И мы среди руин

Вал: Я так сильно скучаю по тебе, Энджи Вал: Помнишь как мы трахались на диване прямо посреди клуба? Вал: Вокс зануда, он никогда бы не пошёл на что-то в этом духе Вал: Но ты! Позволишь мне всё что угодно, и разве это не мило Энджел закатывает глаза, с трудом подавляя желание выбросить телефон в ближайшую урну. Валентино понадобилось чуть больше времени чем обычно, чтобы начать забрасывать Энджела сообщениями, и теперь это похоже на настоящую бомбардировку. Энджел: я тоже соскучился, папочка Вал: Звучало не очень убедительно, ангелочек. Сердце неприятно сжимается в грудной клетке. Злить Вала — всегда плохая идея, но чем больше времени Энджел проводит с Хаском, тем тяжелее (тошнотворнее) лгать. Он поднимает голову, чтобы взглянуть на Хаска, с которым они идут по улице бок о бок. День приятный, солнечный, ветер пахнет влагой, и всё в этой неспешной прогулке полно нежной обыденности, которой Энджел не знал годами. — Нет, правда, что дарить Сандешу? У него день рождения уже через неделю, — вздыхает Хаск. Его рука ложится на талию Энджела, и это мягкое, приятное касание, в котором нет ничего пугающего. Хаск не стискивает пальцы, не прижимает его к себе в удушливом собственническом движении. Валентино же давит, даже будучи просто текстом, и сейчас контраст ощущается особенно ярко. — Запчасти для его будущего разваливающегося пикапа, — рассеянно предлагает Энджел, его пальцы вновь скользят по экрану телефона. Энджел: я правда очень сильно скучаю Энджел: просто немного устал, плохо сплю без тебя Вал: Ну что ты за прелесть? Отдыхай. Я приду в клуб завтра ❤️ Энджел морщится, убирает телефон в карман джинсов и изо всех сил пытается отключиться от мыслей о завтрашнем дне. Прямо сейчас их с Хаском бесценное время. Они прогуляются, купят кофе и пирожные, а затем вернутся домой и будут смотреть «Давайте потанцуем». А после — трахаться до потери пульса. И никакого ёбаного Вала. — Что он любит? — спрашивает Энджел, твёрдо возвращая себя в реальность, к февральскому солнцу и тёплой ладони, так и лежащей на талии. — Кроме этого разбавленного дерьма, которое вы в «Лошади» зовёте пивом. — Смены без придурков, дрянные детективы, — перечисляет Хаск, его взгляд рассеянно скользит по вывескам, прежде чем остановиться на одной из них, — и… точно, сигары! Ты чёртов гений. — Не то чтобы я что-то предложил, — замечает Энджел, но Хаск уже тянет его к неприметному магазинчику, расположенному ниже по улице. Он распахивает дверь, придерживая её для Энджела, и тот проходит внутрь, оказываясь в узком проходе между витринами. Запахи моментально окутывают его с ног до головы: землистые и древесные ноты, кофе и пряности. Энджел тяжело сглатывает. Память — смешная штука. Иногда ей достаточно лёгкого касания извне, чтобы пробудиться и превратиться в волну, захлёстывающую с ног до головы. За прилавком никого нет, и Хаск медленно бредёт между витринами, разглядывая разноцветные коробки с сигарами и аксессуары, плотно выложенные за чистым стеклом. Энджел следует за ним, стараясь дышать медленно и поверхностно. — Ты что-нибудь в этом понимаешь? — спрашивает Хаск. Энджел качает головой. — Не особо, — выдавливает он. — Отец курил сигары, но я… Он замолкает; запахи тяжелеют, оседая в горле. Хаск хмурится, оборачиваясь к нему. — Ты в порядке, детка? — спрашивает он, заглядывая Энджелу в глаза. — Хочешь уйти? — Нет, всё нормально. Просто выбери что-нибудь. Хаск открывает рот, явно собираясь возразить, но в этот момент раздаётся скрип половиц — продавец, высокий мужчина в возрасте, выходит из подсобки и интересуется, нужна ли им помощь. Хаск оборачивается к нему, оставляя Энджела стоять в одиночестве напротив одной из витрин. Его взгляд скользит по коробочкам, пепельницам и вычурным