И мы среди руин

Энджел идёт впереди, ступая по коридору океанариума, за стеклянными стенами и потолком скользят разноцветные рыбы. Нежно-синяя вода бликами отражается в его волосах, пока он, задрав голову, с восторженной улыбкой наблюдает за морскими обитателями. Хаск не может на него насмотреться. Жить с Энджелом легко. День за днём он захватывает пространство квартиры Хаска с элегантностью урагана, его косметика и уходовые средства занимают половину ванной — первое же утро он начинает с десятка баночек, скромно именуемых «дорожным набором», и теперь постоянно докупает новые. Дороти никогда не красилась, так что ароматный косметический хаос для Хаска в новинку, но он, приятно погружённый в сладкие запахи, совершенно не возражает. Энджел везде, во всём. Каким-то чудом он умудрился запихать в чемодан тонну одежды, которая теперь едва помещается в шкаф, одна из кружек становится его и только его; он покупает гейзерную кофеварку и большую упаковку ароматных зёрен, потому что «не может больше этого выносить». Хаск медленно исследует все его привычки, то, как он постоянно теряет зарядное устройство от телефона, как курит, сидя на подоконнике, как расчёсывает мокрые волосы, как выглядит в огромном домашнем худи и розовых махровых носках. Энджел пропитывает простыни своим клубничным запахом, сладко улыбается по утрам, а Хаск падает, падает, падает. Он не знает, что с этим делать. Возможно, предлагать Энджелу остаться было ошибкой, но Хаск славится своим умением с разбегу врезаться в каждое жизненное препятствие. Он просто не смог его отпустить, точно так же, как тогда в переулке. «Штука» между ними давно что-то большее, и само по себе это прекрасно, они совпадают друг с другом каждым криво обточенным пазом, каждым острым углом, но иногда, глядя ночами на спокойное лицо спящего Энджела, Хаск думает о том, что будет дальше. Что будет с ними, если всегда есть Валентино, нависающая тень пугающего будущего, о котором ни один из них не хочет размышлять. С другой стороны, Хаск думает о том, что они оба заслужили свою крупицу счастья. Возможно, мысли о будущем — это плохая идея. Тогда, в переулке, Хаск подумал, что разберётся по ходу дела. Кто знает, правильная ли это была мысль. Энджел, здесь и сейчас, точно правилен. Он хватает брошюру из стопки, прижатой металлическим креплением к стене, листает её на ходу и, развернувшись, показывает Хаску одну из страниц. — Ну разве не прелесть? — спрашивает Энджел, сияя улыбкой. Хаск щурится, разглядывая фотографию рыбы-капли. Он готов назвать несчастное создание каким угодно словом, но уж точно не «прелестью». — Иногда твои вкусы меня удивляют, — говорит Хаск, так и не сумев разглядеть на картинке ничего симпатичного. Энджел закатывает глаза и отправляет брошюру обратно в стопку. — Ты ничего не понимаешь, — заявляет он, хватая Хаска за руку, и в мягком давлении его ладони тот готов согласиться с чем угодно. Они проходят в следующий зал и по немой договорённости усаживаются на скамью напротив одной из стен аквариума. За толстым стеклом растут кораллы, вокруг причудливых изгибов которых вьются полосатые рыбы. Чуть склонившись вперёд, Хаск читает надпись на табличке. Рыбы-ангелы. Он усмехается. — Ты бывал на море? — спрашивает Энджел, вновь задрав голову к стеклянному потолку. — Я имею в виду, за пределами Америки. — Да. Мы с Дороти ездили на Тенерифе. Незадолго до того, как всё… Он замолкает, горечь несказанных слов щиплет в горле. Незадолго до того, как он всё испортил. Хаск так и не рассказал Энджелу обо всём, что произошло; маленькая тёмная тайна, которую он обходит стороной. Не только из-за того, что больно о ней думать, но и потому, что Энджел может отшатнуться от него. Хаск боится, что однажды Энджел проснётся и наконец увидит, как жалок на самом деле человек, с которым он делит постель. Это, наверное, нечестно, но Хаск всегда был шулером. Энджел, кажется, чувствует тоску повисшей паузы. Его рука ложится на руку Хаска, он мягко улыбается и говорит: — Это то, по чему я иногда скучаю. Жара и море. Мне нравился снорклинг. Молли плохо плавает, и обычно она сидела на берегу, а я нырял и доставал ей красивые ракушки со дна. В какой-то момент она собрала их в гирлянду и повесила у себя в комнате. — Звучит здорово, — Хаск нежно сжимает ладонь Энджела. — Она не стала забирать её с собой? Энджел качает головой. — Нет. Мы уезжали налегке. Может быть, Хаск шулер, но и у Энджела достаточно секретов, которыми он не спешит делиться. И это нормально. Хаск никогда не давит. Повисшее молчание вновь грозит окраситься в синие оттенки печали, но Энджел радостно восклицает, увидев огромного ската, скользящего мимо них, и подскакивает с места, увлекая за собой Хаска. Тени прошлого не рассеиваются, но прячутся по углам.

