И мы среди руин

— Не могу поверить, что ты заставил меня сделать это, — ворчит Хаск, ведя неравную борьбу с подставкой для ёлки. — А я не могу поверить, что ты собирался улизнуть от своих обязанностей! — Праздновать Рождество — это теперь обязанность? Кажется, я спал, когда принимали этот закон. — Это негласный закон, от которого нельзя уклониться. По крайней мере, пока я рядом с тобой. Хаск выглядывает из-за разлапистой ветви, норовящей выколоть ему глаза, и не может сдержать улыбку. Энджел, взъерошенный, одетый в футболку Хаска и высокие носки, сидит на полу, распутывая гирлянду. В квартире пахнет хвоей, украшения разбросаны тут и там, а глаза Энджела горят энтузиазмом. Хаск очарован им. Даже если Энджел заставляет его отмечать Рождество. Он устроил самую настоящую драму, когда Хаск обмолвился, что не собирается ни ставить ёлку, ни, упаси боже, украшать квартиру. К тому моменту Хаск уже понял, что противостоять Энджелу, поймавшему идею фикс, равноценно попыткам остановить танк своим телом, так что, получив с дюжину возмущённых сообщений, он вздохнул и принялся искать на картах ближайшую ёлочную ярмарку. Энджел же при первой возможности ворвался к нему домой с тремя пакетами, доверху забитыми украшениями. Они не виделись неделю, что неожиданно ощущалось как целая вечность, и первым делом хорошенько потрахались, но Хаску так и не удалось выбить из головы Энджела праздничные идеи. Так что, да, вот они, посреди сияющего елового безумия, под рождественский плейлист, который Энджел немедленно включил на своём телефоне. — Ты действительно любишь этот праздник, да? — полувопросительно интересуется Хаск, защёлкивая крепление на подставке. На самом деле он тоже любил когда-то. В той прошлой жизни, где была Дороти, блеск её рыжих волос и отголосок смеха. Когда после её смерти Хаск переехал в эту квартиру, он даже не стал покупать украшения. Рождество лишь напоминало об одиночестве. Но, кажется, Хаск по-прежнему не может отказывать Энджелу. Честно говоря, это становится только сложнее. — Естественно, я люблю его, — Энджел поднимает гирлянду над головой, пытаясь уберечь её от лап Кекса, что крутится возле него с заинтересованным мурчанием, — Это же время чудес! Он вдруг хмурится. Кекс ставит лапу на его обнажённое колено и приподнимается, пытаясь дотянуться до гирлянды. — Не то чтобы со мной случались чудеса, — продолжает Энджел. — Хотя Вал отпускает меня на Рождество, так что это ли не чудо? Хаск с такой силой защёлкивает последнее крепление на подставке, что та скрипит. Он до сих пор не может поверить в услышанное тем вечером в переулке. Это было ужасно. Шокирующее осознание реальности, в которой живёт Энджел, и ярость собственной беспомощности. Иногда Хаск практически серьёзно размышляет о том, будут ли искать Валентино, если тот — чисто теоретически — вдруг свалится в Гудзон и не сможет выплыть. Едва ли не хуже всего был взгляд Энджела, его тон. Он говорил об ужасах, происходивших с ним годами, так, будто это нормально. Хаск не знает, что с этим делать. Вытаскивать Энджела из защитной скорлупы может быть попросту опасно для его психики, но и жить так… невозможно. Пока что он держит слова при себе. В любом случае, сегодня определённо не тот вечер, когда им стоит об этом заговаривать. Хаск распрямляется и машет рукой в сторону ёлки. — Готово. Энджел издаёт довольный звук и подскакивает с места под трель Кекса. Вручив Хаску кончик гирлянды, он принимается обходить ёлку по кругу, запутывая провод вокруг ветвей. Хаск следует за ним, чувствуя, как улыбка растягивает губы несмотря на попытки сохранить недовольное выражение лица. Это просто невозможно, не когда Энджел так воодушевлён. — Итак, — говорит Энджел, поднимаясь к верхним ветвям, — где будешь праздновать? Хаск пожимает плечами. Не то чтобы он вообще планировал праздновать. Обычно Рождество означало ещё один день, который он проводил наедине с выпивкой и каким-нибудь умиротворяющим старым фильмом. Он мог бы поехать к родителям в Колорадо, но не хотел портить им настроение своим кислым лицом. Хаск