а так… просто потому что. Расе было девять, когда закончилась Вторая война, и хотя она длилась не так долго, как Третья, ему, будучи ребёнком, именно она казалась бесконечной. Раса не видел горя семьи, поскольку тогда подобное не поощрялось показывать на людях, но зато хорошо его чувствовал; и радости было мало, так мало, что каждый случай сиял в памяти, как леденец на палочке в солнечном луче. И чаще всего причиной хоть какой-то лёгкости в сердце в те долгие годы становился именно Тесса. Он появлялся несколько раз в месяц — иногда чаще, иногда реже — и приносил с собой какую-нибудь безделушку: раковину, резного зверя из кости или дерева, конфеты в глянцевых обёртках, стеклянные шарики… До сих пор в надёжном месте хранились все эти сокровища вместе с парой выцветших фотографий. Но самым ценным подарком, конечно, было время. Один только Тесса терпеливо выслушивал Расу с его детской несусветицей, один только Тесса позволял ему приваливаться к себе и даже дремать на нём, хотя талантливым ученикам Академии не полагалось ластиться даже к собственной матери после начала обучения. Но Тесса был мягок и терпелив, и слушал, и даже что-то рассказывал — не сказки, но истории, чем-то похожие на них. Кузену тогда самому было всего около семнадцати. И сам он тоже настоящей ласки, наверное, не знал. Семнадцатилетний Тесса был лохматым, костлявым и с виду хрупким юношей со всё ещё детским лицом, но Раса видел в нём если не бога, то ангела, подаренного богом, потому что только руки Тессы не замахивались, а гладили по голове, и только рядом с ним можно было и плакать, и бояться, и радоваться. И Раса тянулся к нему и хотел быть как он, потому что никого лучше не знал, да и никто бы не сравнился. И золото удалось подчинить себе только потому, что Тесса стал олицетворением стали — и не только не хотелось не отставать, но хотелось догнать, как ускользающий сон. И страшно было, что Сасори посягнул. И не менее страшным казалось то, что Тесса рисковал всем ради женщины, которая не могла успеть полюбить его. Возможно, впрочем, дело было не только в этом. С любимой плюшевой игрушкой Раса спал в своём пустом доме до сих пор. И менять её на жену… пока не хотелось. «Мне уже двадцать два» боролось в Расе с пониманием: «мне всего двадцать два». Неизменно вспоминалось, что именно в этом возрасте Тесса уже почти стал лидером Суны. Второй Казекаге догорал медленно, умирая от болезни, так что, хотя Скрытый Песок формально вступил в войну под старым руководством, приказы с самого начала отдавал преемник. Ещё ни разу не было такого, чтобы Каге уходил в отставку — на посту было принято умирать. В доме Тессы уже горел свет, разумеется. АНБУ спокойно пропустили Расу. Третий Казекаге пил кофе на своём балконе и задумчиво курил. Кузены обменялись приветствиями. Раса сел на свободный стул, и ему рассеянно налили. В молочнике, приготовленном специально для него, хватало ровно на три порции — Тесса всегда ненавязчиво давал понять, сколько времени готов был уделить тем или иным людям. В кабинете Казекаге в Башне, например, далеко не всегда ставились стулья для гостей, а если и ставились, то не каждый раз удобные. У Расы не было привычки пить кофе быстро — значит, кузен рассчитал их встречу примерно на полтора-два часа. Это можно было интерпретировать как искреннюю щедрость. — Ты слышал, что о тебе песню сложили? — начал первым Раса. — Слышал, — Тесса стряхнул пепел с сигареты в стальное блюдце. Тень улыбки скользнула по его лицу. — И как тебе? — Нравится, естественно. Кто-то ведь должен был её придумать. Раса на него уставился. Тесса лукаво прищурил глаза. — Ты влюблён, — вздохнул Раса, покачав головой. — Дожили. — Сам