И мы среди руин

Энджел выдыхает, натягивает на лицо свою лучшую нейтральную улыбку и открывает дверь пентхауса. Неискренняя улыбка исчезает, стоит ему переступить порог и увидеть темноволосого мужчину в брючном костюме, по-хозяйски расположившегося на диване. Мужчина поднимает голову от планшета, который держит в руках, окидывает Энджела раздражённым взглядом и кричит: — Вал, твоя шлюха пришла! Энджел закатывает глаза и проходит вперёд, даже не став снимать шубу — в этом нет никакого смысла. Остановившись перед диваном, он театрально машет рукой. — Боже мой, я так оскорблён! Скажи обо мне что-то, чего я не знаю, Вокс, развивай фантазию. Вокс, не отрывая от Энджела взгляда, гневно прищуривается. Тот ухмыляется, скрещивая руки на груди. — Что такое? — воркует он, склонив голову к плечу. — Аластор снова дал тебе понять, какое ты ничтожество? Знаешь, возможно, тебе стоит найти в себе ошмётки гордости и перестать скакать между двоими бывшими. За годы Энджел прекрасно выучил, куда и как стоит бить. Вокс предсказуем, как стрелки часов — гневные пятна цветут на его шее, а пальцы вжимаются в края планшета. Ухмылка на лице Энджела становится шире. Он обожает бесить его. Хотя на самом деле он даже благодарен Воксу. Энджел давно плюнул на попытки разобраться в хитросплетении его отношений с Валентино, но одно он знает точно — если Вокс появился в пентхаусе, Энджел может паковать вещи. Ненадолго, конечно. Пройдёт три-четыре недели, они с Валом вновь разругаются в пух и прах (или, возможно, Аластор смилостивится и позовёт Вокса обратно), и тогда Энджелу придётся вернуться. Однажды эти двое продержались два месяца, что стало абсолютным рекордом. И как же хороши были те дни. Хотя это было ужасающе больно в первый раз, когда Энджел пришёл домой и Вал, виновато морщась, сказал, что Вокс не хочет видеть его в пентхаусе. К тому моменту Валентино уже поднимал на Энджела руку, но тот продолжал считать, что всё ещё может быть хорошо. В ту ночь, выйдя на улицу, Энджел рыдал так долго и громко, что его чуть не стошнило. Теперь он чувствует лишь мрачное удовлетворение. — Кто-то разрешил тебе достать член изо рта и заговорить? — цедит Вокс, смахивая невидимую ниточку с тёмно-синей ткани своего пиджака. — О-о-о, уже лучше, но всё ещё скучно. Попытайся ещё раз. Вокс тяжело выдыхает через нос. Энджел, из чистой любви к искусству, раздумывает над тем, сможет ли он однажды распалить его до драки. Вал даже не станет орать на Энджела, если тот схватит этот чёртов планшет и разобьёт им вытянутое лицо Вокса. Скорее всего, это его даже заведёт. Энджел уже открывает рот, чтобы ещё разок уколоть Вокса его жалкой зависимостью от настроений Аластора, но сказать ничего не успевает — из спальни выглядывает Валентино. — Angelito, детка, на пару слов, — просит он и вновь скрывается за приоткрытой дверью. На лице Вокса расцветает победная улыбка. Энджел вновь закатывает глаза, демонстрирует ему средний палец и, обойдя диван, уходит в спальню. Вал встречает его с виноватым видом. — Детка… — Да, я всё понял, — Энджел взмахивает рукой, — считай, что меня здесь уже нет. Он проскальзывает в просторную гардеробную. Валентино следует за ним по пятам. — Детка, — вновь начинает он, — прости. Ты же знаешь, Вокси ревнивая сучка. — Ага. Видит бог, Энджелу наплевать. Честно говоря, ему многого стоит сохранять лёгкий оттенок обиды на своём лице. Если он будет выглядеть радостным, Валентино позже ему это припомнит. Он достаёт из-под длинной полки с обувью свой белый чемодан и, открыв его, начинает хватать одежду вместе с вешалками. Чуть больше ярости в движениях, пока сердце трепетно сжимается при мысле о Хаске. Они смогут видеться чаще. Он сможет ночевать у него. Та рождественская ночь была волшебной, и не только в сексуальном смысле. Это просто ощущалось так хорошо: тяжесть чужой руки, которая не казалась опасной, тёплое дыхание у виска, сонные улыбки утром. Энджел тёрся кончиком носа о жёсткую щетину на подбородке Хаска и бормотал, что не хочет никуда идти. Пальцы Валентино скользят по волосам Энджела, вырывая его из сладких воспоминаний. — Я поговорю с ним, когда он немного успокоится. Мы всё решим. Энджел неопределённо мычит, сгребая