И мы среди руин

— А, так это канноли. Те сладкие трубочки. — Те сладкие трубочки? — Энджел едва не задыхается от возмущения. — Как ты смеешь, такое неуважение! Хаск смеётся, вертя открытую картонную коробочку с канноли в руках. — Извини, — миролюбиво говорит он. — Я плох в названиях. — Я так и думал, невозможно жить в Нью-Йорке и не знать, что такое канноли, — бормочет Энджел, бросая на кухонный стол пачку риса. — Мы завезли их вам, неблагодарные задницы, ещё в прошлом веке. Поставив коробочку на подоконник, Хаск наклоняется к одному из пакетов, оставленных на полу — как и тот, с которым возится Энджел, он набит продуктами из ближайшего супермаркета. — Так к чему это всё? Мне казалось, речь шла только о канноли. Боже, сколько баклажанов… — Баклажаны — это основа, — Энджел поучительно указывает на Хаска пальцем. — Сицилийский вечер, детка. Паста алла норма, потому что я за классику, и аранчини. Это… неожиданно. Прочитав прошлым вечером сообщение, Хаск искренне полагал, что дело ограничится канноли, но, судя по забитым доверху пакетам с продуктами и воинственному виду Энджела, он ошибся. Хаск не может вспомнить, когда в последний раз кто-то готовил для него. Наверное, это была ещё Дороти? Хотя кухней в основном заведовал он. Дороти ненавидела готовку всей душой и, честно говоря, была в ней откровенно плоха, в отличие от Хаска. Сердце щемит, болезненно, тоскливо и приятно одновременно. Горькая смесь. — Так ты с Сицилии? — спрашивает Хаск, выкладывая на стол упаковку помидоров. — Ага. Палермо. — Ты никогда не говорил об этом. Энджел пожимает плечами. — Не приходилось к слову. Он выглядит потрясающе — укороченная футболка с космическим принтом, открывающая низ живота с отчётливыми линиями косых мышц, чёрные узкие джинсы, фиолетовая подводка вокруг век и выверенный беспорядок на голове. Хаск старается не пялиться. Получается плохо. — Так у нас сицилийский вечер или винный вечер? — интересуется он, доставая из пакета две бутылки вина; стекло дружелюбно звенит. — Сицилийский вечер не может существовать без вина. Хаск посмеивается и качает головой, бегло рассматривая этикетки. Неро д’Авола и Фраппато. Энджел и правда решил зайти с классики, что, впрочем, логично. — Чем тебе помочь? — спрашивает Хаск, оставляя бутылки на столе. — Достань бокалы, открой бутылку, включи какую-нибудь музыку, а потом можешь усадить свою задницу на стул и наслаждаться жизнью. — Понял. Хаск отходит к одному из подвесных шкафчиков и, открыв его, начинает звенеть посудой. У него определённо были винные бокалы, как маленькая открытка из прошлой жизни. Ему самому чаще пригождались обычные кружки, а в плохие дни — горлышко бутылки. У него определённо были проблемы, но он предпочитал думать, что вывел свой алкоголизм в тихую и высокофункциональную стадию. Не та чёрная яма, в которой Хаск оказался после смерти Дороти; только согревающий виски на работе и, может быть, пара банок пива дома. У него никогда не было повода прекратить пить окончательно. Алкоголь… утешал. Он открывает Неро д’Авола, ставит полный бокал перед Энджелом, который уже вовсю моет овощи в раковине, и отходит в гостиную, к виниловому проигрывателю. Порывшись в пластинках, ровной стопкой лежащих под столиком, Хаск выбирает сборник лучших композиций Майлса Дэвиса. Игла ложится на пластинку с характерным тихим щелчком и квартира наполняется мягким переливом джаза. Вернувшись, Хаск наливает себе вина и послушно усаживается за стол. На кухне уже вовсю кипит работа. Появившийся из ниоткуда Кекс топчется у ног Энджела, явно ожидая, когда тот уронит на пол что-нибудь съедобное. — Значит, Сицилия, — говорит Хаск, наблюдая за Энджелом, который ставит две кастрюли с водой на плиту. — Не скучаешь по дому? — Иногда, — коротко отвечает тот, — Но мне нравится здесь. — А твои родители? Плечи Энджела напрягаются. Они никогда не говорили о его семье. На самом деле, они в принципе мало разговаривают о личном — их общение крутится вокруг того, что происходит с ними сейчас, лёгкие, бытовые и забавные вещи. Энджел никогда не инициировал подобные разговоры, а Хаск не спешил его к ним подталкивать. У него самого достаточно уродливых скелетов в шкафу. — Мама умерла, — отвечает Энджел, и его голос слишком непринуждённый для того, чтобы звучать искренне, — а отец… не хочу говорить о нём. Хаск морщится. Да, вероятно, стоило оставить разговоры о семье в стороне. Энджел делает большой глоток вина и принимается яростно нарезать баклажан. — Прости, — искренне извиняется Хаск. — Всё в порядке. Я скучаю по