И мы среди руин

Хаск не помнит, когда в последний раз просыпался с осознанием, что в его квартире есть кто-то ещё. Это чувство настолько позабыто, что кажется почти новым; ходить как можно тише, собираться в магазин за продуктами, стараться не греметь посудой на кухне. Он заваривает кофе и принимается готовить омлет на две порции — вновь новое (покрывшееся паутиной воспоминание о старом). Энджел спит, а Хаск не может выкинуть его из головы ни на секунду. То, что произошло вчера, было чертовски печальным — этот растерянный взгляд разноцветных глаз, ожидание того, что банальное проявление человечности должно быть оплачено. Хаск был расстроен, а после, ворочаясь на диване, почувствовал себя отвратительно, потому что, какой печальной ни была бы вся эта ситуация, его предательский разум цеплялся за образы. За изящную линию ключиц, чуть покатые плечи, бледную кожу, полоску нижнего белья над поясом юбки… он не должен был видеть это. Он не должен был чувствовать это, потому что Энджел разделся не для него. Он разделся, желая заплатить. — А я думал, у тебя пустой холодильник. Хаск вздрагивает и оборачивается. Энджел стоит посреди гостиной с кривоватой улыбкой на лице. К большому ужасу Хаска, на нём только юбка — спасибо, что застёгнутая — и белые носки. Отлично. Замечательно. Хаску ведь не хватало образов для… размышлений. Хорошо, что он умеет сохранять бесстрастное выражение лица. Зависимость от азартных игр в своё время отняла у него всё, но эту способность оставила в качестве издевательского подарка. — Я сходил в магазин. Улыбка на лице Энджела становится шире. Он кажется почти растерянным на мгновение, а затем огибает стойку и подходит к плите, чтобы заглянуть в сковороду через плечо Хаска. — Пахнет изумительно. — Парень, ты просто голоден, — посмеивается Хаск. — Может быть, — Энджел зевает, широко и абсолютно очаровательно. — Мне нужно освежиться. — Я положил чистые полотенца возле раковины. — Ну разве ты не прелесть, — мурлыкает Энджел, и Хаск громко фыркает, отворачиваясь. Энджел тихо посмеивается над ним и уходит, небрежно бросив на стол телефон в розовом чехле. Хаск так и не узнал, почему Энджел пользуется двумя, но, учитывая обрывки информации, которыми он располагает, у него есть подозрение, что дело в Валентино. Блять, как же этот тупой ублюдок его бесит. Хаск выключает конфорку, оставляя пышный омлет доходить под крышкой, и садится за стол с чашкой кофе в руках. Он пьёт его, привычно не обращая внимания на горечь, и пытается осознать, что, собственно, происходит. С тех пор как умерла Дороти, его сердце превратилось в грёбаный камень. Были люди, с которыми он занимался сексом — единицы, несмотря на то что прошло почти десять лет, — но никто и никогда не застревал у него в голове. Энджел — что-то гипнотическое с первой секунды, с того момента, как Хаск увидел его на сцене. Он чувствует себя ужасно неповоротливым, не зная, что делать; все эти сообщения, улыбки и забавный итальянский акцент. Энджел флиртует с ним, это очевидно, но Хаск уверен, что он общается так со всеми мужчинами, что это часть его самого, то ли естественная, то ли деформированная работой. Так что флирт ничего не значит, но Хаск всё равно спотыкается о него, чувствуя себя глупым и не зная, что на это ответить. Он даже не понимает, зачем Энджелу вообще понадобился его номер с самого начала. Телефон Энджела, так и лежащий на столе, вибрирует, и Хаск старательно не смотрит на него — это чужое личное пространство. Но уведомления приходят снова и снова и снова, без секунды передышки, и он всё-таки бросает косой взгляд вниз, успевая разглядеть обрывки пуш-уведомлений на заблокированном экране. Вал: Мне очень жаль Вал: Ты знаешь, что бывает, когд… Вал: Я серьёзно, тебе прос… Вал: Детка Вал: Энджи Вал: Не игнорируй меня Вал: НЕ ИГНОРИРУЙ МЕНЯ Вал: Прости. Прости, я снова… Хаск стискивает зубы так сильно, что становится почти больно, и поспешно переворачивает телефон экраном вниз. Это не его дело. Вся эта штука