превратился в скучного одинокого затворника после смерти Дороти, и до недавних пор его это вполне устраивало. Застарелое горе было привычным, почти уютным. Энджел выглядывает из-за ели и окидывает Хаска подозрительным взглядом. — Да ладно. Не говори мне, что собираешься напиться в одиночестве. — Ну, таков ежегодный план, — ворчит Хаск, обматывая провод вокруг очередной ветви. Получается и близко не так изящно, как у Энджела, но, эй, дайте ему поблажку. — Всё ясно, — заключает Энджел, — ты идёшь с нами к Софи и Паоло. — Те итальянцы, которые держат ресторан? — хмурится Хаск. — Ага. Мы празднуем с ними последние два года. Энджел тянет гирлянду к верхним ветвям. Хаск отпускает провод и скрещивает руки на груди. — Не думаю, что им нужен незнакомец в доме. — Хаск! — Что? — Первое, — Энджел вновь выглядывает из-за ветвей, наставляя на Хаска указательный палец, — ты не незнакомец. Второе — это, блять, огромная итальянская семья. Настоящая локальная диаспора. Там будут все, даже старик Томассо, а мы настолько ненавидим Томассо, что предпочли бы заменить его любым человеком с улицы! — И зачем тогда вы его зовёте? — теряет нить Хаск. — Потому что мы чёртовы итальянцы! — Энджел взмахивает руками, едва не ударяя Хаска гирляндой по лицу, — Рождество нужно проводить со всеми членами семьи, даже самыми ужасными. Он прячет хвостик гирлянды между коротких верхних ветвей и, обойдя ель, останавливается перед Хаском, чтобы обхватить его лицо ладонями. — Пожалуйста, — просит Энджел, надув губы, и Хаск… Ну конечно же Хаск сдаётся. — Я подумаю, — говорит он, наблюдая за тем, как по лицу Энджела расплывается довольная улыбка. Паршивец знает, что уже победил, это совершенно точно. Склонив голову, Энджел оставляет на хмуром лбу Хаска тёплый поцелуй и упархивает к дивану, на котором разложены ёлочные игрушки. Его задница, туго обтянутая кружевом нижнего белья, выглядывает из-под футболки, и Хаск, глядя на неё, ощущает смерть нейронов в своём мозгу. Энджел, покачивая бёдрами в такт музыке, берёт коробку с блестящими шарами и бросает её Хаску, возвращая его в реальность. — И чем вы обычно занимаетесь на Рождество? — интересуется Хаск, поддевая ногтем скотч, стягивающий края коробки. — Смотрим «Поменяться местами», едим так, будто завтрашний день не наступит, пьём и делаем вид, что никто из нас не хочет убить Томассо. Это очень весело! Уверен, Софи будет не против, если я скажу, что хочу привести своего… Энджел запинается, его пальцы мнут края упаковки со стеклянными звёздочками, за которую он тут же хватается. Хаск молча смотрит на него. — Своего приятеля? — неуверенно говорит Энджел. — Друга? Парня?.. Сердце Хаска ухает в грудной клетке, стремясь провалиться в желудок. Он невольно задерживает дыхание. Ему словно снова восемнадцать. — Человека, с которым у меня «штука»? — заканчивает Энджел с робкой улыбкой. — Наверное, это не самое понятное определение для окружающих, — смеётся Хаск и подходит к нему. Обхватив затылок Энджела ладонью, он вынуждает его наклонить голову и целует кончик чуть вздёрнутого носа. Энджел по-прежнему пахнет клубникой и сахарной ватой. В последнее время этот аромат преследует Хаска даже во сне. — Если ты скажешь, что приведёшь своего парня, нас ждёт очень много расспросов? — мягко интересуется Хаск. Энджел смеётся, напряжение медленно покидает его плечи. — Ты даже не представляешь. Софи считает нас с Молли своими дополнительными детьми или что-то вроде того. — В таком случае, лучше назови меня другом. Энджел кивает и упирается лбом в лоб Хаска. Тот прикрывает глаза, вдыхая сладкий запах, наслаждаясь касанием, присутствием. Он на самом деле не знает, кто они друг для друга, потому что парень звучит громко, объёмно и страшно, а друг уже недостаточно. Вероятно, Энджел чувствует то же самое. — Хорошо, — говорит Энджел, отстраняясь от Хаска. — А теперь давай нарядим ёлку, а потом сделаем твою квартиру менее унылым местом. — Она не унылая, — бурчит Хаск, шлёпая Энджела по заднице, когда тот проходит мимо. Энджел оборачивается через плечо и показывает ему язык.