маме, но её нет с нами давно, так что… к таким вещам привыкаешь. — Знаю. Уголок губ Энджела дёргается в печальной улыбке. На плите медленно закипает вода, бульканье пробивается из-под ноток джаза. Хаск мысленно перебирает отвлечённые темы для разговора. — Ты что-то писал о том новеньком с работы, — вспоминает Хаск. Энджел стонет, закатывает глаза, и Хаск не может сдержать улыбки. — Роб, — Энджел вонзает нож в баклажан как-то особенно жестоко. — Это пиздец! Я понятия не имею, где Вал его откопал, но дай мне парня с переломанными ногами, и он будет танцевать лучше… Это помогает — Энджел расслабляется, выдавая длинную тираду, полную ненависти к Робу, а Хаск посмеивается, отпивая ещё немного вина. Разговор течёт дальше, больше не затрагивая острых тем: они болтают о прошедшей неделе, планах на следующие выходные и незаметно переходят к путешествиям. Хаск рассказывает о том, как в юности он со школьными друзьями проехал автостопом всё побережье, и Энджел слушает его с живым интересом во взгляде. — Мы ездили во Флориду прошлым летом, — говорит он. — Молли было недостаточно жарко в Нью-Йорке, понимаешь. Энджел вытирает руки полотенцем, достаёт из заднего кармана джинсов телефон, что-то быстро листает в нём и подходит к Хаску, демонстрируя экран. Хаск чуть склоняется вперёд, разглядывая фотографию — Энджел и светловолосая девушка на фоне лазурного океана. — Мать твою, — выдыхает Хаск. — Да вы одинаковые. Это правда — если Энджел отрастит волосы и скроет голубой глаз за тёмной линзой, их с сестрой будет практически невозможно отличить. — Мы двойняшки. Я не говорил? — Нет, — Хаск качает головой. — Ты всё время твердишь, что она твоя младшая сестра. Мне даже в голову не приходило. — Потому что она младше. На десять минут, это существенно! — М-м, действительно. — Я слышу иронию в твоём голосе, и она неуместна. Хаск посмеивается, но не спорит, разглядывая фото. Энджел на нём кажется счастливым и расслабленным, чуть вздёрнутый кончик его носа порозовел от укусов агрессивного солнца. Всё это чертовски мило. — Вообще-то двойняшки обычно не так уж похожи, — говорит Энджел, убирая телефон в карман и возвращаясь к плите, — в смысле, это же не близнецы с одинаковым геномом. Но мы получились по принципу копировать-вставить. Это забавно, все путали нас в детстве. Его голос нежен, как и всегда, когда он говорит о Молли. Может быть, они редко затрагивают личные темы, но Хаску очевидно, что Энджел любит сестру всем сердцем. Возможно, любит больше всего на свете. Хаску сложно осознать эту связь — он единственный ребёнок в семье, у него просто нет и уже не может быть такого опыта. Энджел вдруг громко цыкает языком. — Стоило спросить об этом раньше. У тебя есть сотейник? — С большой вероятностью, — кивает Хаск и поднимается с места. Этим вечером его полузабытая кухня терпит потрясения. И не меньшее потрясение поджидает вкусовые рецепторы Хаска, когда Энджел ставит на стол две порции пасты и одну большую тарелку с золотистыми шариками — то, что скрывалось под мелодичным словом «аранчини». Хаск без раздумий собирает пасту на вилку, отправляет её себе в рот и тут же издаёт поражённый стон. Энджел, усевшись напротив, наблюдает за ним с лёгкой улыбкой. — Господи, это потрясающе, — мычит Хаск. — Я рад, — смеётся Энджел. — Не забудь оставить место для канноли. Не зря же я ездил за ними в Бронкс. Их, конечно, лучше есть сразу, но так тоже неплохо. Софи знает своё дело. — Как и ты, — искренне замечает Хаск, с блаженством отправляя в рот ещё немного пасты. — Нет, — Энджел взмахивает рукой. — Моё дело — быть красивым и хорошо танцевать. Остальное это… так. В его разноцветных глазах мелькает искра печали, и Хаск хмурится, поднимая голову от тарелки. — «Так»? — переспрашивает он. — Энджел, ты, безусловно, красив и потрясающе танцуешь, но ещё ты умён, у тебя отличное чувство юмора и определённо талант к готовке. А я ведь не так уж хорошо тебя знаю. Щёки Энджела стремительно розовеют, он смеётся, тихо, недоверчиво и немного нервно. Впервые за те два месяца, что они знакомы, Хаск замечает проблеск его неуверенности в себе. Это практически откровение. Хаск не знает, откуда взялась эта уничижительная нота, и очень хочет разбить её, но он не чемпион по игре в слова, и многое в Энджеле остаётся для него загадкой. Он хочет её разгадать. Внезапная мысль, которая, Хаск уверен, не вызвана большим количеством вина. Они едят с удовольствием, ведя неторопливый разговор под ноты джаза. В кухне пахнет специями и хорошим вином, Кекс вертится у их ног, и Хаск делает