между Энджелом и его боссом, сутенёром, парнем, кто, чёрт побери, тут вообще разберётся. Он хочет спросить, нужна ли Энджелу помощь, но раз за разом останавливает себя. Не стоит в это лезть. Его ни о чём не просили. Телефон снова начинает вибрировать. Хаск едва сдерживает порыв выкинуть его в окно. Когда Энджел появляется вновь, полностью одетый к большому облегчению Хаска, поток уведомлений как раз прекращается. Энджел плюхается на стул, а Хаск поднимается, чтобы разложить омлет по тарелкам и заварить ещё одну кружку кофе. Энджел издаёт довольный звук, попробовав омлет. — Не помню, когда в последний раз нормально завтракал, — делится он, взмахивая вилкой. — Спасибо, это чудесно. — Я тоже, — признаётся Хаск, отламывая кусочек от своей порции. — Обычно я доедаю вчерашнюю еду из доставки. Энджел смеётся, этот чёртов переливистый звук, мелодией оседающий в ушах Хаска; ещё одна слабость, оставляющая его в полной растерянности. — Обычно я выкуриваю три сигареты, — весело делится Энджел. — Не люблю готовить себе, а Вал… Помяни дьявола, думает Хаск, когда телефон подрывается новой серией уведомлений, перебивая Энджела. Тот хмурится и берёт его в левую руку. Его лицо становится всё более мрачным по мере чтения сообщений. — Да пошёл ты на хуй, — едва слышно бормочет он, бросая телефон на стол. Энджел возвращается к еде. Хаск отпивает кофе, пытаясь сдержать себя. — Знаешь, — говорит он, — если тебе нужно с кем-то поговорить… Сдержал. Не сунул нос в чужие дела. Молодец, Хаск, одиннадцать баллов из десяти. Энджел качает головой, на его лицо возвращается улыбка, но теперь она лишена прежнего искреннего блеска. В ней усталость, нервозность и желание закрыться. — Всё в порядке, это просто Вал, — говорит он с лёгкостью и отправляет в рот кусочек омлета. Прожевав, он добавляет: — Становится истеричной сучкой, если ему не ответить сразу. Не обращай внимания. У Хаска появляется отчётливое ощущение, что ему показывают экранизацию учебного пособия по абьюзу, но он не собирается настаивать или, упаси господь, учить Энджела жизни. Энджелу не нужна его помощь. Он взрослый человек, способный решить свои проблемы самостоятельно. Верно? Хаск заставляет себя вернуться к еде. Босой ноги касается мягкая шерсть, раздаётся громкое урчание — подошедший Кекс трётся о него, а затем мягко забирается к нему на колени, пытаясь подобраться поближе к тарелке с едой. Хаск легонько щёлкает кота по носу, получая в ответ недовольную трель. — Так тебе нравятся только женщины? Типа, на тысячу процентов? От неожиданности Хаск едва не давится кофе. Откашлявшись, он ставит кружку на стол. Энджел наблюдает за ним с невинным видом. — Что? К чему этот вопрос? — Просто ответь. Кекс вновь лезет в тарелку, пользуясь растерянностью хозяина. Хаск отодвигает кошачью мордочку ладонью. — Нет, — говорит он. — Мне нравятся все. В наше время это стали называть пансексуальностью. — Ага, — задумчиво тянет Энджел. — Так к чему этот вопрос? — Просто думал о том, что произошло вчера. Энджел пожимает плечами и возвращается к еде. Он всё это время думал, что Хаск отказал ему просто потому что не захотел его? Чёрт, Хаску казалось, что он выразился достаточно ясно. — Энджел, — осторожно начинает он, — я не стал заниматься с тобой сексом, потому что ты не должен платить мне за ночлег. Это то, как ведут себя нормальные люди, а не ублюдки, ладно? — Да, да, я уже понял, — отмахивается Энджел. — Просто… делаю заметки. Он выглядит задумчивым, и Хаск надеется, что его мысли складываются в адекватные выводы. Телефон на столе вновь начинает вибрировать. Может быть, окно — это всё-таки опция. Энджел отодвигает телефон кончиками пальцев, словно дополнительная дистанция заставит Валентино заткнуться, и отпивает немного кофе. Его лицо тут же кривится. — Господи боже блять, — сдавленно говорит он, заглядывая в кружку с таким видом, словно рассчитывает увидеть в ней что-то жуткое, — ну и дерьмо! Хаск хохочет, напряжение покидает его плечи. — Ага, я знаю.

