И мы среди руин

Табак, и злость, и жжение в уголках глаз, и страх, и ярость, ярость, ярость, тонкие волоски на загривке встают дыбом. Молли рыдает так отчаянно, захлёбываясь, а потом — звук, рвущий барабанные перепонки, запах меди, алый запах… Энджел распахивает глаза, глотая судорожный вздох. Он смотрит в потолок, сжимая руки в кулаки под одеялом. Солнечный свет проникает сквозь окна, пахнет не медью, а колко-приторным одеколоном Вала, свежим постельным бельём и, чуть-чуть, на грани уловимого, кофе. Энджел выдыхает, плавно выпуская воздух изо рта, неслучившийся крик покидает горло вместе с ним. Шум в ушах исчезает, сменяясь на поступь чужих шагов и шорохи. Энджел приподнимается на локтях. Валентино стоит возле открытой гардеробной, вертя в руках вешалку с пиджаком бирюзового цвета. Энджел хмурится — Вал редко выбирается из кровати раньше полудня, а сейчас, судя по солнцу, раннее утро. — Ты куда? — сипло спрашивает он. Вал оборачивается к нему, улыбка расцветает на его лице. — Доброе утро, детка. Нужно встретиться с Джереми, уладить кое-что по поводу твоих документов. В животе Энджела сворачивается холодный ком тревоги. Он садится в постели, обрывки сна окончательно истлевают. — У меня проблемы с визой? — Нет-нет, не волнуйся, — Валентино машет рукой. — Просто обновление базы данных в Беркли. Я со всем разберусь, ты же знаешь. Плечи Энджела немного расслабляются, и он скованно кивает. Валентино прикладывает к себе вешалку с пиджаком и интересуется: — Как тебе? — М-м-м, лучше тот, синий. С цепочками. Вал что-то бормочет и ныряет в гардеробную. Энджел растирает лицо ладонью, раздумывая над тем, что собирается сказать. Это бессмысленно, наверное, он уже пытался раньше, но разговор с Хаском в баре разбередил застарелые мысли и полузабытые надежды. И раз уж Вал сам заговорил про Беркли… — Этот? — уточняет Валентино, появившись из гардеробной с новым пиджаком. Энджел кивает и молча показывает ему большой палец. Валентино накидывает пиджак на плечи, напевая что-то себе под нос. Он определённо в прекрасном настроении, что делает обстоятельства идеальными. — Вал… — Да? — Я тут подумал, — Энджел проводит рукой по растрёпанным со сна волосам, — может быть, мне всё-таки стоит учиться на самом деле, а не только на бумаге? Поступить… куда-нибудь. И не будет всплывать никаких проблем. Валентино одаривает Энджела жалостливым взглядом, расправляя лацканы пиджака. Так смотрят на щенков с перебитыми лапами или тяжело больных детей. Щёки Энджела вспыхивают от липкого чувства стыда. — О, amorcito, — мягко говорит Валентино. — Мы ведь уже обсуждали это. — Да, но… Вал громко цыкает, не давая Энджелу договорить. Поправив шатлен, струящийся золотом по синей ткани пиджака, он подходит к Энджелу и садится на край кровати. — В тебе масса талантов, — Вал касается его щеки. — Твоя красота, твоё тело, гибкость, природное очарование… но ума среди них нет. Ну что ты собрался делать? Поступать в школу искусств, чтобы стать знаменитым актёром? Энджи, нужно здраво оценивать свои силы. Слова бурят отверстия в коже, залезают под неё, чтобы текучим ядом разлиться по венам и дойти до сердца. Энджел отводит глаза, чувствуя себя идиотом — из-за того, что решился заговорить, из-за того, что когда-то рассказал Валу о своих мечтах. Но он ведь не знал… не в те первые месяцы, когда Валентино был к нему так добр. Те месяцы, когда Энджел искренне полагал, что нашёл человека, рядом с которым будет счастлив. Который станет для него домом. Жалкий влюблённый придурок. — Ну что ты, детка, не расстраивайся, — воркует Валентино. — Ничего страшного. Кончики его пальцев нежно оглаживают щёку, и Энджел прижимается к тёплой ладони, прикрывая глаза. Вал редко бывает таким, особенно в последнее время, но каждый раз будто пробивает что-то внутри Энджела, выливает воду на огонь злости, достаёт изнутри мягкое, израненное, доверчивое. Он жаден до ласки, всегда был и будет. Рука исчезает. Валентино наклоняется вперёд и оставляет на лбу Энджела поцелуй. — Всё, мне пора идти. — Да, Вал, — бормочет Энджел, открывая глаза. Чары рассеиваются, он снова один на огромной кровати. Вал прав. О некоторых мечтах стоит забыть.

