И мы среди руин

Солнце греет лицо, целуя веснушки, под ногами горячий асфальт, май в этом году удушливо жаркий. Энджел следует за Молли, сунув руки в карманы брюк и пряча улыбку. — Расскажи! — требует Молли, оборачиваясь через плечо. — Расскажи, расскажи, расскажи! Энджел вздыхает и ускоряет шаг, нагоняя сестру. Та хватает его под руку, прижимаясь ближе, солнце отражается в её глазах. — Ты невыносима. — Ну же! Улыбка всё-таки расцветает на его лице, очарованная, почти мечтательная, щёки горят, в грудной клетке — мягкое тепло. — Я поцеловал Маттиа, — тихо говорит Энджел, и Молли издаёт пронзительный визг. Сухопарая пожилая женщина, идущая впереди, оборачивается на них. Энджел с усмешкой отводит глаза, пока Молли трясёт его за руку. — А он? Что он? — Может быть, — начинает Энджел, — просто может быть, он поцеловал меня в ответ. И в грудной клетке так сладко тянет, так приятно и здорово, всё его тело лёгкое, как никогда, скоро каникулы, и он думает о том, чтобы позвать Маттиа покататься на велосипедах, а Молли снова трясёт его и требует подробностей. Энджел поднимает глаза. Улица темнеет, будто бы солнце проглочено морским чудовищем, пахнет табаком, медью, порохом, нет больше счастья (в этом доме никогда и не было счастья), и грохот, разрывающий барабанные перепонки… Энджел, задыхаясь, открывает глаза. Его тело замирает среди подушек и одеял, парализованное, пальцы комкают ткань. Он тяжело дышит, цепляясь за одеяло, удерживая себя на месте, а крик — в горле. В комнате сумрачно, и Энджел теряется во времени суток, пока не вспоминает, что вернулся с работы под утро и отключился, едва упав в постель. Воздух с тихим свистом попадает в лёгкие, и Энджел наконец выпускает простынь из одеревеневших пальцев. Вала нет в спальне, спасибо господи, и Энджел позволяет себе расклеиться, позволяет дрожи стать крупнее, охватить всё тело. Сев в постели, он хватает с прикроватной тумбочки телефон и погружается в бессмысленный скроллинг ленты, забивая голову тоннами ненужной информации, единственная цель которой — дать ему якорь, вытащить из Палермо, где всё ещё находится половина его сознания. Спустя десять минут дрожь постепенно исчезает, дыхание выравнивается и Энджел отбрасывает телефон в сторону с тихим стоном. Голова неприятно гудит. Он поднимается с постели, накидывает на плечи халат из шёлка и выходит в гостиную. В отличие от спальни, шторы здесь подняты, миллиарды огней города расплёскиваются по стенам, разрезая сумрак. — Вал? — на всякий случай зовёт Энджел. Тишина служит ему ответом, и он окончательно выдыхает. Выйдя в коридор, Энджел достаёт из потайного кармана сумки второй телефон и возвращается с ним в спальню. Забравшись на кровать, он снимает блокировку с экрана. Пусто. — И что ты за мудак? — полувопросительно бормочет Энджел, чувствуя тоскливую злость, поднимающуюся к горлу. Четыре дня с сицилийского вечера, четыре дня, как Хаск практически игнорирует его. «Практически» — самое неприятное слово здесь, потому что он не занимается откровенным гостингом, но отвечает редко и скупо, скупее, чем в первые недели их общения, что само по себе впечатляюще. Любого другого Энджел послал бы к чёрту, но Хаск… это ранит. Игнорируй он Энджела подчистую, всё было бы проще. По крайней мере, Энджел бы не жил дурацкой, жалкой надеждой, каждую свободную минуту прокручивая в голове всё, что произошло между ними. Это вызывает недоумение. Потому что Хаск не кажется человеком, пропадающим с радаров после секса. Всё, что он делал, всё, что он говорил, все эти ужасные сопливые слова про прекрасный закат, от которых Энджел весь расплавился, будто масло под солнцем, и что в итоге? Боже, Энджел такой идиот. Он откладывает телефон в сторону. Берёт его в руки. Снова откладывает. Снова берёт. Издаёт недовольный рычащий звук, открывает переписку и набирает сообщение. Энджел: ну и ночка, я только проснулся Энджел: от отвратительного сна Несколько минут Энджел проводит, гипнотизируя взглядом экран, а