с нижней полки свою домашнюю толстовку из нежно-фиолетовой шерпы. Она огромная, мягкая и уютная. Энджел практически никогда не носит её — Вал предпочитает красивую обёртку. — Тебе есть куда идти? — продолжает ворковать Валентино. — Я могу снять номер в отеле. Бродвей Плаза, чтобы быть поблизости, м-м? Лучше бы тебя, блять, это так волновало, когда ты выставлял меня за порог посреди ночи без всякой причины. — Всё в порядке, папочка, — говорит Энджел, распрямляясь и оборачиваясь к Валентино. — Я позвоню Черри. — Ох, amorcito, мне так жаль. Я уже скучаю по тебе. Вал смотрит на него с нежностью, его руки вновь перебирают пряди волос Энджела, кончики пальцев чуть надавливают на голову, массируя. Это, как всегда, вызывает в Энджеле противоречивые эмоции — гневное отторжение мешается с желанием поддаться, прижаться ближе, впитывая ласку. Но он помнит и другие руки в своих волосах. Тёплые. Никогда не злые. Его улыбка чуть подрагивает. — Всё в порядке, — повторяет Энджел, поглаживая Вала по плечу. — Я тоже буду скучать. Валентино издаёт умилённый звук и притягивает его к себе для поцелуя. Энджел механически размыкает губы, механически пропускает между ними чужой язык, стонет — может быть, слишком громко, просто чтобы побесить Вокса. Валентино сжимает его в крепких объятиях, а затем разрывает поцелуй и выпускает с выражением горького сожаления на лице. Ещё полтора года назад Энджел купился бы на это. Сейчас он лишь застёгивает молнию на чемодане и, выдвинув ручку, выходит из гардеробной. Вокс делает вид ярой увлечённости планшетом, но Энджел всё равно чувствует его обжигающий взгляд между лопаток. Не удержавшись, он ещё раз показывает ему средний палец — через плечо, не оборачиваясь, — и слышит возбуждённый вздох Валентино. Блять, ублюдка реально заводит это фейковое соперничество. Двери за спиной Энджела закрываются. Улыбка расцветает на его лице, на этот раз мягкая, искренняя. Он едва удерживается от победного танца, пока ждёт лифт. Вал всё равно будет контролировать его: приходить в клуб, писать ему тысячи сообщений и, скорее всего, присылать нездорово огромные букеты цветов, от которых Энджел тут же избавится, но он всё равно чувствует себя на дюйм свободнее, чем полчаса назад. И это сладкое чувство. Даже несмотря на то, что именно Энджелу придётся принять на себя всю силу гнева и разочарования Вала, когда у них с Воксом в сто десятый раз ничего не получится. Плевать. Выйдя на улицу, он на всякий случай отходит подальше от пентхауса и достаёт из потайного кармана шубы свой телефон. Энджел всегда остаётся у Черри и планирует сделать так же в этот раз, но он чувствует потребность провести ещё одну ночь с Хаском прямо сейчас. Просто потому что это так… замечательно. Он набирает его номер. Трубку снимают всего через два гудка. — Хей, — говорит Энджел, чувствуя, как глупая улыбка тянет уголки губ. — Соскучился по мне? Они переписывались ровно до момента, когда Энджел вызвал лифт, чтобы подняться в пентхаус, но голос Хаска, когда тот отвечает, звучит до мурашек искренне: — Да. Глупое сердце Энджела сладко сжимается в грудной клетке. Боже, ему действительно пиздец. Интонация Хаска тем временем сменяется на обеспокоенную: — Что-то случилось? Ты в порядке? — Да, да, всё хорошо, — спешит заверить его Энджел. — Цел и невредим. Вал выставил меня за дверь. Я могу позвонить Черри, но подумал, что, э-э, может быть ты захочешь увидеть меня сегодня? — Конечно я хочу, — голос Хаска, глубокий и тёплый, накрывает Энджела, словно одеяло. — Забрать тебя? — Я большой мальчик, вызову убер. — Ты голоден? Энджел прикрывает глаза. Кто мог знать, что этот угрюмый молчаливый бармен так заботлив и мягок в своей сердцевине? Уж точно не Энджел. — Да, немного. — Тогда я приготовлю ужин. — Сорок минут, и я у тебя. Энджел вешает трубку и несколько секунд просто стоит, прижав телефон к груди и тяжело дыша. Он не знает, как ему могло так повезти, не знает, что происходит между ними, потому что они до сих пор не дали этому названия, не знает, на сколько ещё хватит терпения Хаска, но… Энджел всё равно наслаждается. В конце концов, кажется, даже с таким, как он, может случиться что-то хорошее. Хотя бы ненадолго.