***

Запахи еды, звон посуды и людской гомон обрушивается на Энджела, как только он заходит на кухню маленького ресторанчика через заднюю дверь. Ему всегда приятно находиться здесь, в окружении вечной суеты и беглой итальянской речи, причудливо перемешанной с английской. Это что-то о доме, не о его мрачной части, а о том детском, светлом и далёком, навсегда оставшемся в глубинах Палермо. Он здоровается с одним из поваров, перебрасывается парой фраз с мойщиком посуды и едва не врезается в Софи — хозяйку заведения, низкорослую пожилую женщину, запах духов которой всегда навевает на Энджела смутные воспоминания о его бабушке. Он почти не знал её, его память хранит лишь обрывки, в которых ему пять лет, но все они тёплые. — Энджел! — восклицает Софи так радостно, словно они не виделись пару десятилетий. — Пришёл за Молли, да? Она переодевается. — Ага, — Энджел машинально прокручивает одно из колец на указательном пальце, чуть царапая кожу об остроугольный камень, и не без удовольствия переходит на итальянский: — Как ваши дела? — Всё было бы просто прекрасно, почини Паоло наконец кран! Она резко повышает голос на последних словах, оглядываясь через плечо. Паоло — её мужа — нигде не видно, но у Энджела есть подозрение, что высокий голос Софи слышно даже в зале за стеной. Энджел негромко посмеивается, Софи одаривает его нежным похлопыванием по руке и скрывается в кладовой. Было сродни чуду найти это место, этих людей, не только взявших Молли на работу, но и одаривших её вниманием и теплом. Тревога никогда не уходит до конца, и порой ночами Энджел часами лежит в постели, раздумывая над тем, что они будут делать, если на кухню ресторана нагрянет иммиграционная служба или если Молли серьёзно заболеет. Вероятно, он будет на коленях молить Вала о помощи, но, во-первых, тот не всесилен, а во-вторых, ему с самого начала было неинтересно мухлевать с документами и тратить бешеные деньги ещё и на Молли. Энджел, в конце концов, был инвестицией — Валентино любит напоминать ему об этом. А ещё одна только мысль о том, что у Валентино может появиться власть и над Молли тоже, вызывает у Энджела паническую тошноту. Он трёт переносицу, отгоняя очередную волну липких мыслей, прислоняется плечом к гудящему холодильнику и, скучая, достаёт телефон. Разблокировав экран, он медлит несколько секунд, задумчиво кусая губы, а затем всё-таки набирает сообщение. Энджел: зашёл к сестре на работу Энджел: они делают божественные канноли Ему не приходится долго ждать ответа. Хаск: Ещё бы я знал, что это такое. Энджел: ты! Энджел: живёшь в этом городе и не знаешь что такое канноли??? Энджел: невозможно Он постукивает по крышке телефона ногтями, на которых сияют стразы. С того вечера, когда они с Хаском обменялись номерами, прошло почти две недели, и Энджел довольно смутно понимает, что происходит. Он пишет ему время от времени, получая довольно скупые ответы, но каждый раз, когда в его голову приходит мысль удалить номер и перестать быть навязчивым, Хаск делает ответный ход — кидает фотографию своего кота без каких-либо пояснений или что-то в этом духе. Энджел всё ещё не знает, зачем вообще делает это. Возможно, ему стоит просто пойти и наконец трахнуть этого угрюмого бармена, который не выходит у него из головы. Хаск: Так что это? Энджел: ооооо детка, тебя ждёт чудесное открытие Энджел: как-нибудь принесу попробовать Хаск: Хм. Поморщившись, Энджел блокирует экран и убирает телефон в задний карман шортов. Это было слишком, да? Обычно у него нет проблем в общении, он чертовски очарователен, когда