***

Он выглядит потрясающе. Каждый раз, когда Хаск думает, что Энджел уже не сможет переплюнуть самого себя, тот сбивает его с ног. Он стоит в коридоре квартиры Хаска, сияя улыбкой, рубашка пурпурного цвета небрежно заправлена в брюки с высокой талией, на ногах — классические чёрные оксфорды. Хаск едва осознаёт, что пялится, приоткрыв рот. — Что? — смеётся Энджел. — Думал, у меня нет типичной маскулинной одежды? — Я не… — начинает Хаск и тут же сбивается. Он потирает лоб, пытаясь привести себя в чувство. — На самом деле да. — Что ж, я полон сюрпризов. Сумев, наконец, оторвать взгляд от Энджела, Хаск косится на вытянутое зеркало, висящее напротив двери. Он просто достал из шкафа чистые джинсы и худи с дурацким принтом, что теперь кажется сомнительным решением. — Мне надо переодеться? — спрашивает Хаск. — Насколько, э-э, формально надо выглядеть? — О, ни на сколько. Я просто люблю наряжаться. А этот образ мне редко удаётся выгулять. Так что не переживай. Энджел делает шаг вперёд, рука, которую он всё это время держал за спиной, вдруг оказывается перед Хаском. В ней подарок — тонкая, практически плоская коробка, обёрнутая в глянцевую бумагу. Хаск улыбается, переводя взгляд с неё на лицо Энджела. — Пластинка? Энджел закатывает глаза. — Чёрт побери, она такой глупой формы, что сделать сюрприз просто невозможно. Да, пластинка. Открывай. Хаск с улыбкой подцепляет край обёртки, разрывая её. Это приятно само по себе, тот факт, что Энджел решил найти для него подарок, что он думал о Хаске, делал покупки и оборачивал их в эту самую глянцевую бумагу. Обёртка легко соскальзывает в сторону, и Хаск замирает, уставившись на обложку пластинки, выдержанную в голубых тонах — «Синий поезд» Джона Колтрейна. По краям тянутся линии потёртостей. — Знаю, у тебя есть этот альбом в твоих сборниках, — тихо говорит Энджел, — но я подумал, ты обрадуешься второму изданию. — Второму? — тупо повторяет Хаск, поднимая голову. Энджел смотрит на него с неуверенной улыбкой. Золото поблёскивает на клыке, вечный нежеланный спутник, к которому Хаск почти привык. — Ага. Пришлось немного поохотиться за ним, но оно того стоило. Или нет? Если нет, можешь так и сказать. Я ничего не понимаю в виниле, так что… — Энджел, — перебивает его Хаск. — Это прекрасно. Замечательный подарок. Ты что, ограбил банк? — Нет, — смеётся Энджел, расслабляясь, а затем вдруг подмигивает ему. — Мне оставляют щедрые чаевые, Хаски. Он весь светится, явно довольный, и это делает его ещё прекраснее, хотя кажется, что прекраснее уже просто некуда. Хаск кладёт руку на светловолосый затылок, притягивая Энджела к себе для короткого нежного поцелуя, а отстранившись, просит его немного подождать и уходит в спальню. Открыв шкаф, Хаск достаёт с нижней полки маленькую коробочку, завёрнутую в плед — Энджел, как показала практика, любит рыться в его вещах с очаровательной беспечностью, так что подарок пришлось прятать все две недели до Рождества. Возвращаясь в коридор, Хаск поглядывает на коробочку с лёгкой тревогой. Ему казалось, что он нашёл хорошую идею, но после редкой и дорогой пластинки, явно выбранной с чутким вниманием, подарок кажется несколько… скромным. Впрочем, Энджел, кажется, так не считает. Выражение его лица, когда он срывает обёртку и поднимает крышечку коробки, почти благоговейное. Внутри, на бархатной подложке, блестят серьги-протяжки — к тонким цепочкам из розового золота крепятся аметисты. Фиолетовые грани ловят блики от настенной лампы. — Мать его, какие красивые, — выдыхает Энджел. — И это я здесь ограбил банк? — Не преувеличивай, — бормочет Хаск, и всё внутри него плавится теплом от осознания того, что подарок, кажется, пришёлся Энджелу по душе. Энджел, не медля, достаёт серьги из коробочки и разворачивается к зеркалу, с лёгкостью продевая украшения в мочки ушей. Цепочки с аметистами струятся вниз, к его плечам, идеально гармонируя с пурпурным цветом рубашки. Энджел оборачивается к Хаску, сияя, и указывает пальцами на свои уши. — Ну как? — Идеально. Как и всё в тебе, хочет добавить Хаск, но потом думает, что это слишком. Энджел издаёт звук — что-то среднее между восторгом и умилением — и крепко обнимает Хаска. — Спасибо, — бормочет он, оставляя лёгкий поцелуй на его лбу. — Они прекрасны. Я бы трахнул тебя прямо здесь от счастья, но нам пора ехать. — Все уже собрались? — спрашивает Хаск, поглаживая Энджела между острых углов лопаток. — Детка, они собрались ещё вчера. Традиционно мы начинаем кулинарное безумие в канун Рождества. Так что пойдём. Он отстраняется, набрасывает на плечи пальто и, взяв Хаска за руку, тянет его к двери. Глядя на фиолетовые переливы, Хаск думает о том, что, может быть — просто может быть, — Рождество будет не таким уж плохим.