***

— И под «выставил тебя за дверь» ты имел в виду… выставил насовсем? Хаск смотрит на чемодан с лёгким шоком. Энджел качает головой. — Я бы сказал тебе закатывать вечеринку, если бы это произошло. Нет, не насовсем. Пара недель… месяцев, если мне очень повезёт. Он оставляет чемодан в углу и проходит вперёд, чтобы обвить руками шею Хаска и оставить на его губах короткий поцелуй. От Хаска пахнет сигаретами и солодом — смешение запахов, которое Энджел с некоторых пор чертовски обожает. — Что случилось? — спрашивает Хаск, обхватывая его талию своими широкими ладонями. — Вокс. Это, хм, непостоянный парень Вала? Его приятель для траха? Я понятия не имею. Они то сходятся, то расходятся, какая-то вечная драма с любовным треугольником, который мне не интересен. В любом случае, как только Вокс появляется в жизни Вала, он первым делом требует избавиться от меня. К сожалению, этих ублюдков надолго не хватает. Но, эй, зато я здесь. Энджел, не удержавшись, оставляет на кончике носа Хаска ещё один поцелуй. Плечи Хаска немного расслабляются. Он окидывает Энджела внимательным взглядом, словно пытаясь найти на его теле следы синяков или ссадин. Это всегда тревожно, стыдно и приятно одновременно. — Я, эм, не имел в виду, что собираюсь навязываться, — поспешно добавляет Энджел. — Остановлюсь у Черри, мне есть куда пойти. Просто хотел увидеть тебя сегодня. — Может быть, я хочу, чтобы ты навязался? — тихо спрашивает Хаск. Его карие глаза находят глаза Энджела; тёплый, глубокий взгляд. Энджел тихонько выдыхает, чувствуя волну приятных мурашек, разбегающуюся вдоль позвоночника. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Он не решается как-то прокомментировать слова Хаска, и тот отстраняется, махнув рукой себе за спину. — Пойдём. Я приготовил ужин. Энджел глупо улыбается ему и, кивнув, снимает шубу. Помыв руки, он проходит на кухню, где его уже ждёт Хаск. На столе стоят две полные тарелки — брокколи с курицей в сливках, — от одного взгляда на них Энджел довольно мычит. — В твоём доме появилась еда, — весело говорит он, усаживаясь за стол. — Это твоя заслуга. — Тебе надоело кормить меня китайской едой навынос? — Мне хочется кормить тебя чем-то поприличнее. Энджел смеётся, усаживаясь за стол. Кекс, как всегда бесшумный, тут же появляется рядом и запрыгивает ему на колени. Энджел чешет его за ухом свободной от вилки рукой. Он чертовски привязался к этому нескладному малышу, который совершенно не умеет мяукать. — Это очень прилично, Хаски, — говорит Энджел, прожевав нежный кусок курицы, — как выяснилось, Хаск действительно хорошо готовит. — Я рад. Извини, сегодня без вина. — Я как-нибудь это переживу. Хаск кивает, его мягкая улыбка рождает в уголках глаз морщинки, которые Энджел так полюбил целовать. Он уже упоминал, что ему вне всяких сомнений пиздец? — Можем посмотреть что-нибудь, если хочешь, — говорит Хаск, подцепляя на вилку брокколи. — Бондиана? Ты как-то упоминал, что любишь её. — О, чёрт, да! «Только для твоих глаз»? — Боже, парень, — Хаск морщится. — Он же ужасен. Энджел обиженно надувает губы и наставляет на него вилку. — Он не так уж плох! Эти погони в снегу и лыжные костюмы просто уморительны. И вообще, мы можем устроить киномарафон. Бондамарафон. Хаск поднимает руки в сдающемся жесте. Энджел, довольно хмыкнув, почёсывает между ушами Кекса, пытающегося незаметно подобраться к тарелке. — Ладно, ладно, — ворчит Хаск. — Как скажешь. Но, наверное, без марафона. Тебе ведь завтра вставать на учёбу? Энджел поджимает губы и отводит глаза. Ему не нравится врать Хаску. Честно говоря, за почти