попробуешь, и не на такое пойдёшь. — Не каждая женщина оценит, знаешь ли. Даже если и понятно, что в песне «пустынные» мотивы. — «Туманные» тоже. Автора госпоже Канаде знать необязательно. — А по-моему, ты очень забегаешь вперёд. — Осуждаешь? Лицо Тессы «закрылось», став беспристрастным, и Раса запоздало понял, что ему стоило бы, пожалуй, быть в своих суждениях сдержаннее. — Не понимаю, — скрестил он руки на груди. — Только и всего. — И не поймёшь. Раса растерянно моргнул. Нахмурился: — Почему? — Золото не перековывают, — Тесса затянулся, выдохнул. — Его только и можно, что плавить. Это разные пути трансформации. — Не понимаю, причём здесь это. — Окабе Канаде «перековала» меня. То, что я могу не до конца соответствовать прежнему образу — вполне нормально. — А по-моему, ты говоришь глупости. — Или ты не хочешь понять, — и Тесса взглянул на него. Жёлто-зелёные глаза показались совсем равнодушными, и Раса залился неловким, виноватым румянцем. Отвернулся. — Может быть и хочу, но не могу. — Поймёшь, когда по-настоящему полюбишь. Золото плавится, не перековывается. У тебя будет по-другому. Раса не мог знать, что в другой жизни его «расплавила» любовь к Суне, а не к женщине; и он не мог знать, что «отлить» его заново было подвластно только смерти и тому, что следовало за ней. — Может быть, я не хочу, — и голос невольно осёкся. Раса отпил кофе. Стянул чужую сигарету, не спросив разрешения, закурил. Закашлялся с непривычки. — Само произойдёт, — спокойно отозвался Тесса, упираясь задумчивым взглядом в спящий горизонт. — Скорее всего… ты поймёшь, когда жизнь уже переменит тебя. Не в процессе, но имея на руках результат. Раса промолчал. — Я хочу быть с ней. Вместе, — подвёл черту Казекаге. — И если для этого придётся «перековать» международную арену — пусть. Мне не впервой. Я всего лишь прежде не был очевиден. — Большой вопрос в том, захочет ли она быть с тобой. — Мне пока ни в чём не отказали. И даже во многом пошли навстречу. — Значит, Мизукаге согласился на встречу? — Да. Раса удивлённо уставился на своего кузена. — Он же совсем новый, — медленно произнёс. — Откуда у него влияние, чтобы продавить даймё? — Нашёл, — отозвался Тесса. Испепелил щелчком пальца дотлевшую в пальцах сигарету. — Значит, верит. — В перспективы сотрудничества? — В любовь, разумеется. И в мои намерения. Иначе мы бы не договорились о встрече. — С Окабе всё равно будут отношения по договору. — Формально, да, — и Тесса вдруг смерил своего кузена пронзительным взглядом. — Ты не видел её. Окабе Канаде не способна на ложь — именно поэтому она заслуживает титул настоящего мастера гендзюцу. Меня выскребли, выгребли, выторговали с того света чудом, слезами и молитвами такой силы, которую лишь единицам дано засвидетельствовать. Окабе Канаде спасла меня — и даровала абсолютную свободу, не потребовав взамен ничего, ни-че-го. Тесса достал ещё сигарету, прикурил. — Я был мечом, и меня перековали. Откуда вынесла мою душу Окабе Канаде, обычно не возвращаются… Часть вечности застряла во мне, Раса. И в ней есть и смерть, и жизнь, и пустота, и великое всё. И ещё в ней — любовь. Сасори был глуп, — у Тессы дрогнули плечи, как от безмолвного смешка. — Он был горд и слеп… и глуп. Самого великого достиг в детстве. Его настоящий шедевр — куклы, созданные по образу и подобию родителей. Именно поэтому я велел не уничтожать их, а передать Чиё. Они были единственным, что Сасори создал из любви… и потому его родители не должны остаться запятнаны грехами обезумевшего сына. — Но причём здесь Окабе Канаде? — Ты так и не понял? — Тесса чуть наклонил голову вбок. Раса сглотнул. «Может быть, я действительно просто не хочу