***

Это действительно кулинарное безумие. Хаск не уверен, что когда-либо видел такое количество еды за рождественским столом. Слова Энджела о том, что они собираются «есть так, будто завтрашний день не наступит», больше не кажутся преувеличением. Хаск честно пытается запомнить имена людей, которым его представляют, но небольшой дом на окраине Бронкса набит так плотно, что он быстро сдаётся. Его разуму удаётся зацепиться за Софи, громкоголосую женщину, вокруг глаз которой вьётся сеть добрых морщинок, её молчаливого мужа Паоло и, да, Томассо — просто потому что критикующего всё и всех старика, расположившегося в кресле у окна, невозможно не заметить. Когда Хаск и Энджел протискиваются мимо него, чтобы занять места за длинным столом, Томассо хватает Энджела за локоть. — Ты парень или девчонка? — интересуется он сварливым голосом. Энджел притворно ахает. — Gentile Signore, только взгляните, что я надел в этом году, чтобы вы больше не путались! Не сомневайтесь, я мужчина. Томассо медленно моргает, словно ему нужно время, чтобы переварить слова Энджела, и выпускает его локоть из костлявых пальцев. — Тогда почему на тебе серёжки? — скрипуче уточняет старик. — О, это подарок моего парня, я не мог удержаться. Хаск откашливается, пытаясь замаскировать смешок. Энджел склоняется вперёд, ближе к Томассо, который буравит его сосредоточенным взглядом, театрально прикладывает ладонь к губам и громко шепчет: — А ещё я по-прежнему занимаюсь проституцией. Это заявление, кажется, временно выводит Томассо из строя — вцепившись в подлокотники кресла, он медленно моргает, глядя на Энджела. Тот, хихикнув, хватает Хаска за руку и утягивает его за собой. — Я думал, ты представляешь меня всем как своего друга, — справедливо замечает Хаск, пока они огибают группку детей, галдящих на гремучей смеси итальянского и английского. — Да он всё равно не запомнит, — отмахивается Энджел. — Вот увидишь, до конца вечера ещё трижды подойдёт со своими гендерными вопросами. Молли! Выпустив ладонь Хаска из своей, Энджел бросается вперёд, чтобы заключить в объятия сестру, которая уже сидит за столом возле двух свободных мест. Он звонко целует Молли в щёку и та, посмеиваясь, выглядывает из-за его плеча, чтобы приветственно помахать Хаску. Тот машет в ответ, думая о том, что в жизни они с Энджелом похожи даже больше, чем на фотографиях. Вероятно, он бы понял, что они родня, даже случайно встретив её на улице. Вечер проходит… хорошо. Хаск думал, что будет чувствовать себя пятым колесом, и заранее отнёсся к этому спокойно, но на деле он ощущает себя вполне комфортно. Еда чертовски потрясающая, вино — ещё лучше, бедро Энджела волнующе прижимается к его бедру под столом. Хаск держится подальше от бурных обсуждений, но неожиданно обнаруживает, что находиться в эпицентре голосов гораздо приятнее, чем пить в пронизывающей тишине квартиры. Время от времени все присутствующие переключаются на итальянский, но затем громогласный голос Софи напоминает, что «в доме гости, чёрт вас дери», и тогда в столовую возвращается понятная