спичечным коробкам, пока не замирает, споткнувшись о гильотину для сигар. Губы Энджела размыкаются, выпуская тихий прерывистый выдох. Ноги мгновенно становятся ватными, а ладони покрываются холодным потом. — Ёбаное разочарование, вот кто ты! — кричит его отец, указывая на него пальцем. — Я пытался помочь, но ты никогда меня не слушаешь! Энджел трясётся от смеси страха и гнева. Второй — больше, ярче, остро скребётся посреди горла. — Помочь?! — восклицает он, задыхаясь. — Ты никогда не мог никому помочь! Всё, к чему ты прикасаешься, гниёт заживо! Он знает, что перешёл черту, но не может остановиться. Дрожь усиливается, сотрясая всё тело. Ноздри отца раздуваются от гневного дыхания, взгляд его тёмных глаз становится ледяным. — Я пытался разговаривать по-хорошему, — говорит он, его тон опасно понижается. — Может быть, твоя сестра поможет тебе понять. …Грохот, сотрясающий уши, и Молли рыдает так громко, а Энджел стоит там, запах меди царапает ноздри, и что он сделал, что он сделал, что он мог сделать… Энджел широко открывает рот, пытаясь втянуть в себя воздух, но тот будто бы застревает в бронхах, не находя путь к лёгким. Грудная клетка горит огнём, и он разворачивается, чтобы убежать, прочь от тусклого блеска лезвия гильотины, от запахов, так похожих на то, чем пах воздух в кабинете его отца до того, как всё заполонила медь. Улица встречает гудением машин, влагой ветра и солнцем, но теперь оно слишком яркое, оставляющее ожог на сетчатке. Энджел сгибается пополам, упираясь руками в колени, сдавленное рыдание вырывается из него. …И что он сделал, что он сделал, что он мог сделать… Лицо Молли перед ним, широко распахнутые глаза на бледном лице. — Тони, — она вцепляется тонкими пальчиками в его плечо, — Тони, приди в себя. Нам надо идти. — Энджел? Голос Хаска — знакомая устойчивость, тёплая константа, пытающаяся прорезать тьму, в которой барахтается Энджел. Он пытается уцепиться за него, но низкие ноты утекают прочь, как вода сквозь пальцы. Он давится рыданием, лёгкие разрываются в агонии. — Я не могу дышать, — в отчаянии произносит он, трещины в асфальте расплываются перед глазами. — Я, блять, умираю! Большая ладонь ложится на его спину, голос Хаска становится ближе, омывая правое ухо. — Ты не умираешь. Это просто приступ паники. Давай, дыши. — Я не могу, — содрогается Энджел. — Можешь. Давай, вдыхай через нос. Вторая рука Хаска обхватывает грудную клетку Энджела, заставляя его распрямиться, и воздух наконец попадает внутрь него — короткий толчок, лишь чуть-чуть смягчающий жжение в лёгких, но даже он ощущается как невероятное облегчение. Ладонь Хаска вжимается Энджелу прямо в грудь и тут же ослабляет давление, имитируя ровный вдох. Энджел старается следовать за ним. — Именно так, — уверенный голос у его уха, — ты молодец. И ещё раз. Энджел послушно дышит, чувствуя, как с каждой секундой расправляются лёгкие. Жар постепенно покидает грудную клетку, трещины в асфальте становятся ближе, а кабинет отца — дальше. Энджел тихонько скулит. — И ещё немного, — повторяет Хаск. Его голос — якорь, за который Энджелу наконец удаётся уцепиться. Прошлое, обрушившееся волной, тает, оставляя после себя смертельную усталость и дрожь в ледяных конечностях. Продолжая дышать через нос, Энджел поднимает взгляд, встречаясь глазами со встревоженным Хаском. — Легче? — тихо спрашивает тот. — Да, — отвечает Энжел, и его голос звучит так хрипло, будто у него ангина. Ну или как будто его всю ночь трахали прямо в горло. Отчего-то именно эта мысль окончательно возвращает его в настоящее, вызывая неуместный болезненный смешок. — На хуй мою жизнь, — выдавливает Энджел, чувствуя, как слипаются от слёз ресницы. По крайней мере, его не вырвало. В последний раз, когда подобное случалось, он