четыре месяца их общения он порядком устал время от времени изображать бурную деятельность и придумывать нелепые отговорки. К чёрту. — Да к чёрту, — произносит Энджел вслух и, отложив вилку, виновато смотрит на Хаска. — Я не учусь в Беркли. Я вообще нигде не учусь. Прости, что врал тебе об этом. Просто… это не та вещь, о которой болтают. Меня депортируют к чертям, если ты кому-то расскажешь. Хаск внимательно смотрит на него, а затем кивает. — Я так и думал. — Да? — расстроено спрашивает Энджел. — Это так очевидно? — При близком общении. Энджел опускает голову, уставляясь в тарелку. Его левая рука соскальзывает с макушки Кекса. Он не должен так расстраиваться из-за того, что Хаск просто знает правду о нём, ту же правду, которую знает Валентино, и всё-таки это немного ранит. — Да, конечно, — бормочет Энджел. — Я слишком тупой для этого. Тёплая сухая ладонь Хаска вдруг накрывает его руку. Прикосновение согревает, делает горечь чуть менее острой, и Энджел поднимает голову, чтобы взглянуть на Хаска исподлобья. К его удивлению, тот смотрит на него с тревогой. — Детка, — тихо говорит Хаск, — откуда это вообще взялось в твоей голове? Ты не тупой, чёрт побери, перестань так говорить о себе. Ты мог бы учиться где захочешь, дело не в этом. Энджел удивлённо моргает. Действуя скорее машинально, чем осознанно, он переворачивает руку ладонью вверх, чтобы сжать пальцы Хаска в своих. — А в чём? — спрашивает он. Хаск нежно улыбается ему. — В том, что ты без остановки трещишь обо всём, что с тобой происходит, но никогда не говоришь об учёбе. Только если я спрашиваю. К тому же, если бы ты действительно ходил в колледж, я уверен, у тебя была бы целая толпа друзей. Но ты рассказываешь только о Черри и Молли. — Я… — Энджел запинается и фыркает. — Блять. Я думал, что хорошо справляюсь. — Нет, — Хаск смеётся. — Извини, но нет. Спасибо, что рассказал мне. — Мне не нравилось врать тебе. — Я не могу винить тебя за то, что ты мне не доверял. Это правда щекотливый вопрос. Энджел кивает, слабо улыбаясь. Он не может до конца поверить в слова Хаска, тот, вероятно, просто слишком хорошего мнения о нём — или не хочет его обижать. Но, в любом случае, ему становится немного легче. Хватка призрачных рук Валентино, никогда не отпускающая его по-настоящему, слабеет. Она всегда слабеет, когда Хаск рядом. — Это он помог тебе с документами? — спрашивает Хаск, и ему не нужно уточнять имена. Энджел кивает. — Да. Первые полгода мы с Молли жили нелегально. Потом он появился и всё устроил. — И это та вещь, за которую ты ему должен? Пальцы Энджела сжимаются на руке Хаска сами собой. Он тяжело сглатывает, воздух на кухне вдруг кажется ему слишком тяжёлым, удушливым. Если бы всё было так просто. — Нет, — вяло отвечает Энджел. — То есть в какой-то степени? Он потратил на меня кучу денег. И продолжает тратить, но дело не в них, я уже говорил. Здесь… даже не совсем долг. Я назвал это долгом, потому что так проще объяснить. Он запинается. Хаск молча смотрит на него, терпеливо ожидая, и Энджел знает, что он не обязан продолжать, что Хаск позволит ему смолчать, но всё равно говорит, тихо и болезненно: — Вал защищает нас с Молли. — От чего? — Я не могу сказать, — стыдливо бормочет Энджел. Я не могу сказать, потому что это слишком. Потому что если ты узнаешь правду, то, возможно, всё закончится. Возможно, ты больше не захочешь взглянуть на меня, ведь я хуже, чем ты думаешь. Я хуже, но я слишком эгоистичен, чтобы показать тебе полную картину. Ведь между нами всё ещё не настолько серьёзно, верно? Верно? — Прости, — Энджел шмыгает носом. — Я