Хаску речь. Это немного неловко, но он благодарен Софи за то, что Энджелу не приходится весь вечер работать переводчиком. После десерта (на который в желудке у Хаска решительно не находится места) один из племянников Паоло достаёт карточные игры, мгновенно увлекающие половину присутствующих. Когда это происходит, Хаск незаметно выбирается из-за стола, чувствуя неприятное покалывание в кончиках пальцев. Убедившись, что Энджел занят разговором с девушкой, имени которой Хаск не может вспомнить при всём желании, он выходит на крыльцо. После домашнего гомона ночь кажется блаженно тихой. Намёк на мороз щекочет кончик носа. Хаск достаёт из кармана пачку сигарет и закуривает. Вот так. Ему нужна небольшая пауза. Он успевает докурить сигарету и, немного погодя, зажечь следующую, когда дверь за его спиной открывается. Обернувшись, Хаск видит Молли. На её плечи накинуто пальто Энджела. — Мы тебя утомили? — с лёгкой улыбкой спрашивает она, подходя ближе. Хаск качает головой, выдыхая дым в сторону. — Нет, всё в порядке. Просто пытаюсь помочь своему желудку пережить эту ночь. — О-о-о. Едим так, как будто завтрашний день не наступит, и всё такое. — И это не преувеличение. Молли посмеивается, вставая рядом с ним. Подняв воротник пальто, она прячет за тёмной тканью кончик носа, взгляд её карих глаз внимательно следит за Хаском. — Что? — осторожно интересуется он, стряхивая пепел за перила веранды. — У меня что-то на лице? — Нет, — Молли качает головой. — Просто… хотела сказать, что Энджел выглядит очень счастливым с тех пор, как вы познакомились. Это здорово. Что-то глупо трепещет в сердце Хаска; то тонкое и нежное, ожившее внутри. Оживлённое Энджелом. Всё ещё пугающее, если честно, потому что ощущать себя мёртвым куда безопаснее, чем живым. Мёртвым не больно, даже если есть старые незаживающие раны — по крайней мере, новых ты гарантированно не получишь. У Хаска больше нет никаких гарантий. Он понял это окончательно, когда они с Энджелом разговаривали в переулке. — Разве он не всегда такой? — спрашивает Хаск, вспоминая все белозубые улыбки и движения вечно беспокойных рук. — Он не был таким уже… ну, года три точно, — Молли вздыхает. — Думает, что я не замечаю, как ему плохо. Как будто бы, если он улыбается, всё сразу становится неочевидным. Она неодобрительно качает головой, а Хаск раздумывает над тем, как много ей известно. Вероятно она в курсе, кем работает Энджел, но едва ли знает всё про Валентино. Или всё-таки знает? Я ему должен, сказал тогда Энджел. Хаск ломает голову над этим загадочным долгом ежедневно. — Да, — говорит он, — это похоже на Энджела. — Именно, — Молли выдыхает облачко пара, а затем вдруг легонько хлопает Хаска по плечу. — Так что не облажайся. И прежде, чем он успевает найтись с ответом, она разворачивается, чтобы вернуться в дом. Дверь закрывается за ней, погребая под собой волну домашнего шума, и Хаск качает головой самому себе. Он, наверное, последний человек, на которого стоит рассчитывать. Но он знает, что будет стараться. Во что бы ни превратилась вся эта штука.