нужно, но Хаск… сложный. И не только в текстовых сообщениях. Его лицо было абсолютно бесстрастным в те три раза, когда они виделись. Ну, если не считать истории с Валентино. Энджел может со стопроцентной вероятностью сказать, что тогда Хаск был чертовски зол. Ему всё ещё стыдно за свою грубость. Вал и правда чуть не убил его дома, но Хаск не был в этом виноват. Энджел не успевает увязнуть в мыслительной жвачке — Молли, наконец, появляется на кухне. Как только она замечает Энджела, на её лице расцветает сияющая улыбка. — Давно ждёшь? — спрашивает Молли, подходя, чтобы обнять его. — М-м-м, достаточно для того, чтобы проголодаться, — шутливо бормочет тот, прижимая сестру к себе. Он утыкается носом в её волосы — точно такие же светлые, с лёгкой волной на кончиках, как у него самого, — и его сердце тут же успокаивается. Молли пахнет фруктовым шампунем и домом. — Иногда мне кажется, что ты приходишь ко мне только для того, чтобы поесть, — фыркает она, отстраняясь и стряхивая с его укороченной шубы невидимые пылинки. — Пойдём. Софи дала мне с собой немного лазаньи. — Святая женщина, — вздыхает Энджел и распахивает заднюю дверь, придерживая её для сестры. Они идут по улице, неспешно болтая о прошедшем дне; Молли рассказывает о том, как Софи чуть не огрела раскалённой сковородой посетителя, пристававшего к одной из официанток, и звонко смеётся — Энджел наслаждается этим звуком. Ему нравится быть рядом с ней, просто идти по улицам Бронкса, держась за руки. Он знает, что многие двойняшки конфликтуют друг с другом, соревнуясь всю жизнь, но они никогда не были такими. Птички неразлучники, как ласково дразнила их мама. — У тебя всё в порядке? — спрашивает Молли, когда они сворачивают на Батгейт-авеню, приближаясь к её дому. — Всё прекрасно, — бодро отвечает Энджел. Он чувствует на себе пристальный взгляд и смотрит только вперёд, чтобы Молли не могла заглянуть ему в лицо, потому что её карие глаза всегда будто просвечивают его рентгеном. Он ненавидит врать ей, но не может рассказать всю правду — по крайней мере, о Вале и своей золотой клетке. Потому что он старше, он должен быть сильнее, должен оберегать её; потому что она взорвётся от негодования и наделает кучу глупостей, если узнает, насколько плохими порой бывают его дни. Ему хватило пары сомнительных моментов — например, когда Молли разглядела синяк на его лице, скрытый толстым слоем консилера. Стоило очень большого труда убедить её, что он умудрился свалиться с пилона. Энджел не уверен в том, что она в итоге ему поверила. — Много уродов на работе? — с подозрением спрашивает Молли. — А, да всё как обычно, — отмахивается Энджел. Он взбегает по ступеням подъезда, увлекая Молли за собой. Она выпускает его руку, чтобы найти ключи в кармане своего полупальто, и воздух, коснувшийся ладони, кажется слишком холодным. — Пара пьяных придурков за ночь, — продолжает он. — У нас хорошая охрана, так что ничего страшного. Это правда — Кит и Майк, двое мордоворотов, прекрасно справляются со своими обязанности. А о том, что Валентино время от времени отправляет Энджела трахнуться с отдельными придурками, никому знать не нужно. В маленькой квартире Молли тепло и пахнет свежими фруктами; много пледов, картин и безделушек, висящих тут и там. Она всегда умела создавать уют из ничего, даже в те месяцы, когда они ютились в самых грязных углах Бруклина, уставшие и перепуганные. Они делят на двоих лазанью, поедая её прямо из алюминиевого контейнера, а после падают на кровать, полную мягких подушек, и включают глупую романтическую