затем раздражённо блокирует его и встаёт с постели. Зачем он делает это, зачем пытается? Просто глупость. Разве кто-то будет к тебе так же добр, как я? Брось, amorcito. Никому не нужны твои пороки. Энджел крепко зажмуривается, пытаясь прогнать голос Валентино из своей головы. Он терпит неудачу — горькие слова становятся тише, но не уходят до конца. Никогда не уходят, на самом деле. Энджел сжимает телефон в руке так крепко, что пальцам становится больно, и плетётся на кухню, чтобы включить кофемашину. Сообщение от Хаска приходит спустя полчаса. К тому моменту Энджел успевает выпить две чашки кофе и принять душ. Прислонившись к кухонному гарнитуру, он как раз раздумывает над тем, чем занять себя (занять свою голову) этой ночью, когда телефон издаёт тихий звук пришедшего уведомления. Энджел заставляет себя досчитать до десяти, прежде чем взять его в руки — просто в попытке создать иллюзию, что он не является жалким неудачником, хватающимся за телефон в ту же секунду. Хаск: Я думаю, нам надо поговорить. Энджел громко фыркает, стараясь не обращать внимания на боль, сжавшую грудную клетку. Да, что ж, вот они в этой точке. Было весело, спасибо большое. Энджел: говори Хаск: Лучше лично. Не люблю решать такие вопросы в переписке. Энджел: ладно. ты дома? Хаск: Нет, на работе. Энджел: прекрасно, так даже удобнее Хаск: На самом деле нет. Может быть, встретимся завтра с утра? Энджел: сейчас Хаск что-то отвечает, но Энджел не читает сообщение. К чёрту, он не собирается сидеть как на иголках до завтрашнего утра. Тем более что разговор, как он полагает, будет довольно коротким, так какой смысл тянуть? Хаск может виновато послать его к чёрту и не выходя из-за барной стойки. — Cazzo, — бормочет себе под нос Энджел, направляясь в спальню, чтобы переодеться.

***

Как обычно, «Жёлтая лошадь» далека от ажиотажа — в зале только трое мужчин, занявших угловой столик, да усталый коп, расположившийся за барной стойкой. Энджел направляется прямо к ней, не сводя взгляда с Хаска, замершего под светом ламп. Выражение его лица настолько печальное, что на мгновение Энджел перестаёт злиться, но затем он думает обо всём, что произошло между ними, и режущее чувство разгорается вновь. Он опирается локтями о барную стойку, подаётся вперёд и, не обращая никакого внимания на сидящего рядом копа, произносит вместо приветствия: — Говори. Надо отдать Хаску должное — он смотрит Энджелу прямо в глаза. Впрочем, это не спасает ситуацию. Возможно, делает её даже хуже. Хаск бросает неуверенный взгляд на копа, а затем машет Энджелу рукой, указывая себе за спину. — Пойдём со мной. — Зачем? — огрызается тот. — Можешь сказать всё здесь. Не думаю, что тебе потребуется много слов. — Энджел. Пожалуйста. Энджел поджимает губы. Блять, и почему этот придурок должен выглядеть таким несчастным? Никогда никого не бросал после секса? Вот это Энджелу выпала честь. Он отталкивается от стойки. Всё что угодно, лишь бы это закончилось побыстрее. Они поговорят, Энджел выйдет на улицу, разрыдается как последняя сучка, а потом поедет к Черри, чтобы обкуриться как в последний раз. Или к Молли, чтобы поплакать ей в колени, как он делал в школьные времена, когда один придурок разбил ему сердце. Энджел — королева драмы, и что вы ему сделаете? Вот именно. Хаск проводит его через дверь, расположенную за барной стойкой, по полумраку коридора, мимо кухни, залитой ослепительно белым светом, и выводит в переулок за баром. Сбоку шумит Манхэттен, и Энджел чуть не смеётся, думая о том, что его бросят вот так, между кирпичных стен, под неровным светом фонаря. Спасибо, что не у мусорных баков. Где тебе самое место. Хаск закуривает. Энджел ждёт, скрестив руки на груди и сверля его мрачным взглядом. Дым вылетает из приоткрытых губ, поднимается вверх, чтобы слиться с городским смогом, а затем Хаск, наконец, смотрит Энджелу прямо в глаза и спрашивает: — Почему ты соврал мне? …И это совсем не то, чего ожидал Энджел. Настолько не то, что несколько