***

Они возвращаются домой за полночь, нагруженные алюминиевыми контейнерами с едой и усталые. Голова Хаска слабо гудит от шума, громкие голоса всё ещё вьются в ушах эхом, но ни это, ни тяжесть в конечностях не мешают ему крепко поцеловать Энджела, как только тот ставит пакеты на придверную тумбочку. Энджел издаёт удивлённый стон, хватаясь руками за предплечья Хаска и, как только поцелуй прекращается, со смехом интересуется: — Что такое? — Ждал этого момента весь вечер, — признаётся Хаск, легонько бодая лбом его лоб. — Ты так потрясающе выглядишь. И эта твоя нога под столом. Ты специально жался ко мне? Разноцветные глаза Энджела вспыхивают удовольствием, крошечные лукавые искорки на дне зрачков. — Может быть, — тянет он, — может быть, я хотел держать руку на твоём бедре, но мы же друзья. — Провокатор, — обвиняет Хаск и целует его вновь. Энджел отвечает с энтузиазмом, его рот влажный, податливый и сладкий. Он тихонько стонет под напором языка Хаска и делает несколько шагов вперёд, чтобы прижать его к стене. Хаск кладёт руку на светловолосый затылок, с лёгкостью обхватывая его, и вжимает пальцы в кожу головы, массируя её — он уже выучил, что Энджелу это нравится. — Итак, — бормочет Энджел в его губы, частое дыхание приятно щекочет кожу, — ты всё ещё не занимаешься сексом с тем, кто выпил немного вина? Хаск чуть отстраняется и, прищурившись, делает вид, что внимательно разглядывает его лицо. — Думаю, на седьмой раз я готов поверить в то, что пара бокалов не влияют на твоё согласие относительно меня. — Седьмой раз? Ты что, считал? — Нет, — тут же врёт Хаск. Искорки в глазах Энджела становятся ярче. Он прижимается к Хаску всем своим длинным телом, его руки, как всегда, будто бы находятся везде и сразу. — Хорошо, что ты веришь, — он почти мурлычет и неожиданно дёргает вниз молнию на ширинке Хаска. — Потому что я мечтаю отсосать тебе. Хаск давится воздухом, возбуждение, весь вечер слабо тлевшее где-то внизу живота, разгорается, обжигая. Энджел довольно ухмыляется, не человек, а самый настоящий демон, и падает перед ним на колени. Ловкие пальцы цепляют пуговицу, дёргают за шлёвки джинсов, приспуская их на бёдрах, и всё, что Хаск может — это неотрывно смотреть вниз, на то, как Энджел прижимается открытым ртом к ткани боксеров, туда, где наполовину вставший член начинает её оттягивать. Хаск громко ругается. — Т-с-с, — Энджел тихо посмеивается, потираясь щекой о всё больше натягивающуюся ткань, — я ещё ничего не сделал. — Однажды ты доведёшь меня до инфаркта. — Надеюсь сначала довести тебя до оргазма. Сказав это, Энджел высвобождает его член и несколько раз проводит по нему тёплой ладонью, задевая большим пальцем уздечку при каждом движении. Хаск стонет сквозь стиснутые зубы, жар сворачивается в животе, течёт расплавленным золотом по венам, костям и мышцам. Энджел слегка сжимает его член у основания, накрывает головку ртом и с какой-то особой тщательностью слизывает несколько капель предэякулята, надавливая кончиком языка на чувствительное отверстие. Рука Хаска сама собой тянется к светлым волосам, касается их и тут же падает вдоль тела. Он не хочет случайно причинить Энджелу боль, потеряв контроль. Энджел, судя по всему, иного мнения на этот счёт. Выпустив головку изо рта, он поднимает на Хаска взгляд и просит тихим, глубоким голосом: — Трахни меня в рот. — Блять, — только и может ответить Хаск, его бёдра нелепо дёргаются вперёд, ища утерянное прикосновение. Энджел улыбается, его ладонь оглаживает член, окончательно налившийся от этих практически небрежно брошенных слов. Всё в Хаске гудит. — Ты уверен? — спрашивает он, усилием воли возвращая свой разум на место — или, по крайней мере, пытаясь. — Я боюсь сделать тебе больно. — Ты не сделаешь. Пожалуйста, — губы Энджела возвращаются к головке члена Хаска, и тот тихо стонет, когда толчки дыхания касаются мокрой от слюны кожи. — Я так сильно этого хочу. Теперь горят не только вены и мышцы, но и всё тело целиком; Энджел восхитительно совершенен, там, внизу, с открытым влажным ртом и просящим взглядом. Рука Хаска вновь возвращается к его волосам, ложится на макушку, ласково