***

Хаск: Ты не передумал насчёт обеда? Энджел: нет! я с удовольствием Энджел: я ещё репетирую, но скоро закончу, приходи в клуб, если хочешь Хаск: Разве меня не должны там пристрелить? Энджел: ха Энджел: ну, он бы так и сделал, но я тут один, так что можешь зайти за мной Энджел: или просто скинь адрес, я подойду через полчаса? что-то вроде того Хаск: Зайду. Хаск убирает телефон в карман и отходит от автобусной остановки, направляясь в сторону «Небес». Он старается не думать о том, что делает — и зачем. Прошло четыре дня с тех пор, как Энджел переночевал у него, и этим утром Хаск проснулся с отчётливым ощущением, что… соскучился по нему. Это странно. Это почти страшно. Позабытое чувство, оставляющее его едва ли не обнажённым. Хаск провёл большую часть утра, убеждая себя остановиться, но в итоге всё равно предложил Энджелу пообедать вместе перед работой — как выяснилось, они начинали примерно в одно время. Миновав несколько кварталов, разделяющих «Небеса» и «Жёлтую лошадь», Хаск толкает дверь клуба и та легко поддаётся, пропуская его в тёмный коридор. Внутри действительно никого, только музыка отдалённо доносится из основного зала. Хаск направляется в него, следуя за мелодией. Нет ни неона, ни басов, ни причудливого смешения запахов алкоголя и духов. Плавная, ритмичная музыка здесь звучит громче, отражаясь от стен, и Хаск останавливается на середине пути, сохраняя себя в тени. Единственный источник света — яркая подсветка над центральной сценой, где танцует Энджел. На нём нет ни платья, ни каблуков, ни макияжа, только облегающие спортивные шорты и высокие белые носки. Хаск не уверен, что этот образ менее разрушителен. То, как двигается Энджел, совсем не похоже на танец, за которым Хаск наблюдал в прошлый раз. Энджел такой же плавный, естественный, но во всём его теле нет ни приторной эротики, ни обнажённости. Он отталкивается от пола и ловко переворачивается вниз головой, разводя ноги в шпагате и сводя их обратно в идеальной ритмичности музыки. Его тело обвивается вокруг шеста, он забирается выше, выше и выше, вынуждая Хаска задирать голову. Остановившись, Энджел сгибает правую ногу в колене, обхватывая ею шест, и прогибается в пояснице, повисая вниз головой, руки изящно движутся в воздухе. Кажется, он замечает Хаска только теперь — на его лице расцветает улыбка. Если бы Хаска попросили изобразить слово «сексуальность», он бы без раздумий предложил эту картинку. Он не хочет пялиться, но всё равно делает это, загипнотизированный совпадающими ритмами музыки и тела. Энджел перехватывает шест руками, вновь головокружительно переворачиваясь, и Хаску внезапно становится нечем дышать. Он дёргает молнию на куртке, высвобождая шею, но это мало помогает. Если до этого у него ещё были какие-то сомнения, то теперь он уверен целиком и полностью: Энджел Даст — грёбаное божество в человеческом обличии. Хаск не осознаёт, сколько времени проводит так, не шевелясь и едва дыша, наблюдая за тем, как сильное тело Энджела поднимается и опускается, кружится и выгибается; только затихание музыки возвращает его обратно в сознание. В наступившей тишине Энджел опускается вниз и ловко спрыгивает на сцену. — Язык проглотил? — весело интересуется он, наклоняясь, чтобы взять спортивную бутылочку, стоящую на краю сцены. Хаску стоит больших трудов не издать в ответ набор бессвязных звуков. Энджел тяжело дышит, благословенное покачивание грудной клетки, ярко вычерченной в белой подсветке. Хаск прочищает горло. — Не хотел тебя отвлекать. Новая программа? — Нет, с программой я уже закончил. Это… для себя. Просто баловство. Энджел отпивает из бутылки, издавая протяжный звук удовольствия, который отдаётся в позвоночнике Хаска. Он запоминает это вибрирующее звучание, бережно упаковывает его, чтобы, возможно — просто возможно! — вспомнить о нём в одиночестве. Блять, что вообще происходит. — Баловство? — переспрашивает Хаск, проходя вперёд, ближе к кругу света. — Энджел, я боюсь представить, что будет, если отдать тебя профессиональному хореографу. Ты превратишься в машину для убийств. Энджел закрывает крышку бутылки и смеётся; его щёки алые, то ли от танца, то ли от слов Хаска. — Детка, я уже машина для убийств, — мурлыкает он. — Подождёшь ещё пять минут? Мне надо принять душ. Хаск кивает. Энджел подмигивает ему и уходит в сторону коридора, ведущего к гримёркам, бёдра легко покачиваются при ходьбе. Хаск провожает его взглядом до тех пор, пока он не скрывается за поворотом, а затем стонет и с силой щиплет себя за переносицу. Машина для убийств. Вот уж точно.