правда не могу. — Всё в порядке, — Хаск мягко пожимает его пальцы, всё ещё цепляющиеся слишком крепко, слишком отчаянно. — Но я буду здесь, если ты захочешь поделиться. Не выдержав, Энджел высвобождает ладонь и принимается тереть глаза тыльной стороной. Их жжёт, и это так глупо; он совсем не хочет портить вечер. Опустив руку, он обнаруживает, что Хаск смотрит на него с печальной нежностью. Словно ему больно, но не за себя, а за Энджела. Блять, блять, блять. Он слишком хороший. Чем Энджел его заслужил? — Всё в порядке, детка, — повторяет Хаск, а затем вдруг указывает подбородком куда-то в сторону колен Энджела. — И Кекс сейчас сожрёт твою курицу. Моментально придя в себя, Энджел смотрит вниз и с возмущённым воплем шлёпает Кекса по ушам. Тот недовольно шипит, убирая лапу со стола, но не уходит, вероятно, считая колени Энджела стратегически удачным местом. Хаск смеётся. — Давай, ешь, пока не остыло. А потом, так и быть, устроим марафон. И Энджел робко улыбается. Потому что Хаск каким-то образом может заставить его улыбнуться практически в любой ситуации.

***

Энджел просыпается неохотно, под светом солнечных лучей, выглядывающих из-за занавесок. Он ворочается в тёплых объятиях Хаска и старается прижаться к нему поближе — хотя ближе, на самом деле, уже некуда, учитывая, как тесно переплетены их конечности. Энджел нехотя приоткрывает один глаз, когда Хаск целует его в лоб и кладёт ладонь ему на затылок, массируя кожу головы. Это лёгкое движение едва не заставляет Энджела урчать. — Сколько времени? — бормочет он, тыкаясь носом в шею Хаска. — Три часа. — Блять. Мне ещё нужно завезти вещи к Черри перед клубом. — А мне пора в бар. Энджел протестующе стонет, устраивая ногу на бедре Хаска. Тот ласково посмеивается, продолжая массировать его голову. — Давай, детка, просыпайся. Никто не заставлял нас сидеть перед телевизором до шести утра. — Но это же был бондамарафон, — ноет Энджел, с трудом открывая второй глаз. — Мы не могли просто взять и остановиться. На самом деле они могли закончить пораньше, если бы им не пришлось дважды перематывать фильмы к началу. Но, эй, Энджел всего лишь человек, не вините его за то, что он не смог удержать руки подальше от ширинки Хаска, спасибо большое. Хаск убирает ладонь с его макушки, и Энджел перекатывается на спину с протестующим стоном. Несмотря на досаду и сонливость, он всё равно улыбается, повернув голову — Хаск рядом, такой же сонный, тёплый и мягкий, со следом от подушки на заросшей щетиной щеке. Энджел хочет прижаться обратно и расцеловать его немедленно. — Пойдёшь со мной в душ? — спрашивает Хаск, приподнимаясь на локте. — Эм, нет, — немедленно отвечает Энджел. — Иди вперёд. Хаск чуть склоняет голову набок, внимательно глядя на него. Энджел старательно выдерживает его взгляд и просто надеется… — Что за история с твоими ногами? — интересуется Хаск. …Да, ладно, когда его надежды вообще оправдывались? Энджел под одеялом сгибает ноги в коленях, будто бы в нелепой попытке спрятать свои стопы как можно дальше. — А что с ними? Он очень старается сойти за дурака, но, кажется, в том, что Хаск высокого мнения о его интеллектуальных способностях, есть определённая доля минусов. Сев в постели, Хаск берётся за уголок одеяла, но пока что не тянет за него. — Ты всегда в носках, — говорит он. — Ты можешь ходить голым, но носки всё равно будут на тебе. Ты спишь в них, трахаешься в них, никогда не снимаешь их при мне. И я думаю, единственная причина, по которой ты, существо, состоящее из либидо на девяносто процентов, отказываешься принимать со мной душ, — тот