поглаживая. — Постучи меня по бедру, если будет слишком, ладно? — говорит Хаск, сдаваясь, хотя он, честно говоря, и не начинал бороться. Потому что никому не под силу справиться с Энджелом Дастом. Он это знает точно. Энджел довольно улыбается ему, кивает, и без всякого предупреждения насаживается ртом на его член, вбирая сразу половину. Стон гулко отдаётся в грудной клетке Хаска, бёдра вновь дёргаются вперёд, но на этот раз он не пытается удержать их на месте. Запутав пальцы в волосах Энджела, он бережно фиксирует его голову и двигается вперёд, между его тёплых влажных губ. Энджел не закрывает глаза, смотрит прямо на него, даже не моргает, и это, блять, потрясающе. Хаск вновь стонет, отводя бёдра назад и тут же толкаясь ими вперёд, увеличивая амплитуду с каждым разом. Из горла Энджела доносятся мокрые давящиеся звуки, посылающие разряды электричества по позвоночнику Хаска. Он так прекрасен, боже, всегда, везде, в любом положении; здесь и сейчас, на коленях, послушно открыв рот и широко распахнув глаза. Хаск на пробу сильнее вцепляется в его волосы, тянет за пряди, и Энджел отвечает ему стоном, похороненным в вибрации голосовых связок. Пальцы Хаска давят на его затылок, бёдра подаются вперёд, и он, уже зная о практически мёртвом рвотном рефлексе Энджела, проскальзывает до самого конца. Узкое горло несколько раз конвульсивно сжимается вокруг его члена, стенки обхватывают головку и Хаск выскальзывает обратно, чувствуя дрожь, прокатывающуюся по позвоночнику. Это слишком хорошо, равномерные движения назад и вперёд, давящиеся звуки, которые издаёт Энджел, сливаются в одно целое, смазывая время. Пальцы цепляются за волосы, бёдра дрожат, и Хаск не может даже прикрыть глаза — как загипнотизированный, он смотрит на Энджела, не сводящего с него взгляда в ответ. Он часто, шумно выдыхает через нос, его скомканные стоны оседают вибрацией в горле, отдаваясь по всей длине члена Хаска, и этого уже достаточно для того, чтобы бросить Хаска на самый край. Он замирает на несколько секунд, полностью погружённый в рот Энджела, а затем отстраняется, выходя и крепко сжимая основание своего члена. Воздух кажется практически ледяным; Хаск шипит сквозь стиснутые зубы. Энджел выглядит почти разочарованным. Он всё ещё внизу, на коленях, его подбородок блестит от слюны, щёки алые, уголки глаз слезятся, и Хаск едва не проигрывает в войне с собственным оргазмом. — Я надеялся, что ты кончишь мне в рот, — заявляет Энджел почти обвиняющим тоном. — Слишком сильно хочу тебя трахнуть, — отвечает Хаск, наклоняясь, чтобы помочь Энджелу встать на ноги. — А мой рефрактерный период не так хорош, как ты думаешь. Он прижимает Энджела к себе и кладёт ладонь на его щёку, горячую от прилившей крови. Энджел цепляется за его плечи, уже не выглядя таким разочарованным. — Ты в порядке? — на всякий случай спрашивает Хаск. — Мог бы делать это часами. Хаск смеётся, оставляет несколько коротких поцелуев на лбу, кончике носа и губах Энджела и подхватывает его на руки. Энджел довольно смеётся — он обожает, когда Хаск носит его на руках, тот уже успел это запомнить. Он идёт по коридору в темноту спальни, опускает Энджела на прохладные простыни, так же бережно, как делал это в самый первый раз. Одежды слишком много, и Хаск старается избавиться от неё, едва не рыча от того, как плохо поддаются пуговицы на пурпурной рубашке Энджела. Тот вновь посмеивается над Хаском, когда он ругается, а затем стонет, как только первые прикосновения обрушиваются на чувствительную кожу. Весь Энджел — сплошной комок нервных окончаний, и Хаск абсолютно уверен в том, что скоро соседи начнут кидать ему письма с претензиями в почтовый ящик. Едва ли эти стены могут справиться с тем, каким громким становится Энджел во время секса. Тело прижимается к телу, слияние рук, губ, мокрой от пота кожи; переплетение конечностей и смешение ниточек слюны. Хаск вылизывает шею Энджела, оставляет точки укусов на его розовых сосках, нежно удерживает беспокойные бёдра. Энджел мечется, под ним, выгибается и издаёт так много прекрасных звуков, что они сплетаются в мелодию, оседающую в ушах Хаска. Он переворачивает