вид, что не замечает, как Энджел скармливает ему сначала кусочек баклажана, а следом — сыра. Губы Энджела алеют от вина, и с каждой минутой Хаску становится всё труднее отвести от них взгляд; идеальная мягкая линия, которую раз или два касается кончик языка, молочная полоска зубов с проблеском золота. Ближе к полуночи тарелки пустеют, вторая бутылка вина подходит к концу и Хаск поднимается с места, чтобы отнести посуду в раковину. Когда он включает воду, Энджел за его спиной издаёт протестующий звук. — Ты готовил, значит посуду мою я, — заявляет Хаск. — Всё по справедливости? — Если можно назвать справедливостью тот факт, что ты пришёл ко мне в гости и сам приготовил ужин. Он слышит тихую поступь шагов за своей спиной и мягкий смешок, совсем близко. — Удивишь меня в следующий раз, — Энджел практически мурлычет. — Вряд ли сделаю это так же хорошо, как ты, но попробую, — отвечает Хаск, его голос чуть проседает. Он едва не роняет тарелку, когда кончики длинных пальцев касаются его спины, в чувствительном месте между лопатками. Они проходятся по позвонкам, не надавливая; едва ощутимое прикосновение, которое, тем не менее, заставляет Хаска задыхаться. Он ставит тарелку на сушилку и берётся за следующую. Энджел ведёт пальцами ниже, к пояснице. Господи. Боже. Блять. Хаску пиздец. Хаску пиздец, потому что это крошечное прикосновение, отделяемое плотной тканью футболки, ощущается как разряд электричества. — Энджел, — говорит Хаск с лёгким отчаянием в голосе. В этом имени заключена дюжина вопросов: что ты делаешь, почему, зачем, неужели ты действительно можешь меня хотеть, что вообще происходит, что… Пальцы вновь тянутся вверх, обводя линию позвоночника. Хаск домывает вторую тарелку, выключает воду и делает глубокий вдох. Порхающие прикосновения остаются на его спине; Энджел молчит, пока Хаск вытирает руки полотенцем и медленно оборачивается к нему, собирая в единое целое кучу разрозненных слов. Слов, которые так и не складываются в предложения, потому что, обернувшись, Хаск сталкивается с Энджелом лицом к лицу. Тот стоит так близко, слишком близко, и его губы всё ещё алые от вина, а зрачки теснят разноцветные радужки. Он смотрит так, как будто… Как будто это по-настоящему. Хаск касается его чуть выше линии джинсов, обнажённая мягкая кожа встречает грубость ладоней. Под большими руками Хаска талия Энджела кажется совсем тонкой. Он не сжимает её, просто держит, украдкой наслаждаясь прикосновением, и это будто бы служит для Энджела сигналом. Его глаза закрываются, он наклоняется и накрывает губы Хаска своими. Это мягкий, медленный, вопрошающий поцелуй, у которого вкус вина и сахарной пудры, которой были покрыты канноли. Хаск выдыхает, удивлённый, поражённый до самой макушки влажным касанием губ. Его пальцы всё-таки сжимаются на талии Энджела, притягивая его ближе, мягко вдавливаясь в кожу; Энджел издаёт довольный звук, прижимаясь всем телом, длинным, гибким, тёплым. Юркий язык скользит в рот Хаска, вновь почти нерешительно, и он встречает его своим, слишком слабый, вскружённый, чтобы протестовать. Жар собирается в грудной клетке, течёт вниз, к животу, в уютную колыбель возбуждения. Боже, он хотел этого так долго. Так сильно. Но… Хаск разрывает поцелуй с сожалением. — Энджел, — бормочет он в его влажный алый рот, — ты пьян. Энджелу, кажется, требуется несколько секунд на то, чтобы осознать услышанное. Он замирает напротив губ Хаска, дыхание тяжело вырывается из приоткрытого рта, а затем отстраняется с возмущённым видом. — Я? Полторы бутылки вина на двоих. Хаски, какого ты обо мне мнения? — Самого лучшего, — искренне отвечает Хаск и, печально улыбнувшись, касается его щеки кончиками пальцев. — Но это правда. Мы выпили. Ты не можешь дать осознанное согласие. — Ты это не серьёзно. — Абсолютно серьёзно. Я не сплю с теми, кто выпил или находится под кайфом. Энджел открывает рот и тут же закрывает его. Он кажется таким же растерянным, как в ту ночь, когда Хаск отказался принимать секс в качестве благодарности, если не больше. Воспоминаний об этом хватает для того, чтобы Хаск убрал ладони с талии Энджела и мягко отстранил его от себя. Им нужна дистанция. В конце концов, он всего лишь человек. — Да ладно тебе! — Энджел эмоционально всплёскивает руками. — Я хочу тебя уже два месяца, ты, блять, не можешь отказать мне только из-за того, что я выпил немного вина! — Мы знакомы всего два месяца, — напоминает Хаск. — Да, и всё это время я тебя хочу! Наступает очередь Хаска поражённо замолчать. Он не может это осознать, просто не