заблевал всю ванную Черри. — Что-то новенькое, — замечает Хаск, поглаживая Энджела по спине. — Хочешь поговорить об этом? — Позабытое старое, — мрачно отвечает Энджел. — И нет. Не сейчас, по крайней мере. Не сейчас. Как долго он будет откладывать это? С каждым днём Энджел всё больше чувствует, что обязан рассказать Хаску правду, потому что тот имеет право знать, с кем проводит ночи, но страх сильнее ответственности. В конце концов, Энджел никогда не отличался высокими моральными стандартами. — Ты купил что-нибудь? — вяло переводит тему Энджел. — Нет, не успел. Ты вылетел оттуда с таким видом, будто за тобой гонится сам ад. — Прости. Хаск качает головой, глядя Энджелу в глаза с печальным выражением на лице. Боже, это был хороший день. Он действительно всё испортил, да? Просто мастерски. — Не извиняйся, детка. Ты ничего не испортил, — Хаск будто читает его мысли. — Я вернусь сюда завтра. Хочешь пойти домой? Энджелу стоит сказать «нет» и отправить Хаска обратно в магазин, но у него нет сил бодриться, нет сил играть в того, кем он не является. Особенно когда Хаск переплетает их пальцы между собой, и ледяная ладонь Энджела начинает согреваться в его руке. — Было бы здорово, — признаётся он. — Хорошо, — Хаск кивает. — Тогда идём. Ты примешь горячий душ, я схожу за пирожными, а потом мы вместе посмотрим этот дурацкий мюзикл, да? — Он не дурацкий, — жалко фыркает Энджел. Хаск закатывает глаза, но ничего не говорит, только осторожно тянет Энджела следом за собой. С каждым их шагом Бруклин всё ближе, а Палермо — дальше. Прошлое тает вместе с ним. Энджел предпочёл бы, чтобы оно исчезло навсегда.

***

Энджел сонно моргает, глядя на экран телевизора, где без звука крутятся кадры фильма. Рука Хаска, говорящего по телефону последние полчаса, гуляет в его волосах, то бережно потягивая за пряди, то массируя кожу головы. — Нет, мам, — терпеливо повторяет Хаск, — нет, всё в порядке. Меня всё ещё устраивает моя работа. Он вздыхает, делая паузу. Женский голос крутится в динамике телефона, но Энджел не может разобрать слов. — Ага, — отвечает Хаск. — Ладно, хорошего тебе дня. Я ещё приеду. Энджел ворочается, с любопытством уставляясь на Хаска. Тот вешает трубку, со вздохом отбрасывая телефон на диванные подушки. — Они соскучились, — поясняет Хаск, читая молчаливый вопрос в глазах Энджела. — Я обычно навещаю их в январе, но в этот раз решил отложить поездку. — Из-за меня? Не стоило. — Стоило. Хочу провести с тобой как можно больше времени. До того, как ты вынужден будешь уйти — слова, которые необязательно произносить. Они всё равно здесь, они в каждом дне; беспокойство о течении времени, запрятанном на каждом развороте календаря. Энджел старается не думать о нём. Хаск, вероятно, тоже. — Мог бы взять меня с собой, — шутливо предлагает Энджел. — Показал бы мне Торнтон, разве это не город мечты? — Не думаю, что это хорошая идея. Лёгкий укол отдаётся в сердце Энджела. Да, конечно. Он шутил, но глупо было предполагать, что Хаск в самом деле захочет представить его своим родителям. Они не на той стадии. Вероятно, они никогда и не будут на ней… — Что бы ни крутилось сейчас в твоей голове, выкинь это немедленно, — говорит Хаск, легонько постукивая пальцем по макушке Энджела. — Я бы с удовольствием свозил тебя к своей семье, не будь они парочкой упёртых республиканцев. Все эти твои юбки вызвали бы у моей матери сердечный приступ. — Да? — Энджел слабо улыбается, чувствуя себя неловким и глупым, просто ужасно глупым. Хаск кивает, вновь принимаясь перебирать его волосы. — Ага. Я люблю их, но мы никогда не были в близких отношениях. Им не нравятся примерно все выборы, которые я сделал в своей жизни. Одна из причин, почему я так сильно хотел уехать. — Я тоже, — признаётся Энджел. — Да? Энджел