Энджела на живот, толкается в него влажными пальцами, раскрывая и наполняя. Наступает очередь Энджела ругаться; он всегда ругается, на самом деле, потому что никак не может заставить Хаска поторопиться, потому что тот не хочет резко, грубо и быстро. Нет, он хочет иначе, медленнее, плавнее, вдавливая пальцы внутрь до самых костяшек, касаясь сосредоточения нервов снова и снова, так, чтобы Энджел тёрся о простыни, умоляя и проклиная. Когда Хаск входит в него, его руки дрожат от напряжения, а яйца туго поджимаются, и он закрывает глаза, мысленно считая до десяти в попытке заземлить себя. Это сложно, особенно когда Энджел начинает ритмично сжиматься и разжиматься вокруг него; чёртов ублюдок точно знает, что делает. Хаск не сдаётся, только шипит сквозь зубы и всё равно трахает его долго и нежно; это, на самом деле, уже даже не секс — это что-то про «заниматься любовью». Что-то, о чём он давно позабыл. Обхватив Энджела рукой поперёк грудной клетки, Хаск приподнимает его, прижимаясь к мокрой от пота спине, утыкается носом в длинную шею и тихо шепчет: — Ты изумительный, просто потрясающий. Энджел вскрикивает, то ли от толчка, то ли от услышанных слов; Хаск кладёт свободную руку ему на бедро и продолжает, ускоряясь: — Принимаешь меня, держишь меня, это так здорово… Стоны Энджела переходят в громкие всхлипы, он дрожит всем телом, извиваясь в руках Хаска, и тот понимает, что, сам того не ведая, попал в цель. Прижавшись губами к щеке Энджела, он продолжает шептать, продолжает рассказывать ему о том, как он красив, как умён, как обаятелен, как совершенен в каждом своём проявлении; о том, как рядом с ним хорошо, всегда, везде, в каждое мгновение. — Кончи для меня, детка, — выдыхает Хаск, сжимая в ладони член Энджела. Энджел содрогается всем телом, подаётся бёдрами назад, насаживаясь до упора, затем снова вперёд, толкаясь в ладонь Хаска, и кончает с криком. Его мышцы трепещут, сжимаясь в невыносимо тесное кольцо, и Хаск содрогается в оргазме следом за ним. Когда он приходит в себя, заново обретая способность слышать и видеть, они всё ещё сцеплены; Энджел сидит у него на коленях, спина прижата к трепещущей грудной клетке, голова откинута на плечо. Хаск зарывается носом в его шею, вдыхая запах пота, мускуса и Энджела, чего-то особенного, принадлежащего только ему. — Боже мой, — выдыхает Энджел с хриплым смешком, — оказывается, я возбуждаюсь, когда меня хвалят. Сказав это, он мягко высвобождается из рук Хаска и падает в смятые простыни. Хаск следует за ним, тут же вновь притягивая его ближе. Он чувствует себя физически не способным выпустить Энджела из рук. Тот с готовностью жмётся к нему, его нога ложится на бедро Хаска, устойчиво тёплая, приятно тяжёлая. — Готов хвалить тебя круглые сутки, — бормочет Хаск, целуя влажные волосы и чуть отстраняясь, чтобы взглянуть на Энджела. — Ты заслуживаешь этого как никто другой. В комнате темно, но полоска света, отбрасываемого фонарём за окном, ложится на лицо Энджела узким росчерком, выделяя приподнятый уголок губ, щёку и карий глаз. Энджел сонно моргает, его длинные пальцы чертят невидимые узоры между лопаток Хаска. — Тебе нужно в пентхаус? — спрашивает тот, чувствуя укол сожаления. Это всегда сложно, отпускать его. Хаск не ревнует, он просто ненавидит тот факт, что Энджел должен возвращаться к психопатичному ублюдку снова и снова. На самом деле Хаск понятия не имеет, что происходит. Там, в переулке, ему хотелось сказать только одно — «не уходи». Не уходи, а потом мы разберёмся, что с этим делать. Энджел зажёг в нём что-то, что Хаск считал давно утраченным, и теперь ему абсолютно неясно, как распоряжаться этим даром — или проклятием. Очевидно, что «штука» становится всё серьёзнее, но прямо сейчас у Хаска нет сил переживать о ней или бояться. Он просто хочет, чтобы Энджел остался ещё ненадолго. — Нет, — улыбка Энджела, краешек которой Хаск видит в свете фонаря, становится шире. — Я наконец могу остаться у тебя. Рождественские чудеса и всё такое. Если, конечно, ты этого хочешь. Тяжёлый камень падает с сердца Хаска. Он тянется вперёд и с довольным вздохом утыкается лбом в лоб Энджела. — Хочу.