может. Энджел, сияющий, юный, красивый как божество Энджел, хотел его всё это время. Нет. Невозможно. Хаск, должно быть, спит; или Энджел ошибается, когда говорит, что полторы бутылки вина на двоих — ничто для него. Хотя он не выглядит всерьёз пьяным. Слегка навеселе, может быть. Хаск запрокидывает голову и медленно выдыхает, глядя в потолок и переживая сладко-мучительные волны жаркой пульсации внизу живота. Энджел, пользуясь моментом, вновь прикасается к нему: ладони ложатся на плечи, ведут вверх, к шее, чтобы царапнуть чувствительную кожу ногтями. Хаск едва не шипит и огромным усилием воли заставляет себя перехватить чужие руки. Энджел смотрит на него, надув губы. — Я тоже тебя хочу, — признаётся Хаск, — правда, детка. Ты даже не представляешь насколько. Но я серьёзно насчёт согласия. Это так не работает. — Ты что, просто выставишь меня на улицу? — Нет, конечно, нет. Ты можешь остаться? В глазах Энджела загорается дьявольский огонёк, и Хаск спешит добавить: — Мы ляжем спать. Просто ляжем спать. — Ага. — Я серьёзно, Энджел. Мы ляжем спать, а утром, когда ты будешь трезв, снова об этом поговорим. Весь вид Энджела кричит о том, что он не воспринимает слова Хаска всерьёз, и тот, вздохнув, вновь осторожно отстраняет его от себя. Бросив взгляд на гору посуды, так и оставшуюся в раковине, он решает разобраться с ней завтра — оставаться с Энджелом в одном помещении, очевидно, попросту опасно. Воля Хаска отнюдь не железная, и, если Энджел поцелует его ещё раз, он сделает то, за что позже возненавидит себя. — Пойдём, — говорит Хаск и, напоследок быстро коснувшись плеча Энджела, выходит из кухни. Энджел следует за ним молча, будто тихий хищник, и сердце Хаска быстро колотится, отдаваясь пульсацией в висках. Войдя в спальню, он, не оглядываясь, проходит к шкафу, чтобы достать из него тёплый плед, под которым спал в прошлый раз. За спиной раздаётся шорох одежды. Хаск прикрывает глаза и мысленно считает от одного до пяти, прежде чем обернуться. Энджел сидит на постели, укороченная футболка уже валяется у его ног, на лице — лукавая улыбка. Взгляд Хаска жадно скользит по его полуобнажённому телу, все эти плавные линии, ключицы, рёбра и нежно-розовые соски. Это неправильно, так же неправильно, как-то, что происходило на кухне, но, блять, Хаск всё ещё всего лишь человек. — Спи, — хрипло говорит он. — Я буду в гостиной, если что-то понадобится. Улыбка слетает с лица Энджела. — Ты что, даже не ляжешь со мной? — спрашивает он. Хаск качает головой. — Ты слишком высокого мнения о моей силе воли, парень. — Но… — Спокойной ночи, — мягко прерывает он. И выходит из комнаты, не оглядываясь. Потому что оглянуться равносильно проигрышу.

***

Как и в прошлый раз, Хаск просыпается первым и долго лежит, глядя в потолок. Шея неприятно ноет после сна на диване, но он знает, что сделал правильный выбор — в свете нового дня так и не случившаяся ошибка предстаёт особенно чудовищной. Спать было трудно: его член большую часть ночи оставался наполовину твёрдым, а сознание рождало размытые образы, с удовольствием крутя на повторе ощущения от соприкосновения влажных губ, от касания прохладных пальцев. Хаск стонет, хватает подушку и вдавливает её себе в лицо. Всё это — какой-то горячечный сон. Стараясь не шуметь, он поднимается с дивана и отправляется в ванную, на ходу разминая затёкшую шею. Включив воду, Хаск опирается о края раковины и мрачно уставляется на себя в зеркало. Он не питает иллюзий. Седина и морщины затронули его рано, поселившись в густых волосах и на смуглом лице, его живот слишком мягкий, а руки — грубые и крупные. Он старше Энджела на тринадцать лет, просто печальный пьяница из дешёвого бара с идиотским названием. У Энджела под рукой масса вариантов поинтереснее. Он качает головой и поворачивает кран, включая лейку в душевой. К моменту пробуждения Энджела Хаск успевает выпить кофе, выкурить две сигареты и перемыть вчерашнюю посуду. Он как раз раздумывает над тем, что приготовить на завтрак, когда в коридоре раздаются шаги. — Доброе утро, — кричит Хаск, но ответа не получает. В повисшей тишине он слышит, как захлопывается дверь в ванную и начинает бежать по трубам вода. Энджел даже не заглянул к нему, вероятно, слишком смущённый тем, что произошло вчера. Теперь их ждёт неловкий завтрак, — если, конечно, Энджел вообще решит остаться на него, — а потом они разойдутся и всё закончится. Горечь неприятно оседает на корне языка, грудную клетку колет, и Хаск как никогда рад тому, что не поддался на уговоры прошлой ночью. Он так и не