***

— …И он говорит мне: «да я сниму шлюху вроде тебя в ближайшем переулке, где тебе и место», а я беру стакан из-под виски и заряжаю донышком ему прямо между глаз. Это был такой хороший удар, что Вал даже не стал на меня орать. Энджел посмеивается, подцепляя вилкой кусочек сладкого перца. Они сидят за угловым столиком в небольшом кафе. Здесь уютно и тихо — Хаск обычно довольствуется фастфудом из забегаловки неподалёку от «Жёлтой лошади», но приводить туда Энджела казалось вопиюще неправильным. — Почему ты вообще работаешь в «Небесах»? — спрашивает Хаск, и это вопрос, который на самом деле интересует его уже очень давно. — А почему нет? — Энджел хмурится, вилка останавливается на полпути ко рту. — Не знаю, просто… разве колледж не должен предоставить тебе работу? — О-о-о, так ты о моей визе, — Энджел кривится, и Хаск тут же жалеет, что задал этот вопрос. — Колледж может предоставить её, но не обязан. Давай, подай на меня в суд. Хаск качает головой. Блинчики на его тарелке давно остыли, но большую часть обеда он занимается тем, что смотрит на Энджела. Потому что не смотреть трудно. — Я не об этом, парень. Просто подумал о том, что всё это не очень-то безопасно. Энджел немного расслабляется. Он всё-таки отправляет в рот дольку запечённого перца и, прожевав, отвечает: — У нас хорошая охрана. И я могу постоять за себя, если ты не заметил. — Заметил. — Я имею в виду, — продолжает Энджел, размахивая вилкой; у Хаска уже сложилось отчётливое впечатление, что он всё время находится в движении, — в «Небесах» хорошо платят. В Беркли — не очень. Я всегда работал где-то ещё с тех пор, как мы приехали. Официантом, в вебкаме… — В вебкаме? — Ага. Это довольно весело, кстати. Иногда я просто засовывал в себя какую-нибудь вибрирующую игрушку и читал, пока придурки кидали мне донаты. Хаск смотрит на свои блинчики, чувствуя, как стремительно улетучивается аппетит. Рано или поздно Энджел всё-таки убьёт его. Спасибо большое, будто бы ему было недостаточно образов, из-за которых он чувствует себя виноватым. — Вал меня так и нашёл, — как ни в чём не бывало продолжает Энджел. — Когда ты вообще успеваешь учиться? — спрашивает Хаск, старательно уводя тему подальше от вебкама. Серьёзно, с него на сегодня хватит. Он надеется, что бесстрастная маска на его лице не треснула, хотя почти уверен, что не смог удержать её в клубе, когда Энджел перевернулся на шесте и улыбнулся ему. Энджел вдруг трёт шею в нехарактерном для него неловком движении. — Ну, я человек многих талантов, — неопределённо отвечает он и тут же добавляет: — А ты? Не говори мне, что проработал в баре всю жизнь. — На самом деле, примерно так всё и есть. — Серьёзно? Хаск кивает, откидываясь на спинку стула. За их спинами начинает громко работать кофемашина. Дождавшись, пока она стихнет, он поясняет: — Я закончил муниципальный колледж, ничего особенного, а потом решил отучиться на бармена. Мне это нравится, на самом деле. Я много где работал до «Лошади». Был небольшой перерыв, когда Дороти открыла свой магазин. Она изготавливала изделия из глины, и я помогал ей вести дела. Потом она умерла, и я вернулся к тому, с чего начал. Это второй раз за неделю, когда Хаск говорит о Дороти, и он чувствует себя странно, будто бы вытаскивает что-то очень личное, хранимое в самых дальних уголках души; то, что не достают на свет слишком часто, чтобы не чувствовать боль. Он всё ещё скучает, иногда невыносимо сильно. Хаск не думает, что подобные раны вообще могут зажить до конца, зарубцеваться, превратиться в едва различимые шрамы. Нет, эта