комедию на ноутбуке. Энджел гладит Молли по голове, пока та медленно задрёмывает у него на плече. — Ты скучаешь по дому? — вдруг бормочет она. Энджел хоронит вздох в глубинах своих лёгких. Утренний сон всплывает в голове: боль, страх и медь. Он не знает, что на это ответить. В нём много тоски по лазури морских волн, по улицам старого города и неотравленной части воспоминаний — их бабушка, мать, школьные друзья, предсказуемость жизни. Но есть вещи, навсегда разрушившие для него слово «дом», и их куда больше, чем он может переварить. Энджел знает, что Молли тоскует куда сильнее, чем он, и особенно тёмными ночами это уничтожает его сердце, потому что во всём этом, на самом деле, виноват только он. Из-за него они застряли; он — с Валентино, Молли — в чужой нелюбимой стране. — Иногда, — наконец скованно отвечает Энджел. К тому моменту Молли уже спит.

***

Энджел понимает, что у Валентино плохой день, едва успев переступить порог пентхауса. Вал мечется, наворачивая круги с телефоном у уха, ругаясь и перескакивая с испанского на английский. Все полчаса, пока это происходит, Энджел сидит на диване, поджав под себя ноги, и старается дышать как можно тише. Он не рискует уходить — неизвестно, не разозлит ли это Вала ещё больше. Ему нужно чуть больше информации о том, как себя вести. В последнее время Валентино всё более непредсказуем в своих парадоксах. — И передай этому cabron, чтобы он блядь держался ПОДАЛЬШЕ ОТ МОЕГО БИЗНЕСА! — орёт Вал и швыряет телефон через весь зал. Энджел на автомате пригибается. Телефон пролетает над его головой и ударяется о стену, рассыпаясь пластиком и стеклом. Валентино прислоняется спиной к панорамному окну и выдыхает с тихим рычанием. Его рубашка наполовину расстёгнута, шея вся в алых яростных пятнах, кулаки сжимаются и разжимаются. Он поднимает голову и смотрит на Энджела. — Налей мне выпить, детка. Энджел молча подскакивает с места. Выточенное годами чутьё подсказывает, что сейчас не время задавать вопросы. Если ему повезёт, Вал переберёт с алкоголем, закинется сверху слишком большим количеством кокаина и, невменяемый, впадёт в подобие летаргии прямо на диване. Испанские ругательства звучат за спиной Энджела, пока тот достаёт с сушилки рокс и наливает в него виски. Снова нервные шаги, туда и обратно. Боже, у них что, и правда проблемы, или Вал опять драматизирует? Он закупоривает бутылку и разворачивается со стаканом в руках, успевает сделать несколько шагов вперёд, а потом холодное стекло просто… выскальзывает. Энджел беспомощно смотрит на то, как стакан бьётся о пол и разлетается в осколки. Тёмная жидкость расплёскивается, собирается в лужу, и на секунду этот так похоже на алую медь, на звук, от которого закладывает уши. В грудной клетке — сплошной лёд, желудок сжимается, Энджел бросается на пол в бессмысленной попытке собрать осколки, но не успевает ничего сделать. Вал налетает на него ураганом, хватает за волосы и дёргает вверх, заставляя распрямиться. — Ты, блять, издеваешься? — рычит он, встряхивая Энджела; пальцы тянут пряди, кожа головы вспыхивает болью. — Прости, — начинает судорожно бормотать Энджел, — стакан, наверное, был немного мокрым, я… прости! Вал отталкивает его, и он больно ударяется поясницей о кухонный остров, но не успевает даже ойкнуть — прилетающая следом пощёчина хлёсткая и оглушающая. В голове звенит. — Тупой кусок дерьма, тебе ничего нельзя доверить! Проваливай! — Вал… — Я сказал проваливай! — голос Валентино становится на октаву выше. — Мне похуй, где ты будешь ночевать, вали к своей