начинает ничего готовить, только выкуривает ещё одну сигарету, рассеянно почёсывая забравшегося на подоконник Кекса между ушами, и остаётся в ожидании, перебирая в голове неловкие слова, которые, возможно, стоит произнести. Все эти слова теряются и вылетают в трубу, как только Энджел появляется в гостиной. Он встаёт посреди комнаты, в одном кружевном (мать его!) белье и гольфах, и смотрит на Хаска, тяжело дыша. Капельки воды блестят в ямочке между ключицами. Горькое сожаление, дымом вившееся в груди Хаска, тает, потому что Энджел смотрит так… Энджел вдруг делает несколько быстрых шагов вперёд, переходя на бег, и запрыгивает на руки Хаска; тот машинально подхватывает его под бёдра, стройные ноги обвивают поясницу. — Я абсолютно трезв, — тихо, практически угрожающе говорит Энджел, глядя на Хаска сверху вниз, — и если ты не трахнешь меня сейчас же, я вызову полицию. Хаск смеётся, недоверчиво, едва ли не нервно, но смех быстро затихает, потому что Энджел целует его, и в этот раз у него нет повода отказать. Нет повода не потерять голову — а даже если и был бы, моральный дух Хаска не настолько стоек. Практически обнажённое тело Энджела жмётся к нему, горячее и мягкое, чуть влажное после небрежного душа, ноги вдавливаются в поясницу, кружево белья трётся о живот, и Хаск тает, тает, тает. Он перехватывает Энджела крепче, тайно мечтая вплавить его в своё тело, и несёт в спальню, на ходу припадая губами то к тёплой щеке, то к изгибу шеи. Энджел дышит рвано и часто, ногти нетерпеливо скребут по плечам Хаска, и каждое касание — крошечный разряд молнии. Хаск укладывает его на кровать бережно, будто самую хрупкую вещь в мире, и распрямляется, чтобы стянуть футболку через голову. Сделав это, он замирает на несколько мгновений, позволяя себе просто смотреть. Энджел, раскинувшийся на смятых простынях — почти божественное явление. Он тяжело дышит, грудная клетка мягко покачивается, розовые пятна нежно цветут на ней. Его руки над головой, пальцы цепляются друг за друга, словно Энджелу необходимо чего-то (кого-то) касаться, одна нога выпрямлена, а другая согнута, стопа упирается Хаску в живот. Хаск глядит на него с немым благоговением, тянется вперёд, обводя линию сильного бедра, спускаясь ниже и подцепляя резинку гольфа. Он не успевает стянуть его — Энджел поспешно убирает ногу. Хаск тут же приходит в себя. — Всё в порядке? — спрашивает он, чуть нахмурившись. — Да, — Энджел натянуто улыбается ему. — Просто оставь их. Хаск медленно кивает. Ладно. С этим они разберутся позже, если позже, конечно, будет. Энджел умоляюще протягивает к нему руки. — Сними эти чёртовы джинсы и иди сюда, потому что я тут умираю. — Королева драмы, — фыркает Хаск, но подчиняется с удовольствием. Сняв оставшуюся одежду, он забирается в постель, и Энджел тут же оказывается повсюду — губы на губах, на щеке, на шее; руки на плечах, на спине, на пояснице, вообще везде, как будто бы их не две, а как минимум шесть, чёрт побери. Хаск задыхается, касаясь и позволяя касаться, это горячее столкновение двух тел, мягкость бледной кожи напротив него. Плечи Энджела усыпаны веснушками, Хаск стремится коснуться губами каждой, зарывается кончиком носа в длинную шею, ловя сладкий запах — будто клубника, сахарная вата, и в этом доме определённо сроду не было такого геля для душа. Энджел стонет и дрожит под ним, громкий, раскованный и податливый, его тело оказывается нереально чувствительным — он реагирует на каждый оставленный Хаском поцелуй, и это потрясающе. Хаск прижимает его к кровати, обводит языком ключицы и втягивает в рот затвердевший сосок, вызывая у Энджела потрясающий скулящий звук. О, он запомнит его, бережно упакует в своей памяти — как и всё, что происходит этим нереальным утром. Хаск спускается ниже, к дрожащему животу, вновь и вновь оставляя поцелуи на коже, и подцепляет резинку белья, приспуская его вниз, высвобождая из кружева член Энджела. Он небольшой, аккуратный, с идеальной открытой нежно-розовой головкой, к которой Хаск немедленно припадает губами. Энджел громко вскрикивает, вздрагивая всем телом. — Детка, блять, ты меня убиваешь, — ноет он, закрыв лицо ладонями, и Хаск смеётся, щекоча дыханием влажную головку его члена. — Ещё даже не начал. Он приподнимается, чтобы снять бельё с Энджела, и, устроившись между его разведённых в стороны ног, вбирает член в рот. Тот ложится на язык приятной солоноватой тяжестью; Энджел крупно дрожит. Хаск определённо немного заржавел, но его тело ещё что-то помнит, или, может быть, всё решает жажда сделать Энджелу