***

Первого февраля Хаск просыпается с ощущением невосполнимой потери. Это привычное чувство, но он всё равно долго лежит, пялясь в стену с пустотой в голове и горечью посреди гортани. Из оцепенения его выводит только шевеление за спиной. Энджел ворочается, просыпаясь, его рука сонно и беспорядочно скользит по плечу Хаска. — Доброе утро, Хаски, — бормочет он, и Хаск поворачивается к нему, пытаясь улыбнуться. Судя по всему, получается плохо. Энджел хмурится, приподнимаясь на локте. — Всё в порядке? — Да, — Хаск кивает, а затем, после паузы, добавляет: — Сегодня день рождения Дороти. Рука Энджела, так и скользящая по его плечу, замирает. Он прикусывает нижнюю губу, мнёт её между зубами, явно подбирая слова, и негромко интересуется: — Хочешь поговорить об этом? Хаск вздыхает и протягивает к нему руку, чтобы провести указательным пальцем по линии ключиц. Слева направо, справа налево. Утешающее движение. — Нет, — прислушавшись к своим ощущениям, отвечает он. — Может быть, позже. Сейчас поеду на кладбище. — Хорошо, — легко соглашается Энджел и, боже, это ещё одна вещь, за которую Хаск его обожает. Он никогда не пытается залезть ему под кожу. — Мне надо на работу. Вернусь часам к двум. Хаск кивает, убирая руку. Энджел наклоняется вперёд, оставляет на его лбу мягкий, утешающий поцелуй и выскальзывает из постели. Хаск остаётся в ней ещё на полчаса, может быть, дольше — время замирает, когда он вновь оказывается в истёртом годами горе, — и поднимается на ноги вскоре после того, как Энджел уходит. Под тихое мурлыканье Кекса он выпивает две чашки кофе, а затем, так и не сумев заставить себя позавтракать, выходит на улицу. Там тепло, ни намёка на дождь или, тем более, снег, только ветер, несущийся с Гудзона, отдаёт холодом, оседая в волосах. Хаск садится в свой пожилой красный Чероки и выезжает на дорогу, направляясь в сторону Калвари. Мимо людей, светофоров, вывесок и прямоугольных улиц, он минует мост и гудящую автостраду, остановившись лишь для того, чтобы купить букет лилий звездочётов. Кладбище встречает его жухлым газоном и покоем сотен могил. Хаск неспешно бредёт между однообразными рядами, силуэт города отпечатан вдалеке, линиями под зимним серым небом. Свернув в сторону, Хаск останавливается у низкого надгробного камня. Автострада шумит вдалеке. — Привет, — тихо здоровается он, присаживаясь на корточки. — Как всегда твои любимые. Он кладёт букет лилий на землю, рядом с белыми эустомами. Скорее всего, их оставили родители Дороти. Хаск не общается с ними. Они с самого начала терпеть его не могли и, чёрт побери, были правы. Хаск долго молчит, разглядывая плавные линии букв и цифр. — Я встретил кое-кого. Он немного похож на тебя, знаешь. Такой же маленький хаос, — Хаск усмехается. — Всё время теряет зарядку. Танцует под музыку, пока убирается. Много смеётся. Правда, в отличие от тебя, не роняет на себя еду каждый раз, когда обедает. Он опускается на траву, игнорируя холод земли. Пальцы царапают ломкий газон. — Не знаю, насколько это серьёзно. Всё… довольно сложно. Но он рядом. Хотя я не думаю, что заслужил его. Так же, как не заслуживал тебя. Хаск трёт глаза тыльной стороной ладони, хотя слёз нет — с годами они постепенно исчезли, оставив лишь горечь. Её много, в этот день больше, чем обычно. Хаск говорит долго и монотонно об однообразности дней, которые он проживал до того, как встретил Энджела, о дурацкой «Жёлтой лошади» и проказничающем Кексе. Затем он молчит, так и глядя на линии имени, пока город отдалённо гудит за оградой. Он поднимается на ноги лишь полтора часа спустя, когда спина начинает болеть от неудобной позы, а тело замерзает, окутанное холодом спящей земли. — С днём рождения, Дотти, — говорит Хаск, распрямляясь. Вернувшись к машине, он некоторое время греется, включив печку на полную, а после трогается с места, чтобы совершить своё ежегодное паломничество. Набережная Хадсон Ривер у залива, где они любили гулять, Кони-Айленд, обожаемый Дороти за летнюю пестроту, округлые арки Метрополитен-оперы, в которую они ходили каждые полгода (Хаск ни черта в этом не понимал). Десятки прекрасных маленьких мест, отметины шумных улиц, былая радость и вечное горе, которому Хаск позволяет разгуляться на полную раз в год. Он возвращается домой ближе к ночи, тихий и вымотанный собственной памятью. Хаск достаёт из кухонного шкафчика початую бутылку виски, наливает полный стакан, но затем, немного подумав, направляется к холодильнику, чтобы сначала поесть — его желудок так и остался пустым со вчерашнего вечера. Открыв дверцу, он обнаруживает, что Энджел утром положил рагу в тарелку, чтобы ему оставалось только погреть ужин в микроволновке. Хаск тратит с полминуты на то, чтобы справиться со вставшим посреди горла комом. Это маленький жест заботы, но он пронзает Хаска с ног до головы. Чёрт. Он не заслуживает этого парня.

