И мы среди руин

— …И я говорю ей: «Молли, мать нашу, спрячь шокер», а она берёт и ударяет током придурка, который меня толкнул. Я отбираю у неё шокер и естественно, естественно, в этот момент в коридор выходит директор. Серьёзно, у Молли было идеальное поведение в школе только из-за того, что я каждый раз брал вину на себя! Энджел взмахивает руками, а Сандеш хохочет, едва не подавившись пивом. Отсмеявшись, он смахивает слёзы с уголков глаз и интересуется: — Откуда, чёрт возьми, она вообще взяла шокер? — О, мистер, у нас очень интересная семья, — туманно отвечает Энджел. Уголок губ Хаска изгибается в тихой улыбке. Он ставит перед Энджелом коктейль Пача Ибица — двойной сахарный сироп, диабет в бокале, увенчанный вишней. Энджел кивает в знак благодарности и отправляет ягоду в рот. В баре многолюдно по меркам «Лошади»: шумная компания молодых людей, падких на дешёвую выпивку, кутит уже четвёртый час, а угловой столик заняли работяги в пыльных комбинезонах. Один из них мрачно пялится на Энджела весь вечер, и Хаск в ответ одаривает его предупреждающими взглядами. Он думает о том, что, возможно, ему стоит попросить Энджела перестать приходить в «Лошадь» в своих струящихся мини юбках. Хаск уже дважды отправлял в нокаут агрессивно настроенных личностей, и даже ему подобное скоро перестанет сходить с рук. С другой стороны, возможность разглядывать бесконечно длинные ноги Энджела… Энджел проглатывает вишню и высовывает язык, с лукавым блеском в глазах демонстрируя Хаску завязанный на два узла черенок. — И не сомневался, — ворчливо говорит Хаск, а Энджел кладёт черенок на салфетку и переливисто смеётся. Несмотря на привычное ворчание и необходимость быть начеку, Хаск любит, когда Энджел приходит к нему в бар — иногда в свой выходной, иногда сразу после работы, если он заканчивает раньше. Энджел всегда остаётся до закрытия, чтобы после взять Хаска за руку и отправиться домой вместе с ним. Они живут вместе почти месяц, и каждый день похож на щелчки стрелок невидимых часов, отсчитывающих минуты до неизбежного расставания. Хаск привык к Энджелу, пристрастился к нему в оглушительной привязанности, и мысль о том, что совсем скоро клубничный запах покинет его простыни, болезненна. Хаск старается избегать её, уговаривать себя, что в этом нет ничего такого, Энджел не исчезнет насовсем, он просто вернётся в пентхаус, но отпускать тяжело, и ещё тяжелее от мысли о том, какой кусок дерьма будет ждать его там. Хаск всё ещё думает над тем, как он может помочь Энджелу, как он может спасти его, но информации слишком мало. Сплошные размытые догадки, не дающие ему ничего существенного. — Ну, маркетинг определённо не был в топе моих мечтаний, — говорит Энджел, и Хаск понимает, что отключился от разговора. — Не все мечты исполняются, — отвечает Сандеш и делает очередной глоток пива. — Но ты ещё молод. Успеешь всё изменить. — Не говорите мне, что вы не мечтали стать полицейским. — Я сам не знал, чего хочу, когда поступал в академию. А всё, о чём я мечтаю сейчас — это чёртова ферма в глуши, где на мили нет ни одного человека. — Типа Айова, десяток коров, кукурузные поля и разваливающийся пикап? — опёршись локтем на стойку, с улыбкой уточняет Энджел. — Да, именно так, — посмеивается Сандеш, а затем, прищурившись, добавляет: — У тебя кожура от вишни под этой штукой. Он неопределённо указывает пальцем на свои зубы. Энджел раздражённо мычит. — Чёртово дерьмо, — бормочет он, соскальзывая с высокого стула. — Сейчас вернусь. Хаск, опёршись о стойку, провожает его взглядом. Сандеш делает то же самое и, как только Энджел скрывается за дверью уборной, говорит: — Ну и ну. И откуда ты взял эту штучку, старик? — Он сам меня нашёл, — отвечает Хаск, чувствуя, как приятное тепло окружает сердце. — Я пытался сопротивляться. Это, конечно, лукавство — не то чтобы он когда-либо мог сопротивляться Энджелу. Хаск не уверен, что это в принципе возможно. Кем