хорошо, услышать как можно больше этих потрясающих всхлипов и стонов, на которые тот так щедр. Хаск прикрывает зубы языком и покачивает головой в плавной амплитуде. Энджел обвивает ногами его шею, сильные бёдра прижимаются, практически стискивая, и Хаск довольно гудит. Он вновь поднимает голову вверх, вылизывая уздечку, головку и податливую щель на ней, его собственный член тяжёлый, полный, почти болезненно трётся о простыни. Энджел громко скулит, его рука мечется по волосам Хаска, то поглаживая, то потягивая, бёдра сжимаются. Это прекрасная симфония удовольствия, и Хаск старается вобрать его член в рот целиком, до тех пор, пока Энджел не начинает ругаться и крупно дрожать всем телом. Хаск останавливается только тогда, когда его собственный член, соприкасающийся с простынями, начинает пульсировать, а яйца поджимаются слишком сильно — если он кончит вот так, это будет разочарованием для всех. Нехотя он выпускает член Энджела изо рта с влажным звуком; очередной короткий вскрик служит ему наградой. Ноги Энджела соскальзывают с его плеч, и он поднимается выше, опираясь о матрас. Разноцветные глаза затуманены и черны от широких зрачков. Хаск, не удержавшись, оставляет цепочку влажных поцелуев на челюсти Энджела и негромко спрашивает: — Снизу или сверху? — Снизу, — тут же отвечает Энджел, его руки вновь на плечах, на талии, пояснице и животе Хаска, в вечном хаотичном движении. — Если тебе не принципиально. — Не принципиально, — Хаск качает головой, чувствуя, как от прикосновений мелко вибрирует всё тело. — Можно вообще без проникающего секса, если ты не хочешь, я… Энджел не даёт ему договорить. Туман в его глазах слегка рассеивается, когда он обхватывает лицо Хаска ладонями и повторяет, звуча почти грозно: — Я сказал, что вызову полицию, если ты не трахнешь меня, и имел в виду именно это. Хаск хрипло смеётся, хотя на самом деле ему не до смеха — горячая спираль в его животе настолько мощна, что он снова будто бы в пяти секундах от оргазма. Этот парень убьёт его, совершенно точно. — Хотел бы я послушать, что ты им скажешь, — говорит он и, напоследок ласково коснувшись губами лба Энджела, тянется к прикроватной тумбочке. — Что со мной в постели горячий бармен с самым сексуальным голосом на свете, — ладонь Энджела скользит по его боку, цепляет пальцами бедро и ложится на задницу, — которого я хочу с первой встречи и который отказывается засунуть в меня свой член сейчас же. Поверь мне, это преступление. — С первой встречи, значит? — Да. Ты стоял за барной стойкой весь такой загадочный, а потом я с тобой заговорил и понял, что мне пиздец. Хаск склоняет голову, пряча улыбку, пока шарит по забитому хламом выдвижному ящику в поисках смазки. Энджел продолжает беспокойно касаться его везде, куда только может дотянуться. — И ты сделал мне Май Тай, — продолжает Энджел, его тяжелое дыхание поднимается под потолок комнаты, — а потом сказал «завтра меня здесь не будет», и я подумал «чёрт побери, я должен взять его номер»… — А я подумал, что не смотреть на тебя — это всё равно, что не смотреть на прекрасный закат, — говорит Хаск, — Абсолютно невозможно. Он наконец нащупывает уголок тюбика смазки и возвращается к Энджелу, заглядывая в его широко распахнутые глаза. — И из нас двоих это мне пиздец, — шёпотом добавляет Хаск, а затем целует его. Кровь пульсирует в ушах, пока он вылизывает открытый податливый рот, перемешавшиеся вкусы зубной пасты, сигарет и солоноватого предэякулята, след которого остался на языке. Энджел стонет, жмётся к нему, обвивается вокруг, подпуская ближе, подпуская к себе, и всё это так нереально, что Хаск никак не может до конца поверить в происходящее. Он разрывает поцелуй с сожалением, сорвав дыхание, и выпрямляется, чтобы выдавить смазку. Согрев её в ладони, он устраивает одну ногу Энджела на своём плече, отводя вторую в сторону, и осторожно вдавливает в него кончик указательного пальца. Энджел стонет, громко, открыто, без капли стеснения; руки снова лежат над головой, создавая идеальную линию (он идеален весь, от и до). Хаск растягивает его медленно, прислушиваясь к каждому вздоху, наблюдая за открытым лицом, за тем, как губы хватают воздух, а руки стискивают края подушки. Энджел будто бы тянется к нему всем телом, его бёдра дрожат и покачиваются, спина выгибается, ресницы трепещут, светлые волосы липнут к покрывшемуся испариной лбу. Уже на втором пальце он начинает ругаться и умолять, но Хаск не слушает его — только добавляет третий, двигаясь с той же медленной сосредоточенностью, и вжимает руку до самых