понять». Что-то в нём противилось этому союзу — что-то детское, жадное и немного жалкое. Возможно, Раса если не знал, то предчувствовал: его ждала другая любовь. И не хотелось верить тому, что золото плавили, а не перековывали. Это означало бы принять «развилку» — невозможность стремиться к примеру Тессы. Прощание с детством. Вспомнилась последняя кандидатка в жёны — Карура, сестра Яшамару. Тихая, ласковая… казалось бы, никакая; по крайней мере, в сравнении с Окабе Канаде. С другой стороны, Раса ведь такую и «заказывал». Он хотел своим будущим детям добрую мать с тёплыми руками. Тогда, может быть, что-то от нежности перепадало бы и ему. Он попробовал представить, как его обнимают после миссии, как ждут дома, как выбегают встречать с добрыми глазами: «Раса, дорогой, вот ты и дома, а мы тебя заждались» — и топот маленьких ног, и детские голоса зовут его папой, и в руках целая охапка людей, и все тёплые, и все ластятся, и никто не может насытиться его долгожданным присутствием… Живая картинка стояла в глазах, словно он уже думал об этом не раз — Карура, уютный дом и размытые лица троих детей. — Как ты видишь своё будущее с Окабе? — подумал вслух. Тесса созерцал горизонт. — Мы вместе, — произнёс он задумчиво и тихо. — И нам хорошо… И дети, конечно. «И дети», — Раса вернулся к своей картинке перед глазами. Он ещё не был готов к семье. Раса чувствовал, что Окабе Канаде не смогла бы стать для Тессы «Карурой», хотя избранницу своего кузена он пока не видел. Складывалось ощущение, что при милосердии и мягкости, приписываемых ей, куноичи из Кири была свободолюбивой и своевольной женщиной — такой, которую надо было приручать. Будто она не могла формироваться в безопасной тени своего мужа, но скорее имела способность преобразовать эту тень в свет. Не цветок, ищущий укрытия от знойного солнца, а лампочка, нуждавшаяся в стеклянном абажуре. Раса не знал, откуда к нему пришли все эти мысли, но они словно претендовали на правду, и если это было так, то Окабе Канаде, пожалуй, подходила Тессе. Кузен давно спрятал собственный свет за ненадобностью — в Суне хватало и солнца, и луны, и звёзд. Женщина с сильным характером подтолкнула бы его раскрыться. «И если так подумать, то Тесса чем-то похож на самого последнего героя-мужчину той книги», — вдруг подумал Раса. — «На Ёму, благородного шиноби. Вот только там главная героиня, Ханаки, не уехала с ним вовремя, не призналась в своих чувствах, вот и погибла, не дожив до светлого будущего. В хороших писателях есть что-то пророческое. Может быть, Тесса тоже это учитывает». На самом деле Раса чуть не бросил книгу, не дойдя до трети, настолько сильно ему не понравился первый ухажёр главной героини — Акихито. Он всё думал: как можно было не увидеть, что тот, хоть и создавал всякое разное полезное, делал это поверхностно? А когда стало ясно, что по вине Акихито погибла его первая жена, что он бросил детей, и что Ханаки не оставила его немедленно, мучаясь мысленно, но не решаясь, — Раса чуть не запустил книгой в стену. Но ради Тессы решил всё-таки дочитать. А потом Акихито умер, пытаясь добраться через перевал к своей единственной надежде на искупление, и… Так жалко его вдруг стало. Боролся ведь против себя. Шанса второго хотел. И не достоин был его, а всё равно стремился к нему. И Ханаки, отчасти принеся себя в жертву этим отношениям, позволила бы… Но тогда получилась бы совсем другая история. И эта любовная линия, по ощущениям, вышла у Окабе Канаде как-то слишком жизненно, хотя Раса ничего похожего ни от кого не слышал. По его мнению, Акихито был лучше второго ухажёра, впрочем. Пусть и не чересчур. Нет, он уважал Окабе за литературный труд. И вроде как