вообще нужно быть, чтобы найти в себе силы отказать этому грёбаному полубогу? Он оборачивается к Сандешу и кивком головы указывает на его опустевший стакан: — Ещё пива? — Нет, мне на самом деле пора идти, иначе моя Миссис меня прикончит, — отвечает Сандеш и принимается хлопать себя по карманам форменной куртки. Найдя в одном из них телефон, он смотрит на время и, громко выругавшись, вскакивает со стула. — Половина одиннадцатого, она точно меня убьёт! Передай Энджелу мою благодарность за приятную компанию. — Удачи, — кивает Хаск, убирая пустой стакан с барной стойки. Сандеш, отсалютировав ему, уходит. К моменту возвращения Энджела Хаск успевает разлить две серии шотов. Энджел усаживается на барный стул, держа в руке телефон со включённой фронтальной камерой. — Повесьте хреново зеркало, — жалуется он, обнажая зубы, чтобы ещё раз их осмотреть. — Ненавижу это дерьмо. Это не первый раз, когда он мучается с золотым украшением, за которое вечно цепляется еда. Когда Энджел убирает телефон и обхватывает длинными пальцами ножку бокала, лёд в котором почти растаял, Хаск решается поинтересоваться: — Ты не можешь его снять? — Скайс? Нет. Он резко мрачнеет и отпивает коктейль. Хаск мысленно ругает себя. Не стоило задавать очевидные вопросы. Он просто надеялся на то, что золото, изгибающееся в форме буквы V, означает что-то иное, а не то, о чём Хаск подумал, впервые его увидев. — Вал настоял на этом, — вдруг добавляет Энджел. Он чуть покачивает бокал, наблюдая за тем, как розовая жидкость облизывает стеклянные края. Хаск молча смотрит на Энджела, ожидая продолжения. Он говорил Энджелу, что всегда будет рядом, если тому захочется поговорить, и это действительно так. — Я укусил его, — продолжает Энджел, кривая улыбка изгибает его губы. — Сильно. Он завизжал как последняя сучка. — Было приятно? — О да, — Энджел хрипло смеётся. — Очень приятно. А потом он выбил мне передние зубы. Хаск замирает, уставившись на него. Шумная компания разражается криками, которые переходят в звон сталкивающихся друг с другом бокалов. Энджел смотрит на Хаска с толикой пустоты во взгляде; будто бы крохотная диссоциация, которой он позволяет вести. — Не представляешь, какого труда стоило убедить Молли, что это была случайность. В любом случае, когда мне поставили импланты, он настоял на том, чтобы на уцелевший зуб приклеили это, — Энджел приоткрывает рот и указывает на золото, ловящее отблески глухого света бара. Хаск смотрит на него неотрывно, пальцы сжимаются, вдавливая ногти в дерево стойки с такой силой, что становится больно. Гнев поднимается изнутри, пылает в венах, толкая стенки; знакомый друг, шёпотом предлагающий ему плохие решения. Способен ли Хаск на убийство? С каждой деталью истории, что Энджел выдаёт ему по крупице, он думает об этом всё чаще. — Это был последний раз, когда я сопротивлялся, — заканчивает Энджел почти весело и опрокидывает в себя половину бокала разом. Блеск золота исчезает. Крошечные частички древесины оседают под ногтями Хаска. Мужчины в пыльных комбинезонах уходят, и Хаск почти сожалеет об этом. Если бы тот придурок попытался оскорбить Энджела, Хаск, по крайней мере, мог бы спустить пар. Прохладная ладонь ложится на его руку. — Эй, — негромко говорит Энджел, заглядывая ему в глаза. — Со мной всё в порядке, Хаски. — Это не так, — так же тихо отвечает ему Хаск. — И ты знаешь об этом. — Сможешь сделать мне клубничный Мохито? Чёртов мастер смены темы разговора. Но Хаск всё равно кивает, потому что он не может сорваться, пойти в «Небеса» и выбить из Валентино всё дерьмо. Вернее, конечно, он может, но за последствия будет отвечать Энджел, и кому, чёрт побери, станет от этого легче? Собственная беспомощность — ошейник, прижавший трахею. Хаск хочет встряхнуть Энджела, потребовать: «расскажи, расскажи, почему ты вынужден это терпеть», но он не может так поступить с ним. У Энджела никогда нет выбора, и Хаск