костяшек. Энджел вскрикивает и вцепляется в свои волосы, весь взвинченный донельзя. — Я… — начинает он и зажмуривается, когда пальцы Хаска начинают тереться о простату, — блять, я… — Уже звонишь в полицию? — подсказывает Хаск, лукаво улыбаясь и не останавливая размеренных движений руки. Он хочет разобрать его на части. Он разберёт его на части. — Ах, ненавижу тебя! — Энджел хватает ртом воздух. — Детка, пожалуйста… Хаск неопределённо мычит, ускоряя движения, продолжая давить на простату, помня о том, что с каждым касанием она становится всё более чувствительной. Энджел скулит. — Пожалуйста, — повторяет он, — в этот раз я точно умираю, слышишь? — Если ты умрёшь, я не смогу тебя трахнуть, — справедливо замечает Хаск. Энджел громко ругается, и Хаск, тихо посмеиваясь, решает сжалиться над ним. Он медленно отводит руку назад; пальцы выскальзывают с хлюпающим звуком, мышцы сжимаются вокруг пустоты, и этот вид посылает по телу Хаска волну мурашек. Блять, блять, как ему вообще продержаться достаточно долго, если… Он не успевает додумать эту мысль — нога Энджела соскальзывает с его плеча, а затем он вдруг переворачивается, укладывая Хаска на лопатки. Влажные от смазки ягодицы скользят по члену Хаска и тот шипит сквозь стиснутые зубы, вызывая у Энджела дьявольскую улыбку. — Думаю, мне стоит покататься на тебе, иначе ты придумаешь ещё сотню способов запытать меня, — мурлычет он, опираясь руками о матрас по обе стороны от головы Хаска. Хаск не находится с ответом. Кажется, он вообще утратил способность разговаривать, потому что Энджел вновь потирается о его член, и это влажное горячее касание простреливает всё его тело до самого мозга. Энджел не медлит — распрямившись, он тянется назад и плавно опускается на член Хаска. Его глаза блаженно закрываются, губы размыкаются, выпуская наружу протяжный стон, и Хаск вторит ему. Он горячий, узкий и бархатный, потрясающе сдавливает его в сокращении мышц. Хаск кладёт руки на бёдра Энджела, и тот начинает двигаться, опускаясь и поднимаясь медленными движениями. Вот это точно похоже на пытку — Хаск кусает губы, пытаясь вскинуть бёдра, но Энджел удерживает его, задавая темп самостоятельно. Он наращивает его постепенно, громко вскрикивая на каждом толчке, то покачивая бёдрами по кругу, то вновь возвращаясь к равномерным движениям вверх и вниз. Его розовый рот приоткрыт, Хаск видит ниточку слюны, протянувшуюся между губами, и, не удержавшись (не видя причин удерживаться), обхватывает лицо Энджела руками, вынуждая его наклониться. Они целуются, движения языков совпадают с движениями бёдер; дальше, ближе, больше, во влажный узкий жар. — Ты потрясающий, — стонет Хаск в его податливый рот, — мне так хорошо с тобой, так хорошо в тебе. Энджел скулит в ответ, и Хаск обнимает его за плечи, прижимая к себе, получая, наконец, возможность двигаться навстречу. Не в силах больше тянуть, он ускоряется, вбиваясь в него. Энджел податливый, взмокший и очень громкий, крики нарастают с каждым толчком, впиваясь в тело Хаска, проходясь раскалённым железом по нервам и подталкивая к оргазму. Хаск вжимается бёдрами в его задницу, задыхаясь от судорожного сокращения мышц, и кончает со стоном на выдохе, когда Энджел впивается зубами ему в плечо. Он делает ещё несколько толчков, афтершоки оргазма сотрясают тело, и липкая сперма разливается по его животу в том месте, где член Энджела плотно зажат между ними. Энджел практически взвизгивает, содрогнувшись, царапая ногтями плечи Хаска, а затем всё его тело медленно обмякает. Он утыкается носом в шею Хаска, тяжёлое дыхание срывается с его губ, щекоча мокрую кожу. Они лежат без движения несколько минут, всё ещё соединённые. Это кажется благостью, непередаваемо прекрасной, самой правильной на свете вещью. — Боже, Хаски, — всё ещё не шевелясь, со смешком выдыхает Энджел. — Стоило того, чтобы так долго ждать. — Если бы я знал, что ты ждёшь, это могло бы случиться раньше, — бормочет Хаск и, когда Энджел издаёт возмущённое мычание, поворачивает голову, чтобы с улыбкой поцеловать его в висок. Его обмякший член постепенно становится слишком чувствительным, и он с сожалением приподнимает Энджела за бёдра, выскальзывая из него. Тот протестующе стонет, но откатывается в сторону, и лишь теперь Хаск понимает, что кончил в него, не спросив разрешения. И презерватив… боже. — Блять, — ругается он, приподнимаясь на локте и виновато глядя на Энджела. — Прости, я… надо было узнать, не против ли ты, а не просто спускать в тебя… мне так жаль. Энджел сонно моргает, глядя на него. Кажется, ему