дыра в груди вечна, и ты либо учишься жить с ней, либо уходишь следом. Хаск много раз был близок к тому, чтобы уйти. Он так виноват перед ней. Он… виноват во всём. В ту ночь ему в руку шли исключительно плохие карты, и он злился, не зная, что самая ужасная из них уже разыграна. — Мне жаль, — повторяет Энджел, и Хаск качает головой. — Всё в порядке. Как я уже говорил, это было давно. Так что, да, можешь считать, что я провёл за барной стойкой огромную часть своей жизни. Если не считать того времени в колледже, когда я притворялся уличным музыкантом. Энджел смотрит на него широко раскрытыми глазами и наклоняется вперёд. — Ты умеешь играть? На чём? — Саксофон. — О-о-о, ты обязан сыграть мне. — В моём доме не найдётся даже захудалой губной гармошки, так что можешь расслабиться. — Я, блять, найду тебе саксофон, Хаски. — Нет, ты не… — Хаск запинается, удивлённо уставившись на Энджела. — Хаски? Я тебе что, собака? Энджел смотрит на Хаска с лукавым блеском в разноцветных глазах. Правый, в солнечном свете, пробирающемся внутрь кафе через чистые панорамные окна, кажется почти прозрачно-голубым. — Нет, ты скорее старый угрюмый кот, но я должен был придумать что-нибудь милое. — Да пошёл ты, — бормочет Хаск, отворачиваясь в попытке спрятать улыбку. — Уточни, куда именно, и, скорее всего, я схожу туда с удовольствием. Длинная нога Энджела касается лодыжки Хаска под столом и тот на пару секунд перестаёт дышать. Сегодня очень тяжёлый день.

***

— Ты выглядишь расстроенным, — заявляет Черри. Энджел хмурится, поворачивая к ней голову. Он лежит на кровати в её комнате, пока она, сидя на полу, красит ему ногти лаком цвета малиновой розы. Её собственные уже блестят неоново зелёным — плод стараний Энджела. До этого момента они отлично проводили время — выкурили по косяку, посмотрели подряд три серии «Слепой любви» и опустошили половину холодильника. Энджел не хочет портить витающее в воздухе беззаботное настроение, но он знает, что отделаться от Черри парой шуток невозможно. — Молли заболела. Рука Черри замирает, лак медленно стекает к краю кисточки. — Сильно? — Нет, обычная простуда, ничего такого. Просто я… Энджел замолкает, кусая губы. Его взгляд бессмысленно скользит по углам комнаты Черри. Вечный творческий хаос, яркие плакаты на стенах, стол, заставленный пробирками, сомнительными реагентами, растворами и индикаторами. Чуть дальше с недавних пор появился ещё один, принадлежащий Пену, — тот завален гайками, металлом, проволочными катушками и сразу несколькими паяльниками разных размеров. Чёрт, Энджел общается с задротами. — Я всегда переживаю, когда она плохо себя чувствует, ты же знаешь, — заканчивает Энджел. Нет ничего нормальнее небольшой простуды поздней осенью, когда дующие с Гудзона ветра разгоняются, кристаллизуясь льдом во влажном воздухе. И с Молли всё будет в порядке, но Энджел всё равно боится, всегда боится, ведь что им делать, если случится что-то серьёзное, что им делать, если её депортируют, если… Он чувствует, как начинает задыхаться. Ладонь Черри вдруг сжимает его руку, сухая тёплая кожа возвращает Энджела в реальность. — Извини, — бормочет он, оборачиваясь к подруге. — Я не хотел портить вечер. — Ты ничего не испортил, тупица. Если тебя что-то волнует, ты можешь говорить об этом, сколько раз я должна повторять? Она ворчит, перехватывая его запястье, и возвращается к своему занятию. Лак ложится на ноготь приятной прохладой. Черри сдувает с лица прядь клубнично-рыжих волос. — Я просто… каждый раз… — Энджел взмахивает свободной рукой в воздухе, пытаясь найти