секунд он тупо смотрит на Хаска, пытаясь осознать услышанное. — Что? — наконец выдавливает он. Хаск проводит по волосам нервным движением руки. Серебро блестит среди тёмных прядей. — Про Валентино. Ты сказал, что вы не вместе. Что он просто твой босс. — Он и есть мой босс, — осторожно замечает Энджел. Всё идёт не по плану, рушится на глазах. Злость, придававшая Энджелу уверенности в себе, растворяется под давлением недоумения. Хаск смотрит на него с тоской во взгляде. — Энджел… ты называешь его «детка». Ты врёшь ему о том, где ночевал. Ты панически боишься, что он увидит меня. Всё довольно очевидно. Так вот в чём дело. Энджел просто не может поверить в это. Он стоит, тупо уставившись на Хаска, и тот, по всей видимости, принимает его молчание за немое согласие. Затянувшись сигаретой, он выдыхает дым вместе со словами: — Я не осуждаю тебя, этот парень, судя по всему, законченный психопат. Но я… я немного староват для этого дерьма. Быть третьим в отношениях, чьим-то тайным любовником, это весело в двадцать, но утомляет в тридцать пять. Всё было замечательно, ты — замечательный, но я думаю, что нам лучше прекратить, пока это не слишком больно. Тон Хаска такой виноватый, что Энджел не выдерживает — что-то рвётся внутри него, это напряжение последних дней, и он смеётся, неожиданно для самого себя, нервно и надрывно. Он смеётся, закрывая лицо ладонями, и чувствует на себе чужой растерянный взгляд. Чёртов Вал. Он портит всё, даже ни о чём не зная. Энджел судорожно выдыхает, останавливая смех усилием воли, и отнимает ладони от лица. Глаза слезятся то ли от смеха, то ли от нервов, то ли от отголосков боли. — Дашь сигарету? — просит он. Хаск молча протягивает ему открытую пачку. Энджел выхватывает сигарету кончиками пальцев, достаёт из внутреннего кармана шубы пудрово-розовый зиппо и прикуривает. Затянувшись, он невольно морщится. Сигареты Хаска едва ли лучше, чем кофе, который он пьёт. И всё же дым немного успокаивает. — Я не врал тебе, — говорит Энджел, глядя Хаску прямо в глаза. — Мы с ним не вместе. Были вместе, но очень давно. Когда я только приехал. — Но… — Он трахает меня, это так, — Энджел не даёт Хаску заговорить, горечь собственных слов царапает горло. — Но я не хочу этого. Никогда не хочу, просто моё «нет» ничего не решает. Прости. Стоило сказать тебе об этом сразу. Молчание. Хаск смотрит так поражённо, словно Энджел только что коснулся луны прямо на его глазах. Машины гудят за поворотом. — Ты сейчас говоришь мне, что он годами насилует тебя? — медленно спрашивает Хаск. — Не драматизируй, — Энджел морщится, стряхивая пепел. — Это просто… я не могу сказать ему «нет». Не то чтобы Валентино волновали отказы. Энджел пытался сказать ему «нет», давно, когда всё ещё не стало таким плохим. Это было начало конца. Он предпочитает не возвращаться к тому воспоминанию, полному пронизывающего ужаса, ощущения предательства и повторяющегося «пожалуйста, остановись». Энджел кусает нижнюю губу, подбирая слова, и продолжает: — Я живу у него, он трахает меня, но в первую очередь он мой босс. Я не врал тебе, Хаск. Он не мой парень, я… я просто его любимая игрушка. Игрушка, в которую он играет, когда ему весело или когда он слишком зол. И он не любит, когда его игрушку трогают без разрешения, поэтому я соврал ему, что останусь у Черри. Поэтому не хотел, чтобы он тебя увидел. Вал всегда разрушает то, что делает меня счастливым. Дело не в том, что я тебя прячу. То есть я прячу, но… не по тем причинам, о которых ты подумал. Глаза Хаска становятся ещё шире. Сигарета тлеет в его руке, но, кажется, он напрочь забыл о ней. — Энджел, — тихо говорит Хаск, — почему ты это терпишь? Энджел размыкает губы и смыкает их вновь. Он не хочет врать Хаску. Не хотел с самого начала, но и рассказать всю правду невозможно. Энджел на мгновение представляет это — как выкладывает ему всё, начиная с того, что случилось в Палермо три года назад, и едва не задыхается от этих мыслей. Нет. Невозможно. Он рассказал