австралийской сучке или спи на улице! Энджел морщится, пробиваясь сквозь звон в ушах; щека горит, но, кажется, на этот раз кольца на руках Валентино не распороли кожу. Он знает, что извиняться дальше бессмысленно; даже если Энджел прямо сейчас упадёт на колени и широко раскроет рот, предлагая глубокий минет, это его не спасёт. Валентино уже в штопоре и единственное, что он может сделать для своей же безопасности, — убраться из пентхауса как можно скорее. Вжимая голову в плечи, он быстро проскальзывает мимо Валентино, хватает с консольного столика сумку, а с вешалки — шубу, и вылетает за дверь. Голова гудит, тело мелко дрожит от адреналина, пока Энджел судорожно жмёт на кнопку вызова лифта. — Давай, давай же, — цедит он сквозь зубы. Звон, сопровождающий открытие дверей, кажется настоящей благодатью. Издалека доносится грохот — Вал, судя по всему, ломает мебель. Забегая в лифт, Энджел думает о том, что легко отделался. Возможно, так глупо разбитый стакан был благом, чёрт знает, что пришло бы Валентино в голову дальше. Он никогда не страдал от недостатка воображения. На улице ветрено и шумно — поток машин в этой части Манхэттена, по ощущениям, не останавливается никогда. Энджел накидывает шубу на плечи, достаёт телефон и раздражённо бормочет: — Ещё один ёбаный день с Валом. К слову об австралийской сучке… Валентино и раньше выставлял его из дома среди ночи — особенно он любил делать это первое время, когда у Энджела не было достаточно надёжных знакомых в Нью-Йорке, — и обычно он ночует у Черри, но та ещё вчера укатила в национальный парк со своим парнем. Энджел всё равно набирает её номер, просто на всякий случай, но ожидаемо натыкается на автоответчик. Энджел вздыхает. Он мог бы оплатить номер в отеле, но то, что происходит с ним сейчас, является наказанием, и Вал, отследив транзакцию, даст ему знать о своём неудовольствии при первой же возможности. Всё это — давно знакомые песня и танец, а наличных, оставшихся с чаевых, в карманах не так много, и Энджел принимается листать список контактов. Он не может пойти к Молли — уже двенадцатый час, и нагрянуть к ней со словами «я решил, что нам нужна пижамная вечеринка» равнозначно «я не в порядке». Чувствуя, как горит щека, на которую пришёлся удар, Энджел добирается до имени Хаска. И почему нет? Он мнётся с полминуты, продолжая просматривать список контактов, а затем возвращается к имени Хаска и начинает идти в сторону «Жёлтой лошади», попутно набирая сообщение. Энджел: хэй, ты работаешь сегодня? я пошёл прогуляться и подумал зайти к тебе. Ответа нет довольно долго, и Энджел в бесцельном ожидании идёт дальше по улице. Ночь неприятно холодная, ветер забирается под короткую плиссированную юбку, и он думает о том, что, возможно, проще будет открыть Тиндер и насвайпать себе ночёвку. Миновав два квартала, Энджел, вновь достаёт телефон, но открыть приложение не успевает — прилетает входящее сообщение. Хаск: Нет, мы сегодня закрыты. Энджел вздыхает. Стоило подумать о том, что «Жёлтая лошадь» не работает по понедельникам. Значит Тиндер. Хаск: Что-то случилось? Энджел: нет, всё в порядке, я просто планирую хорошо провести время Хаск: Энджел. Энджел: что? Вместо ответа ему приходит входящий звонок. Энджел останавливается посреди тротуара, удивлённо уставившись в экран, и с опозданием принимает вызов. — Ты уверен, что всё в порядке? — спрашивает Хаск. Блять, его голос. Энджел точно когда-нибудь умрёт от этого бархатного звучания. Ему требуется несколько секунд для того, чтобы собраться с мыслями. — Абсолютно, — заверяет