***

Тёплый свет, полосой струящийся из гостиной, встречает Энджела, когда тот возвращается домой. Он невольно улыбается, снимая шубу. Ночь выдалась неплохой, оставив лишь пару синяков от шеста на внутренней стороне его бёдер. Вал даже не появился в «Небесах», чтобы напомнить Энджелу о себе, и спасибо большое, потому что ему хватает десятков смс сообщений, приходящих в течение дня. Он потягивается, ощущая приятную усталость в мышцах и проходит в гостиную. Свет тянется в неё из кухни, где Хаск сидит за столом в компании стакана, полного янтарной жидкости, и кота, спящего на подоконнике. Увидев Энджела, Хаск улыбается, и это хорошо. Энджел боялся найти его в куда более плохом состоянии. — Привет, — здоровается Энджел, проходя в кухню, пахнущую солодом. — Как ты? Обычно он с порога бросается Хаску на шею, не в силах поспорить со своей прилипчивостью, но в этот раз действует осторожнее. Хаск выглядел… действительно разбитым с утра. Его тонкие трещины, надломы в чертах лица. Но Хаск сам тянется к Энджелу, чтобы приобнять его. Это чертовски приятно. — Нормально, — отвечает он. — Лучше, чем в прошлом году. Спасибо за ужин. — Я просто положил его в тарелку. — И всё же. Улыбка на лице Энджела становится шире. Хаск улыбается в ответ, устало, но искренне, и Энджел решается наклониться, чтобы оставить на обветренных губах короткий поцелуй. Он не собирается выводить Хаска на откровенный разговор. Это его прошлое, его горе, к которому Энджел не имеет права прикасаться. Хоть он и будет рядом, если Хаск сам решит заговорить. — Всё было в порядке на работе? — спрашивает Хаск, выпуская Энджела из ненавязчивого объятия. Его голос звучит ровно, почти трезво, несмотря на наполовину опустошённую бутылку виски, что стоит на кухонной тумбе. Впрочем, Энджел уже заметил, что у Хаска высокая толерантность к алкоголю. — Да, почти никого не было, — Энджел отходит в сторону и тянется к навесному шкафчику, чтобы достать оттуда упаковку печенья. — Вторники всегда скучные. Что хорошо. Он подцепляет пальцами край шуршащей упаковки, закрывает ящик и оборачивается к Хаску. Энджел открывает рот, собираясь пожаловаться на нового бармена, неспособного сделать хоть сколько-то приличный Метрополитен, но в этот момент его локоть задевает бутылку виски. И она падает. Энджел замирает на месте, с открытым ртом наблюдая за тем, как стекло ударяется о плитку пола и разбивается на осколки. Янтарная жидкость разливается вокруг как в замедленной съёмке, запах солода становится резким, отдалённая сладость в нём почти тошнотворна. Сердце Энджела ускоряет ход, отдаётся в ушах барабаном; кровь отливает от конечностей, оставляя их ледяными, слабыми и мокрыми, а Хаск поднимается с места с мрачным выражением на лице. Бросив печенье на тумбу, Энджел падает на колени, принимаясь судорожно собирать осколки. Сердце колотится всё быстрее, ужас растекается в грудной клетке, он пачкает кончики пальцев в янтаре и алых каплях, безостановочно бормоча «прости, прости, прости». Чужие пальцы обхватывают его запястье. Энджел инстинктивно поднимает вторую руку, чтобы закрыть ею голову. — Мне очень жаль! — повторяет он. — Мне очень, очень жаль, я… — Энджел, — голос Хаска прорывается сквозь упругую пульсацию в ушах, — детка, посмотри на меня, пожалуйста. Энджел замирает, но удара, которого он ожидает, так и нет. Медленно, недоверчиво, он опускает руку и бросает осторожный взгляд на Хаска. Тот не кажется злым. Его лицо полно