Черри однажды, но только потому что был настолько глубоко под кайфом, что едва понимал происходящее. Больше он так не облажается. — Я не могу рассказать, — Энджел болезненно морщится. — Но если обтекаемо и без подробностей — я ему должен. — Деньги? Господи, просто назови сумму. Я найду их для тебя. Наступает очередь Энджела уставиться на Хаска широко раскрытыми глазами. На секунду ему кажется, что он ослышался, но Хаск смотрит на него прямо, и в его глазах горит упрямый, практически гневный огонь. Энджел сглатывает слюну, неожиданно ставшую слишком вязкой. — В каком-то смысле, — выдавливает он. — Прости. Я действительно не могу рассказать тебе. Хаск отводит взгляд, его левая рука, свободная от сигареты, сжимается в кулак. Вновь опустившееся на них молчание режет ножом, и Энджел чувствует горечь, собирающуюся в горле. Исход разговора очевиден, на самом деле, вот только теперь Энджел даже не может утопить боль в водопаде злости. Ему хочется плакать. Он не может позволить себе разрыдаться прямо здесь. — Слушай, — негромко говорит он, — я понимаю. Может быть, я и не в отношениях, но никому не захочется влезать в это странное дерьмо. Всё в порядке. Просто… было здорово побыть с кем-то, кто мне действительно нравится. Его голос ломается на последних словах, и он ненавидит себя за это. Энджел делает ещё одну затяжку, тушит сигарету, катая её между пальцев, и, бросив бычок на грязный асфальт, разворачивается, чтобы уйти. Рука Хаска останавливает его, пальцы обхватывают запястье практически нежно. Энджел вздрагивает всем телом, оборачиваясь. Хаск смотрит на него прямо и печально. Энджел не уверен, что может это выдержать. — Я рад, что ты не врал мне, — говорит Хаск. — Но и всей правды я тебе не сказал. — Знаешь, парень, то дерьмо, о котором я только что услышал, вряд ли вываливают на первом свидании. — А у нас было свидание? — не может удержаться Энджел. На лице Хаска появляется слабая улыбка. Его пальцы всё ещё обхватывают запястье Энджела, но это мягкое прикосновение, не имеющее ничего общего с тем, как обычно действует Валентино. Энджел чувствует, что может отстраниться в любой момент, уйти, если захочет этого на самом деле. — Сицилийский вечер, наверное, можно считать? — неуверенно уточняет Хаск. — Наверное, — бормочет Энджел, бросая быстрый взгляд на соединение их рук. Когда он успел так сойти с ума по этому человеку? И сам ведь не заметил. Полная глупость, всё ещё. Сердце болит в грудной клетке, а Хаск всё смотрит на него, смотрит так… — Я не знаю, что именно происходит, — начинает он, глядя Энджелу прямо в глаза, — вся эта штука между нами. Но я не хочу, чтобы она заканчивалась. — Но ты… — Энджел хмурится, распрямляя спину. — Ты сказал, что не собираешься быть моим тайным любовником. — Да, когда думал, что между вами всё серьёзно. — Я всё равно буду тебя прятать. Во всей этой «штуке» между нами. Потому что он всё сломает. Сломает нас. Меня. Хаск длинно выдыхает, запрокидывая голову к тёмному небу. Его челюсть плотно сжата, на скулах играют желваки, и Энджел на секунду пугается, инстинктивно желая отойти назад и закрыться от будущего удара, но потом Хаск снова смотрит на него, и он видит в его тёмных глазах лишь печальную нежность. — Я хочу убить этого психопата, — говорит он. Энджел смеётся, искренне и нервно. — В очередь. Я тоже хочу. Хаск отпускает его запястье, и это ощущается настоящей потерей, но Энджел не успевает пережить её, потому что в следующую секунду знакомые пальцы нежно касаются его лица. Он тут же склоняет голову, прижимаясь к широкой ладони, и это так хорошо. Так хорошо, так больно, так пугающе. Энджел перестаёт понимать, что происходит. — Это другое, — говорит Хаск. — Я не хотел быть тем, кого используют, чтобы спрятаться от самого себя. Если ты не любишь его, если единственная причина, по которой ты рядом с ним, — твой долг, чем бы он, блять, ни был… то я хочу продолжить. Если, конечно, тебе это нужно. Энджел задерживает дыхание, разглядывая