он, стараясь звучать как можно жизнерадостнее. — С чего ты вообще так разволновался? — Ты писал сегодня утром, что устал за неделю и планируешь лечь спать как можно раньше. Энджел едва не скрипит зубами. Он такое писал? Чёрт побери, ему стоит перестать забрасывать Хаска всяким бессмысленным дерьмом, которое вертится в его голове. — Да, ну, смена планов, смена обстоятельств, — Энджел взмахивает свободной рукой и вновь начинает идти по улице, на этот раз абсолютно бесцельно. — Эти обстоятельства случайно не Валентино зовут? Энджел морщится. Он настолько очевиден или дело в барменской проницательности? Специальные умения, все дела. — Возможно, — отвечает он после небольшой паузы. — Слушай, всё правда нормально. Просто дайте мне в руки Тиндер, и через десять минут у меня будет ночёвка. Я профессионал. — Можешь остаться у меня, если хочешь. Энджел едва не спотыкается. Его брови взмывают вверх, в животе сворачивается приятное предвкушение, но Хаск, будто сумев увидеть выражение его лица, поспешно добавляет: — Ничего такого. Просто крыша над головой. Энджел задумчиво мычит. Всё это немного неловко, но, если выбор стоит между благодарным трахом с незнакомцем и благодарным трахом с тем, кто так упрямо не выходит у него из головы… решение довольно очевидное. Помимо всех очевидных плюсов, его, скорее всего, ещё и отпустит. — Если я тебе не помешаю. — Я бы не стал предлагать, если бы ты мне мешал. Забрать тебя? Я не пил сегодня, могу сесть за руль. — Всё в порядке, я справлюсь. Просто пришли адрес. — Сейчас. Хаск вешает трубку. Энджел смотрит в экран, едва замечая собственную глупую улыбку, и ночь вдруг перестаёт быть такой уж холодной.

***

— Ну наконец-то мы встретились, — воркует Энджел, остановившись в прихожей, чтобы хорошенько почесать встретившего его кота между ушами. — Твой папа прислал мне около ста пятидесяти твоих фотографий, малыш, и как же ты хорош! Он слышит громкое фырканье и поднимает голову, улыбаясь Хаску. Тот стоит напротив него, прислонившись плечом к дверному косяку, тепло возвращается в живот Энджела. Он скользит взглядом по твёрдой линии подбородка Хаска, его смуглой коже, блеску проседи в тёмных волосах и крепким рукам, скрещенным на груди. Да, всё это определённо лучше случайного незнакомца из Тиндера. — Я одного не понимаю, — говорит Энджел, распрямляясь и сбрасывая с плеч шубу, — почему Кекс? — Ну, его окрас. Он похож на кекс с изюмом. Энджел скептически смотрит вниз, кот вьётся у его ног, довольно мурлыкая. — Но он чёрный в белое пятнышко. Не белый в чёрное. Это, типа, подгоревший кекс?.. — Это кекс наоборот. Лицо Хаска такое серьёзное, будто они разговаривают о квантовой физике, и Энджел невольно прыскает от смеха. — Одна из самых абсурдных вещей, что мне доводилось слышать. — Значит, тебе стоит поработать барменом. Поверь мне, ты услышишь и увидишь много чего куда более абсурдного, — Хаск отталкивается от дверного косяка и взмахивает рукой, приглашая Энджела следовать за собой. — Ты голоден? Холодильник пустой, но я могу сходить в магазин. — Нет, всё в порядке, — рассеянно отвечает Энджел. — Я ужинал. Он проходит в гостиную, совмещённую с маленькой кухней, оглядываясь по сторонам с живым интересом. Мебели мало, она выглядит старой, но опрятной и чистой; на стенах бежевые обои с геометрическим рисунком. Энджел огибает длинный диван, телевизор, стоящий напротив него, и подходит к угловому столику, на котором стоит виниловый проигрыватель. Молли бы пищала от восторга — она обожает такие вещи. — Чай? — спрашивает Хаск из-за барной