хочет дать ему хотя бы такой, крошечный: возможность самому решить, когда и что рассказать. Даже если недосказанность причиняет боль. Так что он берёт хайбол, игнорируя тупую боль в пальцах. Энджел соскальзывает со стула и усаживается прямо на стойку, когда Хаск заканчивает дробить лёд для коктейля. Никому другому Хаск не позволил бы такой вольности, но это Энджел и, опять же, как ему отказать? Особенно когда эти бесконечные ноги, обтянутые чулками в сетку, оказываются прямо в поле зрения Хаска. — А о чём мечтал ты? — спрашивает Энджел, склонив голову к плечу. — Что? — О чём мечтал ты? — повторяет Энджел. — Твой приятель вот спит и видит, как будет бороздить кукурузные поля на тракторе. А что насчёт тебя? Хаск задумчиво мычит, наливая в хайбол клубничный сироп. Такой простой, в сущности, вопрос, но он не помнит, когда в последний раз на него отвечал. Да и вообще задумывался об этом. — Не знаю, — признаётся он. — В школе мечтал выбраться из Колорадо. Торнтон — та ещё дыра. — Ну, это ты сделал, — тянет Энджел, закидывая ногу на ногу. Хаск кивает. — Позже… мне нравилось управлять магазином Дороти. Как оказалось, я неплох в этом. Так что я задумался над тем, чтобы открыть свой бар. Но потом… я сделал много вещей, о которых жалею до сих пор. Дороти умерла. И всё забылось. — Мне жаль, — негромко отвечает Энджел. — Всё нормально, — Хаск качает головой. — Как я и говорил, это было давно. Он ставит Мохито перед Энджелом. Тот берёт его в руки; подушечки изящных пальцев оставляют следы на запотевшем стекле. — Твоя очередь, — говорит Хаск, прислоняясь к стене напротив него. Энджел поднимает на него смущённый взгляд и это обескураживает. Серьёзно, неловкость в исполнении Энджела — практически священная редкость, что-то вроде павлинов-альбиносов или другого дерьма подобного рода. — Ты будешь смеяться, — говорит Энджел, нога нервно покачивается, пальцы обхватывают хайбол. — Нет, — Хаск качает головой. — Ни за что, детка. Даже если ты признаешься, что мечтаешь разбить цветник на Марсе. Энджел смеётся, без обычного перелива, напоминающего о перезвоне колокольчиков, — это сухой, неловкий звук. — Цветник на Марсе, пожалуй, более реалистичен, — говорит он, отпивает немного Мохито и лишь затем продолжает: — Ты же знаешь, я люблю все эти старые голливудские фильмы, да? Я мечтал стать актёром. Он замолкает, уставляясь на Хаска, напряжённые плечи, готовность защищаться. Хаск лишь ободряюще улыбается ему и кивает, побуждая продолжать. Энджел чертит пальцами дорожки на краях хайбола. — Я даже ходил в театральную студию, ещё в школе, до пятнадцати лет. Мне нравилось всё это дерьмо. Петь, танцевать, играть в спектаклях. Я хотел… ну, вообще-то я хотел приехать сюда и поступить в Джульярдскую школу или в Тиш. У меня даже было почти готово портфолио. Смешно, да? Его улыбка кривая и немного несчастная. Хаск молча подходит ближе и бережно обхватывает лицо Энджела ладонями. — Вовсе нет, детка, — говорит Хаск, глядя в эти невозможные разноцветные глаза. — Это здорово. И половина дела готова, разве нет? Ты в Нью-Йорке, Тиш выше по улице. Они бы взяли тебя. — Ты слишком хорошего мнения обо мне. — Нет, — Хаск качает головой, большими пальцами прочерчивая нежные линии на скулах Энджела, — это ты слишком плохого мнения о себе. Улыбка на лице Энджела становится шире, легче, в ней больше искренности. Хаск наклоняется к нему и оставляет на его губах короткий поцелуй. Он хочет рассказать этим поцелуем всё, вложить в Энджела каждое слово, помочь ему поверить: ты удивительный, ты прекрасный, ты талантливый, ты умный, ты смелый. Ты такой, я тебя… Хаск отстраняется, мягко бодает Энджела лбом и делает полшага назад прежде, чем из его рта вывалится что-то большое, страшное и наверняка никому не нужное. — Пей Мохито, парень, — говорит Хаск. — А не то он тоже превратится в месиво изо льда. Энджел кивает ему с улыбкой и послушно отпивает коктейль.