кивает. Его руки нервно цепляются друг за друга, а сердце ускоряет ход. Он вспоминает острую паническую атаку, случившуюся несколько дней назад у магазина сигар. Возможно, ему стоит рассказать хотя бы что-нибудь. Хаск заслуживает честности, даже если Энджел слишком напуган, чтобы выложить перед ним все карты. — Мой отец был настоящим ублюдком, — говорит он, осторожно подбирая слова. Хаск хмурится. — Так он?.. — Умер. Никто из нас не скучает. Я звучу ужасно, да? — Нет, — Хаск качает головой. — Не думаю, что ты стал бы говорить такое без причины. Энджел тяжело вздыхает. Знакомый холодок покалывает кончики пальцев, так и цепляющихся друг за друга. — Он ненавидел меня. Ему нужен был сын, а не ещё одна дочь, как он выражался. И если бы дело было только во мне, но он… он делал ужасные вещи, много ужасных вещей. Я почти на сто процентов уверен, что мама умерла из-за него. — Как? — тихо уточняет Хаск. Энджел кусает губы, раздумывая над ответом. Тёмные углы, в которые он предпочитает не заглядывать. К сожалению, они существуют, даже если он на них не смотрит. — Она упала с лестницы, — отвечает Энджел после затянувшейся паузы, его голос неприятно скрипит. — Мы с Молли думаем, что он столкнул её. Мы слышали, как они ссорились в тот день. Не думаю, что он хотел её убить, это слишком даже для него, но итог один. — Боже мой, парень, — Хаск ошарашено смотрит на него, — в каком тёмном месте ты вырос? — В очень тёмном. Не в силах смотреть на него, Энджел отворачивается, вновь уставляясь на экран телевизора. Мельтешение ярких картинок вдруг больно бьёт по глазам. Его сердце стучит всё чаще. — Но знаешь, — добавляет он, с трудом выталкивая из себя каждое слово, — возможно, это семейное. Возможно, я хуже него. Я тоже делал ужасные вещи. Молчание Хаска тянется невыносимо долго. Его тёплая, надёжная рука замирает в волосах Энджела. Тот увязает в тишине, как в болоте. Не дышать и не двигаться. — Я так не думаю, — говорит Хаск, и его пальцы вновь зарываются в волосы Энджела. Тот не отвечает. Только закрывает глаза.

***

Когда Энджел возвращается домой, его кожа горит. Прошла целая вечность с тех пор, как Валентино велел ему пойти и трахнуть одного из клиентов, и Энджел совершенно не скучал по этому. Такие перерывы уже случались раньше, и обычно возвращаться к этому было так же просто, как влезать в разношенные кроссовки, но сегодня ночью всё ощущалось иначе. Возможно, виной тому была слишком хорошая жизнь; прошли годы, с тех пор, как Энджел чувствовал себя таким счастливым, и вновь падать вниз оказалось больнее, чем не ожидал. Ему никак не удавалось вылететь из тела, отстраниться от него достаточно для того, чтобы ничего не чувствовать, и он пожалел о том, что не снюхал дорожку или две. Нежеланные прикосновения всё ещё отпечатаны на его коже. В квартире темно, время идёт к утру, и Хаск уже спит. Энджел с трудом раздевается прямо в коридоре, оттуда отправляясь в ванную. Он принял душ в клубе, но ему кажется, что этого недостаточно, и он проводит следующие полчаса стоя под горячими струями воды. Его кожа становится красной от пара и мочалки, которой Энджел трёт себя до боли. Он вытирает голову и, наплевав на укладку, проскальзывает по коридору в сторону спальни. С полминуты Энджел просто стоит в темноте, уставившись на мирно спящего Хаска и переживая поток отвращения к самому себе, а затем забирается под одеяло. Прижавшись к Хаску всем телом, он судорожно цепляется за него руками и припадает к его шее десятком быстрых поцелуев. — Детка? — сонно бормочет Хаск, когда Энджел слегка прикусывает кожу на его ключице. — Всё в порядке? — Да, — отвечает Энджел, его пальцы судорожно вцепляются в бедро Хаска, — просто очень сильно тебя хочу. Хаск выдыхает сквозь приоткрытые