лицо Хаска, ища проблески лжи в его глазах, в скорбных линиях тонких морщинок между бровей и возле губ. Он не находит её. Хаск выглядит искренним. Честно говоря, это едва ли не первый раз, когда его лицо лишено бесстрастного выражения, если, конечно, не считать то утро, когда они занимались сексом. Когда он бормотал какие-то нежные глупости, склонившись над Энджелом. Сердце Энджела сжимается, ему хочется просто сказать «да, да, да» и «не оставляй меня», что-то такое жалкое и сопливое, но он останавливает себя. — Просто чтобы всё прояснить, — говорит он, выталкивая из себя слова. — Я думаю, ты и так это понял, потому что слышал наш с Валом разговор в ту ночь в «Небесах», но всё же. Он иногда подкладывает меня под кого-нибудь, если ему это выгодно. И я не смогу сказать «нет», когда это случится в следующий раз. — Я знаю, — говорит Хаск. — Всё в порядке. …Вот так просто. Так просто, что глаза Энджела снова жжёт непролитыми слезами. Он громко шмыгает носом. — Что, хочешь встречаться со шлюхой? — говорит Энджел с уничижительным смешком, просто чтобы пережить глупое желание разрыдаться прямо здесь. Хаск хмурится, очерчивая большим пальцем скулу Энджела, и тихо отвечает: — Не называй себя так. — Ты странный, — только и может пробормотать Энджел. Потому что это правда так. Он никогда не встречал мужчину, который был бы к нему так добр без всякой на то причины. И ведь Энджел не успел ему отсосать! Он даже не может списать всю эту сентиментальную чушь на поклонение навыкам глубокого минета. — Извини, что сразу не позвал тебя на разговор, — Хаск продолжает гладить его по щеке, — никак не мог решиться. Ты не из тех, кого легко отпускать, Энджел Даст. — Вёл себя как настоящий coglione, — бормочет Энджел, сознательно отпуская вторую часть сказанного Хаском. Он завернёт это, бережно спрячет, чтобы вспомнить и по-настоящему осмыслить в полном одиночестве. В тот момент, когда можно будет, наконец, глупо расплакаться от того, как много всего внутри. — И почему мне кажется, что ты только что назвал меня мудаком? — Так и есть, — смеётся Энджел, и на этот раз в его смехе нет надрыва. Он всё ещё не может поверить. Напряжение бродит по его телу, теперь приятно волнующее, а сердце бьётся под сто в минуту, толкаясь пульсом под кожей. И Хаск смотрит на него так — так, как четыре дня назад, когда говорил, что Энджел похож на прекрасный закат. На лице Хаска медленно расцветает улыбка. — Можно тебя поцеловать? — спрашивает он. Энджел замирает, приоткрыв рот, и кивает, даже не думая о том, что сделал это слишком поспешно. Хаск тут же наклоняется к нему; его губы сухие и очень тёплые, точно такие, какими Энджел их запомнил. Они на вкус как горечь табака, солод и радость. Энджел не хочет их отпускать, протестующее мычание поднимается из его грудной клетки, как только Хаск отстраняется. — Мне нужно работать, детка, — со смехом говорит он. — Перестань, там три с половиной человека, — ворчит Энджел, дёргая его за отворот рубашки. — Уверен, мы можем уйти потрахаться в подсобке и никто даже не заметит. В глазах Хаска загорается огонёк, такой яркий, что внизу живота у Энджела сладко тянет. Поцелуя и этого взгляда достаточно для того, чтобы он завёлся, но Хаск качает головой, хватает его за плечи и разворачивает лицом к двери. — Нет, мы не будем этого делать, — говорит он, мягко подталкивая Энджела в спину. Тот надувает губы. — Почему? — Потому что я на работе! — Ладно, хочешь, я отсосу тебе под стойкой, пока ты работаешь? Энджел слышит, как за его спиной Хаск давится воздухом, и не может удержаться от дьявольски довольной улыбки. — Просто заткнись, — ворчит Хаск, открывая дверь и заталкивая Энджела внутрь. — Но если ты захочешь составить мне компанию, я буду рад. — С удовольствием, — Энджел оборачивается через плечо, его улыбка смягчается, становясь нежной. Слишком нежной. Он совершенно не контролирует ситуацию. Всё это — катастрофическое падение, но он всё равно счастлив, что оно продолжается.