стойки, отделяющей кухонную зону от гостиной. — Да, — рассеянно отвечает Энджел. — Было бы здорово. Он наклоняется, разглядывая фотографию в рамке, стоящую рядом с проигрывателем. Она чуть отвёрнута от комнаты, и он берётся за уголок деревянной рамы, разворачивая снимок к себе. На нём Хаск обнимает какую-то девушку на фоне Гудзона. В тёмных волосах ещё нет седины, а на лице — мелких морщинок. Он выглядит… счастливым. — У тебя есть сестра? — с любопытством спрашивает Энджел. Хаск выглядывает из-за стойки с чайником в руках. Энджел указывает пальцем на фотографию, и что-то в лице Хаска неуловимо меняется. — Нет, — говорит он. — Это моя жена. — О, — выдыхает Энджел. Тепло в животе сменяется ледяным комом. И зачем тогда… — Не знал, что ты женат, — скованно добавляет он. — Я не женат. Она умерла. Сказав это, Хаск скрывается за стойкой; хлопают дверцы ящиков. Энджел зажмуривается. Вал прав. Он непроходимо тупой. На пальце у Хаска нет кольца, так что стоило догадаться — или вообще не задавать подобных вопросов, едва успев зайти в чужой дом. — Извини, — сдавленно произносит Энджел. Тихое бурление воды в чайнике. — Всё в порядке. Это было много лет назад. Ты идёшь? Энджел кивает, поворачивает фотографию так, как она стояла до этого, и проскальзывает за стойку. Хаск роется в подвесных ящиках, и Энджел, сев за стол у окна, отворачивается, чтобы взглянуть на тёмную улицу. Дом Хаска далеко от того района, в котором жили Энджел и Молли сразу после того, как приехали, и это радует — неприятных воспоминаний в десять раз больше, чем хороших. — Расскажешь что случилось? — спрашивает Хаск, поставив кружки на стол. Энджел притягивает к себе одну из них, с наслаждением прижимая замёрзшие пальцы к тёплой керамике. Из кружки поднимается пар; он пахнет бергамотом и чем-то едва уловимо фруктовым. — Просто Вал, — Энджел пожимает плечами. — Я предпочитаю не быть дома, когда он злится из-за какого-нибудь дерьма. Это правда лишь отчасти — захоти Валентино, чтобы он остался, и у него бы не было выбора. Хаску об этом знать необязательно. Он и так уже видел больше, чем следовало. Хаск отпивает из своей чашки, внимательно смотрит на Энджела тёмными глазами, а затем мягко интересуется: — У тебя ничего не болит? Он снова тебя ударил? Блять. Энджел сам не знает, что чувствует по этому поводу, приятна ли ему неожиданная забота или он ощущает лишь пугающую уязвимость. Может быть, всё и сразу. Он ёрзает на стуле. — Нет, я в порядке. — Хорошо. Они пьют чай в молчании, но оно не кажется напряжённым, скорее полным усталости длинного дня. Кекс запрыгивает Энджелу на колени и разражается громким урчанием, вибрируя всем своим нескладным телом. Энджел чешет его между ушами, рассеянно думая о завтрашнем дне — ему нужно будет зайти в пентхаус перед тем, как отправляться в клуб, и пустит ли его Валентино? Обычно его ярость истлевала за ночь, но в последнее время он был особенно нервным. Хотя Энджел в любом случае может успеть увернуться и сбежать, так что… Он широко зевает, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Уголок губ Хаска изгибается в улыбке. — Хочешь спать? — Да, — честно отвечает Энджел. Он правда очень устал. Хаск кивает, отодвигает в сторону опустевшую кружку и поднимается со своего места. — Пойдём. Энджел несколько раз моргает, возвращаясь в реальность. Хаск огибает барную стойку, и ему остаётся только бережно снять с колен Кекса (тот издаёт трель, лишь отдалённо напоминающую мяуканье) и отправиться следом за ним. В темноте коридора кончики пальцев начинает покалывать от