факт, что делать это в носках будет как минимум странно. Энджел хмурится, скрещивая руки на груди в защитном жесте. Хаск выглядит невпечатлённым. — Ты видел меня без носков, — пытается он. — В ту ночь в клубе. Я был в туфлях. — Закрытых до лодыжек. Как они там называются… — Ботильоны. Ты действительно плох в названиях. — Я никогда этого не скрывал. Так что за история? Пальцы на ногах Энджела поджимаются. Он обхватывает колени под одеялом, несчастно глядя на Хаска, и едва слышно признаётся: — Они ужасные. Хаск непонимающе смотрит на него. — Кто? — Мои стопы. Хаск хмурится и всё-таки тянет за одеяло. Энджел спал в носках, как и всегда, но он всё равно чувствует себя беззащитным, когда тяжёлая ткань перестаёт скрывать его тело. — Выглядят нормально, — замечает Хаск, разглядывая его ноги. — Да, потому что они закрыты! Хаск снова переводит на него взгляд. Энджелу уже знакомо это выражение его глаз — хмурость и затаённое раздражение, которое он пугливо принимал на свой счёт до тех пор, пока не понял, что оно всегда направлено на Валентино. — Дай угадаю, кто именно подсадил эту мысль в твою голову, — мрачно говорит Хаск. Энджел пожимает плечами. Ему нечем возразить. Несколько секунд Хаск молча смотрит на него, а затем спрашивает уже куда мягче: — Могу я взглянуть? Крикнуть «нет» и зарыться с головой под одеяло — первый порыв, но затем Энджел вспоминает вчерашний вечер и все те секреты, что он хранит от Хаска. Среди всего, что он прячет, не так много вещей, которые можно безопасно вынести на свет, и может быть… может быть, ему стоит достать хотя бы эту. В любом случае всё не так плохо, да? Хаску ведь нравится всё остальное его тело. Он удовлетворит своё любопытство и просто продолжит игнорировать ноги Энджела. Возможно, они даже смогут наконец потрахаться в душе, хоть Энджел и будет чувствовать себя глупо, стоя в носках под струями воды. — Не говори, что я тебя не предупреждал, — бормочет Энджел, медленно размыкая пальцы и вытягивая ноги. Хаск молча пододвигается к краю кровати и обхватывает левую лодыжку Энджела рукой. Второй он берётся за край носка, но не тянет за ткань сразу — только поднимает голову, чтобы ещё раз взглянуть на Энджела и дождаться его скованного кивка. Только после этого он осторожно снимает с него носок. Пауза мучительна. Энджел тяжело дышит, не сводя взгляда с лица Хаска, на котором медленно расплывается… недоумение. Какого чёрта это именно недоумение? — А что не так? — наконец спрашивает Хаск, поднимая голову. — Ты издеваешься? — Энджел. Я бы не стал. Правда, что не так? Энджел приподнимается на локтях, с удивлением понимая, что выражение лица Хаска абсолютно искреннее. Он переводит неуверенный взгляд на свою стопу. Она правда ужасна. Сеть выпуклых шрамов покрывает огромную её часть, косточки у больших пальцев крупные, а сами пальцы — слишком длинные. Тяжело выдохнув через нос, Энджел говорит с таким видом, словно объясняет взрослому человеку, почему два плюс два равняется четырём: — Шрамы. Косточки. Пальцы. Ты вроде не жаловался на зрение. Хаск хмурится и поворачивает его ногу, разглядывая её со всех сторон. — И? Ладно, хорошо, шрамы. Но пальцы? Они самые обыкновенные для твоего типа телосложения. Косточки? Может быть, чуть больше обычного. Из-за каблуков, наверное. Энджел не знает, что на это ответить. Он внимательно смотрит на лицо Хаска, пытаясь найти малейшие признаки лжи, но тот выглядит искренне удивлённым. Может быть, совсем немного печальным, но это точно не печаль отвращения. Хаск опускает его ногу на одеяло и снимает носок с правой. Вертит её в руках с