слова. — Это заставляет меня думать. Думать о том, как бы всё могло быть. Она не хочет жить здесь, Черри. Ей было хорошо в Италии, и она бы всё ещё жила в родной стране, не сделай я… ты понимаешь. — Да-а, конечно, я понимаю, — отвечает Черри, не поднимая головы. — У тебя ведь был выбор. — Технически был. Черри в последний раз проводит кисточкой по ногтю и выпускает запястье Энджела. Потянувшись, она ставит баночку с лаком на стол; её взгляд становится суровым. — Какой, нахрен, выбор? Позволить ему покалечить её? — Делать всё правильно с самого начала! — И под «правильно» ты подразумеваешь?.. Энджел стонет и закрывает лицо ладонью. Он устал от этих размышлений. Годы вокруг одного и того же. Ни намёка на выход, ни просвета на горизонте. Он просто живёт, выживает, изо всех сил старается сделать жизнь Молли лучше, но на самом деле ощущает себя так, словно пытается добежать до цели, используя бесконечную беговую дорожку. Бег есть, но нет яркой ленты, натянутой над полосой финиша. И не может быть. Матрас рядом с ним прогибается. — Энджи, — Черри толкает его в плечо, — ты не виноват. А с Молли всё будет в порядке. Тебе нужно отвлечься. Хочешь, сходим куда-нибудь? Или стащи у Вала наркотики. Должна же быть польза от этого мудака! Энджел задумчиво мычит, но затем качает головой. Всё это, безусловно, очень привлекательно, и с теми объёмами, что потребляет в последнее время Валентино, он даже не заметит пропажи пары унций, но Энджел перестал так делать. Было приятно парить в облаках, не думая ни о чём, наслаждаясь даже тем, как воздух попадает в лёгкие и выходит из них, но Энджел слишком легко входил в штопор. День кайфа тянул за собой следующий, и вот он уже ничего не помнит, а Молли расстроена. Если бы не она, он бы, наверное, уже давно оказался на самом дне, не жалея ни о чём. — Ладно, — тянет Черри, падая в кровать рядом с ним. — Тогда иди и трахни бармена. Энджел отводит ладонь от лица и издаёт смешок. — Я пытаюсь. — Уже ноябрь, сучка. Ты плохо пытаешься. — Это не так-то просто! — Энджел почти возмущён; он поворачивает голову, чтобы недовольно взглянуть на Черри. — Я стараюсь. Я флиртую без остановки. Я станцевал ему. Я буквально был в его в постели! — Без него самого. Энджел толкает Черри локтем в бок. Та издаёт возмущённый звук, тут же заряжая ему коленкой в отместку. Он перехватывает её ногу одной рукой, вторую старательно отводя в сторону, чтобы не смазать ещё сырой лак. — Захлопнись, — говорит Энджел, предостерегающе сжимая тонкую лодыжку подруги. — И не подумаю, — заявляет Черри, а затем скатывается с кровати. Энджел разжимает пальцы, и она поднимается на ноги, смахивая с драных джинсов невидимые крошки. — Я буду издеваться над тобой до тех пор, пока ты этого не сделаешь, — заявляет Черри, распрямляясь с довольной улыбкой. — Пойду принесу ещё чипсов. Включай следующую серию. Она выходит из комнаты, а Энджел тянется за ноутбуком, оставленным в изножье кровати. Проводя по тачпаду, чтобы вывести следующую серию «Слепой любви» на полный экран, он вспоминает взгляд Хаска в клубе, в тот момент, когда Энджел перевернулся вниз головой и встретился с ним глазами. У этого парня могло быть бесстрастное лицо, но, чёрт побери, взгляд его выдавал. И только слепоглухонемой мог не заметить напряжения, что звенело между ними натянутой струной. Нужно что-то с этим сделать. Энджел переворачивается на живот, хватает телефон и решительно набирает сообщения. Энджел: в какой день ты будешь дома на следующей неделе? Энджел: я так и не принёс тебе канноли Энджел: пора это исправить