***

Энджел надеется, что Вал уже спит — или, что лучше, вообще не пришёл домой, — но тот встречает его в коридоре. В течение нескольких секунд Энджел судорожно анализирует ситуацию, привычно сканируя язык его тела и выражение лица, и в итоге немного расслабляется. Вал выглядит довольным. — Angelito, я тебя ждал, — мурлычет Валентино, подходя к нему, чтобы забрать из его рук шубу. — Где ты застрял? — Навещал Молли, — не моргнув глазом врёт Энджел. — Потом немного прогулялся. Всё в порядке? — Всё прекрасно! — Вал хватает его за руку и тянет за собой вглубь пентхауса. — Просто хотел извиниться перед тобой. Я был настоящей сучкой последние дни. Всё из-за этих бездарностей. Энджел покорно позволяет вести себя. Походка Вала немного шаткая, а стискивающее прикосновение пальцев совсем не похоже на мягкое касание руки Хаска. Чёрт, это был такой прекрасный вечер, что в грудной клетке у Энджела по-прежнему хранится трепетное тепло. — Но ты, — продолжает Вал, — ты — просто совершенство. Сделал из них что-то приличное. Он разворачивается, продолжая удерживать Энджела за руку, и тот робко улыбается ему. — Я рад. И он действительно рад, что самое неприятное. Энджел стыдится того, что добрые слова Валентино по-прежнему проникают ему под кожу. Его не должны заботить похвалы этого человека, и всё-таки они ласкают его, заставляют его чувствовать себя так, будто он чего-то стоит. Даже если он знает, что уже на следующий день всё перевернётся, и похвала обратится в унижение. — Я думаю, нам нужно немного повеселиться, — говорит Валентино и достаёт из кармана халата маленькую ярко-зелёную таблетку. Энджел замирает, глядя на неё. Чёрт побери. Это наверняка экстази или что-то в этом роде. Вал определённо настроен хорошенько потрахаться, и обычно Энджел с радостью соглашается принять что-нибудь, потому что наркотики делают секс приемлемым, даже приятным, но он не хочет этого прямо сейчас. Не после их разговора с Хаском. Он знает, что получит удовольствие, если закинет грёбаную таблетку под язык, и это… это ощущается таким неправильным. Он удерживает улыбку на лице. — Я и без этого в порядке, — говорит Энджел, чуть понизив голос до тональности, которая, как он знает, заводит Вала, когда тот в настроении. — Может, просто пойдём в спальню, папочка? Мимо. Вал хмурится и отпускает руку Энджела, чтобы в следующую секунду подцепить пальцами его подбородок. — Ты отказываешь мне в компании? — Нет, — поспешно отвечает Энджел, — я просто, э-э, я уже выпил. Думаю, мне и так хорошо. Валентино цокает языком, пальцы сильнее сжимаются на подбородке. Наклонившись, он касается губами щеки Энджела, ведёт приоткрытым ртом вверх по скуле и, остановившись у его уха, шепчет: — Ну же, Энтони. Не расстраивай меня. Открой рот. И этого достаточно для того, чтобы Энджел рассыпался в осколки, задыхаясь. Вал знает, как на него действует его имя, — его настоящее имя — и не стесняется пользоваться этим. Конечности Энджела холодеют, он снова оказывается посреди сна, разбудившего его сегодня, и вокруг порох и медь и… Он открывает рот. У таблетки, тут же ложащейся ему на язык, приторный привкус. — Хороший мальчик, — Валентино оставляет влажный поцелуй на виске и снова берёт Энджела за руку, чтобы увести его за собой. Чистые простыни принимают тело Энджела, который всё ещё мелко дрожит, и Вал шепчет ему что-то успокаивающее, что-то о том, как он красив, какой он замечательный и послушный. Энджел закрывает