предвкушения. Возможно, стоит всё-таки поблагодарить Валентино — он ненароком предоставил Энджелу сокращённый путь в постель к одному бармену с самым сексуальным голосом в Нью-Йорке. Если бы Энджел сильно захотел, он бы в любом случае оказался там — как правило ему не отказывают, — но теперь от него даже ничего не требуется. Хаск открывает дверь в спальню, включает лампу на прикроватной тумбочке, оставляя комнату в приятном тёплом полумраке, и принимается рыться в платяном шкафу. Немного странно, но ладно — Энджел привык к странностям. Он молча стягивает футболку через голову, бросает её на пол и расстёгивает молнию на юбке. Хаск, держа в руках плед, оборачивается на тихий звук, и его глаза расширяются. — Что ты делаешь? Энджел замирает. Наполовину расстёгнутая юбка сползает ниже по его бёдрам, открывая полоску хлопкового нижнего белья. Он бы надел что-нибудь поприличнее, но кто же мог знать. — Чёрт, извини, — искренне отвечает он. — Ты хотел сам меня раздеть? — Я не… — Хаск выглядит так, словно в английском языке резко закончились слова. — Господи боже, я не собирался тебя раздевать! — Тогда в чём проблема? — Энджел!.. Хаск закрывает глаза и щиплет себя за переносицу. Энджел хмурится, скрещивая руки на груди. Он что, всё испортил? Как он мог всё испортить? — Ты вообще не должен раздеваться, — говорит Хаск, открывая глаза. — То есть ты можешь, конечно, но не передо мной. Я же говорил, что не имею в виду ничего такого. Тебе нужно было где-то переночевать. — Ты не хочешь меня трахнуть? Энджел почти возмущён. Честно говоря, это больно бьёт по самооценке, потому что, как правило, его хотят даже те, кого дома ждут жёны. Он чертовски универсален, считайте это одним из его природных талантов. И Хаск сам предложил ему приехать. Сам. Что за дерьмо? — Что, я недостаточно хорош для тебя? — скрестив руки на груди, мрачно спрашивает Энджел. — Не могу поверить, что мне приходится это объяснять, — сварливо отвечает Хаск. — Тебе не нужно заниматься со мной сексом для того, чтобы переночевать здесь, Энджел. Раздражение сменяется на недоумение. Энджел хмурится, пока Хаск смотрит на него с практически печальным выражением лица. — Но я же должен тебя отблагодарить, — медленно произносит Энджел. — Или ты хочешь, чтобы я заплатил? Вал следит за моими счетами и будет в бешенстве, но у меня осталось немного наличных в пентхаусе, так что когда я вернусь… — Простого «спасибо» будет достаточно. Или, не знаю, можешь принести мне эти свои канноли в следующий раз, если очень хочешь. У Энджела в мозгу происходит короткое замыкание. Он практически видит искры, пролетающие между извилинами, от мысли к мысли. Хаск закрывает дверцу шкафа, перехватывает плед поудобнее и проходит мимо Энджела к выходу из комнаты. — Ложись здесь, — говорит он, остановившись в дверях. — Бельё чистое. — А ты?.. — Прекрасно чувствую себя на диване. Спокойной ночи, Энджел. Он уходит, плотно закрыв за собой дверь. Ещё с минуту Энджел стоит, тупо глядя в пространство перед собой. — Что за поебень, — бормочет он, сбрасывая юбку на пол. Хаск ещё более непонятный, чем он предполагал изначально. Ну или на двести процентов натурал — такой, какого ещё не видела планета. Энджел забирается под одеяло, тяжёлое и тёплое, не понимая, что должен чувствовать. Лёгкая тоска разочарования мешается с удивлением и, несмотря на сонливость, он проводит добрых полчаса, пытаясь переварить только что произошедшее. В конце концов он закрывает глаза и утыкается носом в подушку. Та пахнет стиральным порошком и, совсем немного, солодом.