***

Энджел притягивает Хаска к себе, когда тот заканчивает с уборкой. Третий час ночи, бар пуст и молчалив без людей и тихой музыки, игравшей до этого на фоне. Энджел так и сидит на стойке, его ноги обвивают Хаска с обеих сторон, а губы, сладкие от сахарных коктейлей, приглашающе раскрываются. — Не смог подождать до дома? — посмеивается Хаск в поцелуй, его ладони прижимаются к бёдрам Энджела в машинальном, привычном движении. — Не хотел ждать до дома, — мурлычет Энджел, обдавая губы Хаска горячим дыханием, в котором смешиваются алкоголь и клубника. — Здесь есть камеры? Хаск хмурится, отстраняясь от него. Глаза Энджела завораживающе полны лукавых искорок, на которые Хаску очень надо не поддаться. — Да, — отвечает он. — Две. — И куда они направлены? — Одна на дверь, другая на стойку, — Хаск делает паузу, но так и не решается соврать. — Та, что на стойку, сломана. — Мог ли я услышать новость лучше? Хаск вздыхает. Ему нужно собраться. Нужно. — Энджел, — предупреждающе говорит он, делая шаг назад, — я не буду трахать тебя на работе. — Но ты уже закончил работать, — замечает тот, невинно хлопая ресницами. — Охрана труда бы с тобой не согласились. Хаск скрещивает руки на груди, всем своим видом показывая готовность к сопротивлению, а Энджел… что ж, Энджел чуть откидывается назад, опираясь на стойку, и с прежней лукавой улыбкой раздвигает ноги. Весь самоконтроль Хаска вылетает в трубу, как только он видит подвязки чулок, крепящиеся к ажурному поясу, и кружево нижнего белья. — Я бы назвал тебя папочкой, но ты от этого бесишься, — говорит Энджел низким голосом. — Я не бешусь, меня это просто не возбуждает, — на автомате поправляет его Хаск. Он не может отвести взгляд в сторону, хотя очень пытается. Энджел раскрывает бёдра шире, и теперь Хаск отчётливо видит его вставший член, выпирающий сквозь тонкую ткань белья. — Ладно, — покладисто соглашается Энджел. — Тогда, может, просто подойдёшь и возьмёшь меня? Я не могу ждать до дома. Хаск задерживает дыхание. Грудная клетка Энджела мерно вздымается и опадает, зрачки расширяются, поглощая чернотой цвет радужек. Рука Энджела скользит вниз, поднимает ткань юбки, не оставляя пространства для воображения, и Хаск, раздосадовано зарычав, возвращается к нему — в его ладони, в его губы и в его тело. Руки Хаска вновь скользят по бёдрам Энджела, выше, к линии нижнего белья. Он цепляет пальцами кружево и чуть тянет за него. — Ты что, планировал это с самого утра? — укоряюще шепчет он в чужие влажные губы. Тихий смешок, который издаёт Энджел, почти соблазнителен. — Все хорошие шлюхи знают, что трусы нужно надевать поверх пояса для чулок, — отвечает он, и Хаск не может сдержать тихого стона. Эта безбашенная сексуальность погребает его под собой. Он прикусывает нижнюю губу Энджела, втягивает её в свой рот, впитывая в себя рваный выдох. — Молись, чтобы окна были достаточно пыльными, — говорит Хаск, снимая с него бельё. Энджел, опёршись на руки, приподнимается, чтобы помочь ему. Кружево обвивается вокруг его левой лодыжки, оставаясь свисать с неё — вывешенный флаг похоти. — Может быть, я хочу, чтобы они не были пыльными, — полушёпотом отвечает Энджел, и этого достаточно для того, чтобы горячая волна хлынула по телу Хаска, концентрируясь внизу живота. Он хватает Энджела за бёдра, грубо пододвигая его ближе по барной стойке и, наклонившись, вбирает в рот налившийся член. Энджел громко вскрикивает — то ли от возбуждения, то ли от неожиданности. Возможно, от всего вышеперечисленного разом. Лёгкая ткань юбки ложится на голову Хаска, сильные бёдра обхватывают его плечи, будто бы пряча за собой. Энджел совершенен, как обычно — каждая дрожь, сотрясающая его тело, каждый звук, который Хаск способен из него извлечь. Его член тяжёлый, крепкий, влажный, головка