требуется некоторое время, прежде чем он осознаёт сказанное Хаском. А когда осознаёт, на его лице расцветает умилённая улыбка. — Согласие — это типа твой главный кинк? — посмеивается он. — Энджел, я серьёзно… — Я тоже серьёзно, всё в порядке. Если бы ты спросил, я бы всё равно ответил, что хочу этого, — он вдруг запинается, и его сияющая улыбка медленно увядает. — Или тебе самому неприятно? Я… слушай, вообще я всегда использую резинку и постоянно сдаю анализы, если ты боишься что-то подхватить… — Я не об этом. Просто предпочитаю спрашивать, прежде чем делать, но от тебя у меня, видимо, плавятся мозги. Теперь понимаешь, почему я ушёл вчера спать на диван? — Мог бы не уходить. Мы бы занялись этим сразу. — Что было бы неправильно, — вздыхает Хаск, укладываясь обратно. — Я бы возненавидел себя утром. Энджел смотрит на него со странным выражением на лице. Хаск вопросительно изгибает бровь. — Это… — Энджел облизывает губы, и мелькание его розового языка зарождает очередную волну тепла в животе Хаска, — мило. Правда мило. — Это нормально. — Обычно никому нет дела до того, согласен ли я. Слова, сказанные Энджелом так просто, так буднично, гасят весь жар и бьют прямо в солнечное сплетение. На секунду Хаск задыхается — от горечи и от злости. Энджел улыбается ему, без прежнего задора и лукавости, скорее печально. — Мне очень жаль это слышать, — тихо говорит Хаск и протягивает руку, чтобы коснуться щеки Энджела. Тот тут же льнёт к нему, будто котёнок. Это нежное, лишённое сексуализированных смыслов касание. Хаск вдруг ловит себя на желании обнять его, прижать к себе и спрятать от мира, слишком часто показывающего свои острые зубы. — Всё в порядке, — отвечает Энджел, поворачивая голову, чтобы поцеловать ладонь Хаска. — Давай не будем об этом. Лучше о завтраке. Не знаю, как ты, а я ужасно… Он не успевает закончить фразу — телефон, лежащий на тумбочке, разражается переливом звонка. Энджел вздрагивает и со вздохом отстраняется от Хаска. Перекатившись на живот, он хватает телефон и морщится, взглянув на экран. — Вал, — мрачно говорит он, что, впрочем, лишнее — Хаск уже всё понял по его лицу. Сделав ещё один глубокий вдох, Энджел садится в кровати и проводит пальцем по экрану, принимая вызов. — Хэй, детка, — воркует он, его взгляд тревожно бегает по комнате. — Что-то случилось? Хаск не может разобрать ни слова, но отчётливо слышит, что Валентино орёт. Приподнявшись на локте, он мрачно сжимает руки в кулаки — непроизвольное гневное движение, которое он едва замечает. Блять. Как же Хаск мечтает, чтобы этот мудила случайно выпал из окна своего пентхауса. — Я… Да, Вал, я… Нет… Новая порция криков. Энджел зажмуривается, а затем смотрит на Хаска и говорит, выглядя донельзя виноватым: — Я у Черри, да. И это ранит. Хаск понимает, что Энджел не может сказать Валентино правду, но не понимает почему, и именно это убивает его. Энджел стыдливо отводит глаза. — ТАК ТАЩИ СЮДА СВОЮ ТОЩУЮ ЗАДНИЦУ! О, вот теперь ублюдка ещё и слышно. — Да, хорошо, — Энджел начинает подниматься с кровати, — дай мне сорок минут… двадцать? Вал, я не доеду за двадцать. Я… да. Двадцать. Хорошо. Он прикрывает глаза, принимая на себя ещё одну волну гнева, выплескивающуюся из динамиков телефона, а затем вешает трубку и издаёт гневный стон. — Дерьма кусок, — бормочет Энджел, бросая телефон обратно на тумбочку. — Прости, Хаски. Сегодня без завтрака. Мне надо в «Небеса», попытаться сделать что-то приличное из новеньких. Они не справляются с сетом. — Тебя подвезти? — спрашивает Хаск, памятуя о двадцати минутах. Глаза Энджела расширяются; он смотрит на Хаска с таким ужасом, словно тот сказал, что на досуге убивает котят. — Нет, ни в коем случае, — торопливо говорит Энджел, начиная собирать с пола одежду. — Он не должен тебя увидеть. Блять, я даже душ принять не успеваю. У тебя есть влажные салфетки? — На полке в ванной. Энджел кивает и вылетает из комнаты с комом из одежды в руках. Хаск садится в кровати, растирая лицо ладонями. Абсолютно очевидно, что Валентино — не просто босс Энджела. Потому что Энджел врёт о том, где он ночует, потому что мысль о том, что Валентино увидит Хаска, вызывает у него настоящую панику. И это… Чёрт побери, это неприятно. Хаск ведь не просил его врать, да и какой в этом был смысл в самом начале? У всего прекрасного, что произошло между ними этим утром, вдруг проявляется прогорклый привкус. И, когда спустя пять минут Хаск остаётся один в пустой квартире, горечь только разрастается, сметая все те искры, что зажглись в его глупом сердце.