прежним недоумённым взглядом. — И твои шрамы тоже абсолютно нормальны, — говорит он, бережно сцепляя пальцы вокруг лодыжки Энджела. — Это просто… следы. Ничего такого. Откуда они? — Влетел в стеклянную дверь в детстве. Мы с Молли играли в догонялки, и я её не заметил. Пятнадцать швов в общей сумме. Хаск цокает языком, кончики пальцев его второй руки скользят по стопе Энджела. Тот вздрагивает; ощущение не неприятное, а непривычное. Никто не касался его ног уже… ну, очень давно. И уж точно никто на них не смотрел. Даже наедине с собой он старается лишний раз не снимать носки. В конце концов, у него их дюжины, самых разных — высоких, очень высоких, хлопковых, махровых, мягких, тонких, плотных… — С твоими ногами всё в полном порядке, — заявляет Хаск и вдруг делает немыслимое — наклонившись, оставляет на подъёме стопы поцелуй. Энджел издаёт задушенный писк. Хаск, полностью игнорируя его, принимается разминать пальцы и о, блять, это приятно. Приятно и ужасающе в равной степени. — Ты ведь не сам это придумал? — ровным голосом спрашивает Хаск. — Нет, — тихо отвечает Энджел, умирающий от противоречивых ощущений. Боже, сильные руки Хаска, кажется, хороши на абсолютно любой части его тела. Даже… этой. Энджелу почти жаль, когда он выпускает его ногу. Опёршись на кровать, Хаск смотрит прямо на Энджела и мрачно произносит: — Не слушай этого ёбаного ублюдка. Забудь всё, что он тебе говорил. Ты не тупой. И у тебя прекрасные ноги. Энджел сглатывает, чувствуя, как нелепо дрожат губы и алеют щёки. Пальцы шарят по простыни, сжимают ткань в кулак. Сказанное — и сделанное — Хаском кажется таким далёким. Энджел слышит его голос, но тот не прорезает всю глубину трясины, в которой он находится. — Можно я оденусь обратно? — спрашивает Энджел скрипучим голосом. Хаск вновь смотрит на него с этой невыносимой печальной нежностью. Как никто другой. — Конечно, детка, — отвечает он, и сам берёт носки, чтобы натянуть их обратно на ноги Энджела. Как только обе стопы скрываются под тканью, Энджел выдыхает и падает на спину. Его сердце учащенно бьётся. Он не может поверить в то, что Хаск не отвернулся в отвращении. Что он… касался его. Поцеловал его. В худшей части его тела. Хаск пододвигается ближе, целует Энджела, замершего посреди своих мыслей, в кончик носа и поднимается с постели. — Пойду в душ, — говорит он. — Просыпайся. — Я уже, — Энджел нервно хмыкает, садясь в кровати и поджимая под себя ноги. — Заварить тот бензин, который ты называешь кофе? — Если не сложно, — посмеивается Хаск, направляясь к дверям. На пороге он вдруг оборачивается и смотрит на Энджела неуверенным взглядом. Это длится так долго, что Энджел уже начинает волноваться, но затем Хаск вдруг спрашивает: — Знаешь, я вчера говорил серьёзно. Ты не хочешь остаться у меня? Энджел удивлённо моргает. — В смысле… пожить? — Ага. — А ты хочешь? — неуверенно спрашивает он. Потому что это совсем уж сказочный расклад. А Энджел никогда не бывает героем сказок. Но Хаск улыбается, шире, увереннее, и, опёршись рукой о косяк, справедливо замечает: — Я ведь сам спросил тебя об этом. — И правда, — Энджел запускает руку в волосы, взъерошивая их. — Да. Я бы хотел. Я бы очень хотел. Хаск выглядит так, словно испытывает облегчение. Он дарит Энджелу одну из улыбок, которые тот так сильно любит — уверенная, широкая, рождающая те самые морщинки в уголках глаз. — Хорошо, — говорит Хаск, — тогда заваривай кофе. Сказав это, он выходит из комнаты, а Энджел падает обратно на кровать, закрывая лицо с тихим писком. Господи боже блять. Впервые за невыносимо долгие годы он счастлив.