давит на корень языка, проникая в горло, оставляя за собой след солоноватого привкуса смазки. Хаск движется дальше, задерживая дыхание, берёт глубже до тех пор, пока кончик его носа не утыкается в выбритый лобок. Энджел вновь вскрикивает; прекрасный звук, тающий под низкими потолками пустого бара. Хаск остаётся на месте до тех пор, пока не начинает задыхаться, и лишь затем выпускает член Энджела изо рта. Он делает паузу только для того, чтобы вобрать в грудь побольше воздуха, и вновь опускается на него, прижимая плоский язык к нижним зубам. Движения головы становятся равномерными, как звук метронома; плавное покачивание вверх и вниз, дразнящий танец языка вокруг уздечки, соль предэякулята на головке, запахи мускуса и сладкого геля для душа, когда кончик носа вновь упирается в горячую кожу. Энджел стонет без остановки, ёрзает на стойке, сжимая бёдра крепче, крепче и крепче, подбородок Хаска становится влажным от слюны. — Я сейчас, — задыхается Энджел, когда Хаск в очередной раз отстраняется лишь для того, чтобы вылизать податливое отверстие на головке его члена, — о боже, боже, я сейчас… Хаску не нужны его предупреждения — он улавливает знакомое напряжение в бёдрах Энджела и быстро вбирает его член до основания. Всё тело Энджела содрогается, и он кончает с протяжным стоном, путая пальцы в волосах Хаска. Тёплая сперма заливает горло, кровь шумит в ушах, и грудная клетка Хаска вибрирует беззвучным задушенным стоном. Он остаётся на месте ещё несколько секунд, пока пальцы Энджела беспорядочно, почти болезненно дёргают его за волосы, а бёдра дрожат, совершая последние слабые толчки. За всё это время Хаск успел выучить, в какой момент Энджел становится неприятно чувствительным, и он выпускает его член изо рта как раз перед тем, как это должно случиться. Распрямившись, он не может сдержать довольной ухмылки. Энджел перед ним — сплошной беспорядок; светлые волосы взъерошены, щёки алые, а влажные губы искусаны. Дыхание срывается с них тяжёлыми толчками. Хаск позволяет себе насладиться зрелищем (насладиться осознанием того, что он причина этого вида, этой дрожи), а затем подцепляет нижнее бельё Энджела, так и обвивающееся вокруг левой лодыжки. — Подожди, — вяло бормочет Энджел, когда Хаск берётся за его правую ногу, чтобы вернуть трусы на их законное место, — ты же не кончил. — Планирую сделать это дома. — Но… — Ты — маленький засранец, — припечатывает Хаск, когда Энджел приподнимает бёдра, чтобы он мог натянуть на него бельё, — я кучу раз говорил, что не собираюсь трахать тебя на работе, но ты не умеешь проигрывать. Так что нет, детка, минет ты из меня выжал, но остальным займёмся дома. Тем более, у меня нет с собой смазки. — У тебя что, слюнные железы пересохли? — жалуется Энджел. Хаск старается выжать из себя максимально суровый взгляд. — Секс без смазки — табу. Мы это уже обсуждали. Слезай. Энджел смешно надувает щёки, но всё-таки спрыгивает со стойки — оргазм всегда на какое-то время лишает его способности препираться. Хаск хватает с вешалки его шубу, помогает ему попасть дрожащими руками в рукава и щёлкает выключателем, погружая бар во тьму. Домой они едут на такси. Энджел жмётся к Хаску, уложив голову ему на плечо, сонный и довольный, несмотря на лишь частично оправдавшиеся ожидания. Хаск чуть склоняется к нему, касаясь кончиком носа пушистых волос. Неспящий город скользит за окнами, бросая на них отблески огней. — Энджел, — неожиданно для самого себя зовёт Хаск. Он осекается, сам не понимая, зачем сказал это. Просто слишком громкая мысль, прорвавшаяся наружу, ставшая реальной. И за ней — так много слов. Энджел шевелится, потираясь о его плечо. — Да? Хаск прикусывает щёку с внутренней стороны. Он мог бы сказать. Но. — Ничего. Он закрывает глаза.