загадочная куноичи из Кири даже по «масти» подходила Тессе; она была бесклановой и безродной, да, но образованной и эрудированной. И всё же, Раса не мог не сомневаться. Разумеется, все доводы Тессы были аргументированы, но не было понятно, стоила ли игра таких свеч. Ладно бы кузен хотел её совратить на раз-другой, или даже украсть, ненадолго или насовсем, но тот желал брака, уважительного, дипломатического даже, почти на равных. Он ставил себя в опасное положение, рискуя и своей репутацией, и Суны. Конечно, в случае выигрыша весь народ страны Ветра возносился в глазах чужих держав, но в случае поражения… «И всё это ради какой-то женщины», — мысленно подытожил Раса, невольно хмурясь. — «Не верю, что она может стоить такого риска и таких усилий». Впрочем, Раса в свои двадцать два ещё ни в кого не влюблялся, так что откуда ему было знать. Аргументы «за» приобретение Суной Окабе Канаде были… существенными. Во-первых, она спасла жизнь Казекаге, а вместе с этим и дюжины других, позволяя стране Ветра не пошатнуться на поприще войны и не потерять успех. Во-вторых, Окабе была выдающимся воином и специалистом. Значит, несмотря на безродность, генетикой эта женщина обладала крайне хорошей, и разбавить кровь клана Сабаку действительно не мешало. Иначе кеккей-генкай рисковал выродиться. Возможно, кузен всего лишь вёл беспроигрышную партию — в своём стиле. «Вряд ли Тесса затруднится соблазнить её… Будет зависеть от того, что у нас получится предложить в обмен на женщину. То, что она является ученицей Четвёртого Мизукаге, осложняет дело, естественно. Но шиноби Кири, по крайней мере, не бьют в спину». — Взвешиваешь моё решение? — ровным голосом поинтересовался Тесса. Сигаретный дым скользил в тёмное небо. — Как и все, разве нет? — Хм. Меня поддержала Чиё, к твоему сведению. — Вот как? — Раса озадаченно моргнул. — М-м. Окабе Канаде ведь не убила её внука. Прощание, даже горькое, дорого стоит. — Чиё вполне может поквитаться с ней, между прочим. — Ей незачем. Сасори остановили, только и всего, а вердикт вынес Совет. По крайней мере, Чиё будет доживать свои дни, твёрдо зная, что никак не смогла бы повлиять на своего внука. Честь, Раса, — и на него взглянули серьёзно, — тоже дорого стоит. Окабе Канаде нужна и мне, и Суне. Тем более, что… Тесса затянулся, медленно выдохнул. — Она попросила саму пустыню не наказывать меня за несовершённый грех, — Казекаге задумчиво рассматривал тлеющую сигарету в своих пальцах. — И вас, соответственно, тоже. В моих силах вернуть долг сполна. Было бы глупо считать, что его нет, раз природная чакра действительно откликнулась. Раса невольно сглотнул. Поджал губы. Что-то сопротивлялось в нём и этой истине тоже. Он не хотел менять своё мнение касательно суеверий, мифов и присказок. И тем не менее, факт оставался фактом — тело кузена начало выталкивать из себя яд Сасори после того, как к пустыне обратилась Окабе Канаде. Про народ тумана всякие ходили истории. Поговаривали, что среди них хватало не только яростных бойцов, полубезумных в своей верности холодному оружию, но и медиумов. Вторая категория редко попадалась на глаза. Рассказывали, что не раз видели Амеюри Ринго и её ученика над мёртвыми в затихших полях. Ползли слухи о призрачной флейте в Кири, баюкающей висельников и утопленников. Но Тессу не отпели. Его помиловали. Это тоже было чудом — чем-то совершенно невероятным в их эпоху: могли бы добить или уволочь на свой архипелаг для пыток, кражи кеккей-генкая, шантажа, надругательств. Но Окабе Канаде поступила исключительно по чести — и не только ничего не потребовала взамен, но и оставила чужому Каге провиант на дорогу, воду, и даже одежду его отмыла от