печали. — Детка, — повторяет Хаск, — всё в порядке… боже, ты поранился. Он отпускает запястье Энджела, бережно разжимает его пальцы, обломки стекла, окрашенные алыми каплями, падают на пол, присоединяясь к своим собратьям. Энджел тупо смотрит на них, пока Хаск вынимает из его ладони маленький осколок. Боли нет. Сердце всё ещё бьётся под сто двадцать в секунду. — Давай, поднимайся, — тихо говорит Хаск, подхватывая Энджела под руку. — Вот так. Он помогает ему обойти лужу из виски и усаживает его на стул. Энджел всё ещё не может вымолвить ни слова; его тело напряжено в ожидании неминуемой боли, которой по какой-то причине всё ещё нет. Хаск выходит из кухни, оставляя его среди запахов алкоголя и крови, но возвращается быстро, прежде, чем Энджел успевает запаниковать по-настоящему. Положив на стол чистый бинт, Хаск принимается поливать ладони Энджела антисептиком. — Прости, — в который раз шепчет Энджел. — Я не хотел… — Я знаю. Всё в порядке, это просто чёртова бутылка дерьмового виски. Энджела начинает бить крупная дрожь. Хаск промакивает салфеткой смесь антисептика и крови, оставшейся на его ладонях. — Но там была ещё половина. И ты, ты наверняка хотел допить её, потому что сегодня у тебя был тяжёлый день, а я… Он задыхается, давясь словами. Хаск ставит бутылочку с антисептиком на стол и внезапно обхватывает лицо Энджела ладонями. Тот крупно вздрагивает. — Энджел, успокойся. Это ничто. Ты не должен был… оно того не стоит. Ничто не стоит ни твоих слёз, ни, тем более, твоей крови. Энджел молчит, глупо глядя на него. Печаль, отразившаяся на лице Хаска, становится глубже, находя отражение в его усталых тёмных глазах. — Я никогда не ударю тебя, — тихо добавляет он. — Никогда не причиню тебе боль, слышишь? Пульсация в ушах становится тише, а сознание — чище, словно Энджел выныривает на поверхность после того, как его погребла одномоментно накатившая волна. Его рот приоткрыт, дыхание тяжелое; он пытается осмыслить слова Хаска, принять их. Это тяжело. Ему хочется наговорить пугающих глупостей. Хаск выпускает его лицо из своих рук, но их тепло остаётся на коже Энджела призраком прикосновения. Бинт, тянущийся за ловкими пальцами Хаска, ложится на ладони Энджела. Тот крупно вздрагивает; только сейчас боль догоняет его. До этого её привычно глушил адреналин. — Так даже лучше, — вдруг говорит Хаск, принимаясь осторожно собирать с пола осколки. — Я собирался напиться, как и каждый год до этого, но, знаешь, Дороти бы это не понравилось. Так что ты оказал мне услугу. — Всегда рад, — бормочет Энджел, всё ещё слишком растерянный. Хаск поднимает голову, чтобы взглянуть на него, и повторяет: — Всё в порядке. Энджел молчит, и он возвращается к уборке. Когда на полу не остаётся ни следа виски, а запахи крови, спирта и солода начинают медленно таять в воздухе, Хаск возвращается к Энджелу и, наклонившись, подхватывает его под бёдра, поднимая на руки. — Цепляйся, обезьянка, — ласково говорит он, и Энджел немедленно обвивает руками его шею, а ногами — поясницу. Хаск оставляет несколько тёплых поцелуев на его щеке. Конечности Энджела всё ещё слабы, но сердце уже не пытается пробить клетку рёбер. — Ты всё ещё хочешь печенья? — спрашивает Хаск, держа Энджела крепко и устойчиво, так, как тот любит. — Или пойдём спать? — Пойдём спать, — немедленно отвечает Энджел. Он прячет лицо на плече Хаска. Тот несёт его в спальню, на ходу выключая свет. Оказавшись в темноте, Энджел думает только об одном. Я люблю его.