глаза, растворяясь в плавном течении его голоса, позволяя воздуху ложиться прохладой на обнажённую кожу. Диссоциация приходит к нему, как старый друг, но постепенно тело затапливают волны тепла, дрожь уходит, и ему становится хорошо, так хорошо. Он слабо стонет, прижимаясь к Валу, его кожа словно мерцает в расчерченном огнями города полумраке комнаты. Энджел забывает, почему вообще беспокоился, забывает, почему не хотел находиться здесь, потому что всё так замечательно и Вал такой знакомый, так хорошо понимает его тело, играет на нём, будто на музыкальном инструменте. Глаза Энджела закатываются от удовольствия, он цепляется рукой за металлическое изголовье кровати, пока Вал вбивается в него сзади, прогибает спину, становится громким, и горячим, и податливым, и так, так, так хорошо. Он кончает, сотрясаясь в судороге, всхлипывая и вжимаясь лицом в подушку, ткань наволочки приятно липнет к лицу; Валентино продолжает трахать его, и обычно Энджелу больно сразу после оргазма, но сейчас это несущественно, почти что приятно, он расплывается, сливаясь с простынями, с отблесками огней, и не помнит ни о чём плохом. Когда он распахивает глаза, Валентино уже спит. Энджел часто моргает, плавно возвращаясь в реальность. Его тело ноет, липкое от пота, виски покалывает слабая пульсация головной боли, обещающая разрастись в полноценную мигрень. Стыд накатывает волной, шипастым шаром застревает посреди горла. Хватая сухими губами воздух, Энджел скатывается с кровати и, пошатываясь, выходит из спальни. Он набирает полную ванну горячей воды и, забравшись в неё, трёт себя мочалкой до алых следов на коже. Ему хочется вылезти из собственного тела, чтобы больше никогда не возвращаться в него. Слёзы, весь день подступавшие к глазам по самым разным причинам, наконец проливаются, хотя для серотонинового провала ещё слишком рано. Энджел беззвучно плачет до тех пор, пока вода не становится холодной. Какой же он кусок дерьма. Ступив ногами на плитку, Энджел заворачивается в большое полотенце и выходит в коридор. Прислушавшись и убедившись, что Валентино крепко спит, он достаёт телефон из внутреннего кармана шубы и снимает блокировку с экрана, медленно сползая на пол. Хаск: Ты дома? Энджел давится судорожным всхлипом, но слёз больше нет — ощущение, что он выплакал их все, растворил в горячей воде и своём теле. Шмыгнув носом, он набирает ответ. Уже пятый час утра, и Хаск наверняка спит дома, но всё-таки. Энджел: да, давно Энджел: прости, я не мог ответить Энджел издаёт тихий удивлённый звук, когда ему приходит ответ — буквально в следующую секунду. Хаск: Всё хорошо, я так и подумал. Ты в порядке? Энджел: да Энджел: нет Энджел: полный пиздец, если честно Хаск молчит некоторое время, а когда отвечает, Энджел удивлённо приподнимает брови — ему приходит аудиосообщение и такого, кажется, ещё не было. Кусая губы, он поднимается, чтобы достать из сумки наушники и, опустившись обратно, жмёт на иконку воспроизведения. — Ладно, я думаю, тебе нужна хорошая история, — голос Хаска мягкий, медовый. — В общем, сразу после твоего ухода пришёл парень в костюме утконоса. С гитарой. Не то чтобы я не видел более диких вещей, но для «Жёлтой лошади» это слегка необычно, так что… Энджел фыркает себе под нос, прижимает колени к груди, обнимая их, и погружается в голос Хаска. Закрыв глаза, позволяет ему накрыть себя тяжёлым тёплым одеялом. Он не знает, чем заслужил этого парня. И всё же ему становится чуточку легче.