морской соли и высушила. Принципиальная чудачка, да и только. И всё же… да, благородная. В стиле безумства Кири, безусловно. И вот на ней хотел жениться Третий Казекаге. В принципе, Раса, наверное, и сам бы втрескался по уши, пусть и на уровне жажды страстного романа. Но кузен был влюблён как-то… по-книжному — то ли как в детских сказках, где женились, выбирая друг друга по собственной воле, то ли как в романах, воспевающих взаимную страсть. И глядя на него, тоже хотелось погнаться за ускользающим чувством, за какой-нибудь непонятной женщиной, и ночами не спать, мечтая, думая… Но Раса не мог. Он слишком привык к мысли, что поиском будущей супруги заниматься не ему. «Хотя в любви ли дело?» — подумал Раса, разглядывая кузена. Несмотря на родство и время, проведённое вместе, он едва ли по-настоящему знал Тессу как человека. Кузен был послушным, тихим и задумчивым ребёнком, затем таким же шиноби, немногословным, но эффектным и эффективным — ему удалось по юности каким-то образом обуздать склонность людей подобного рода к застенчивости и робости. Так вокруг него появился ореол тайны. Тесса никогда не переставал быть скромным, в чём-то даже смиренным. Совет выбрал его в Казекаге не только за таланты среди прочих равных на тот момент, но надеясь подчинить, как того же Акихито из романа. Но Тесса оказался не так прост: не позволил, пресёк. Консолидация его власти прошла, тем не менее, мягко. Скандалы, в основном, не покидали Башню или дворец даймё — по разным причинам. Тесса ни с кем, кроме коллег, не советовался в первые годы правления, запираясь после работы в своём доме. Что-то чертил на песке, вёл с невидимыми противниками разные партии по разным правилам на разных досках. Играл на кларнете. Вставал до рассвета, ложился сразу после заката. На вопрос «как дела» отвечал «как обычно» или «нормально». Загадочный в своём желании не делиться душой с кем попало, Тесса решил открыться именно этой женщине — чужачке из Кири, безродной куноичи, ученице призрачного музыканта, писательнице… Единственному человеку, который пожалел его. Потом Раса вспомнил, как однажды, года четыре назад, мучаясь бессонницей, примерно в половине пятого столкнулся нос к носу с Тессой в переулке ночью. Кузен, навесив на себя небеса знают сколько иллюзий, чтобы его было слышно и видно только в небольшом радиусе, сидел на земле и играл на кларнете ежу — живому, с иголками. И играл не что-нибудь, а хулиганскую песенку про верблюда. Раса тогда вытаращился, разумеется. Тесса, повернувшись к нему, тоже. Возникло неловкое молчание. Потом пришло ещё более неловкое осознание: из них двоих за чокнутого Тесса принял не себя, а Расу. Как будто играть ночью на кларнете ежу — абсолютно понятное дело! Раса тогда, кстати, так и не спросил, откуда животное вообще появилось в Суне. Попытался потом вызнать у АНБУ, но они и бровью не повели, будто Казекаге нередко какому-нибудь зверю всякое разное играл. Может, и да. Значит, скорее всего, чувство Тессы зиждилось не в сказочности и не в страстности. Возможно, кузен всего-то и хотел, чтобы его если и не поняли, то не осудили. И вот Окабе Канаде увидела в нём человеческое, несмотря на войну, разницу полов и рангов — несмотря ни на что, фактически. И раз до сих пор шла навстречу, значит… Наверное, что-то ей да понравилось. Народ Кири ведь славился своевольностью до сумасбродства. Иначе нашла бы повод отказать, когда Тесса встал между двумя дивизиями. — Хе, — он отпил свой остывший кофе. Вкус был горьким, забыл положить сахар, а теперь уже было поздно. — Жениться по любви… В наше время. Таким, как мы. И переменил тему, поскольку дальше уточнять, даже для самого себя, не решился.