губы, и Энджел воспринимает это как приглашение. Он целует его в хаотичном движении, язык толкается в горячий рот; руки продолжают своё движение по телу, впиваясь в каждый мягкий изгиб и острый угол. Всё это неправильно, не совсем так, как обычно, и Энджел крепко зажмуривается, болезненно злой и отчаявшийся. Но Хаск, кажется, знает его слишком хорошо. — Детка, — повторяет он, когда Энджел отрывается от его губ, чтобы сделать вдох, — ты уверен, что всё в порядке? Энджел невнятно мычит и тянется за ещё одним поцелуем. Как будто, если он будет целовать Хаска достаточно долго, всё плохое исчезнет. Вот только Хаск отстраняется и тянется к прикроватной тумбочке. Следуя за щелчком выключателя, глухой тёплый свет покрывает собой спальню, заставляя Энджела щуриться. Хаск откидывается обратно на подушку и смеряет Энджела внимательным взглядом. — Что случилось? — тихо спрашивает он. — Просто трахни меня, — просит Энджел, вновь пытаясь притянуть Хаска к себе, но тот ловит его руки, не давая ему приблизиться. — Не раньше, чем ты расскажешь мне, что произошло. Энджел тяжело дышит, глядя на него исподлобья. Вероятно, он должен рассказать. Будет нечестно отмахнуться. — Плохая ночь, — подавленно отвечает Энджел. Затем, после паузы, заставляет себя добавить: — Клиент. Хаск смотрит на него долго, молча, и под его взглядом Энджелу вновь хочется вылезти из собственной кожи. Стать кем-то другим. Он садится в постели, обхватывает колени руками и глядит на Хаска поверх них. Они обсуждали это раньше, и Хаск говорил, что всё в порядке, но то была гипотетическая ситуация. Всё может быть иначе теперь, когда это на самом деле произошло. С трудом сглотнув вязкую слюну, Энджел констатирует: — Тебе противно. — Что? Нет, — Хаск тоже садится в постели, с каждой секундой в его глазах всё больше тревоги. — Ни в коем случае. — Тогда почему ты не можешь просто молча трахнуть меня? — А это то, чего ты хочешь? Я имею в виду, на самом деле хочешь? Энджел открывает рот, собираясь произнести твёрдое «да», но слово внезапно замирает на полпути. Он сжимает губы, с удивлением спотыкаясь о заданный вопрос. До Хаска никто годами не спрашивал, чего хочет Энджел, и он так и не привык к этому. Наверное, ему и не стоит привыкать, учитывая, как плохо всё прошло этой ночью. И ведь клиент был вполне приятным парнем. Не ударил его, ничего ему не порвал и даже спросил, кончил ли он — сказочное везение. Только всё равно так тошно. — Мне кажется, — продолжает Хаск, пока все копинг-стратегии Энджела терпят крах, — что ты хочешь переписать тот секс другим сексом с моей помощью. И я готов дать тебе это, но, пожалуйста, просто подумай — ты действительно хочешь, чтобы тебя трахнули, или хочешь обняться и, возможно, немного поплакать? Слова бьются о грудную клетку с неожиданной силой, и Энджел, к своему ужасу, ощущает, как уголки глаз начинает щипать. Боже, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз плакал после того, как его использовали? Слёзы боли не в счёт — с ними прекрасно справлялось достаточное количество кодеина. Энджел растирает глаза тыльной стороной ладони. — Наверное, я хочу обняться, — признаётся он и сам удивляется этим словам. На лице Хаска появляется нежная, печальная улыбка. Он протягивает к Энджелу руки, и тот падает в его объятия, поражённый тем, как здорово они ощущаются — правильнее, чем быстрый панический секс. Это странно и непривычно, но тепло тела Хаска обволакивает. Тепло тела, которого он хотел на самом деле, о котором старался думать всё время, что тот парень вбивал его в диван. — Прости, — бормочет Энджел, пряча лицо у Хаска на плече. Хаск обнимает его крепче, прижимает ближе, словно пытаясь закрыть собой от всего мира. — Ничего страшного, детка. Тебе не за что извиняться.