И мы среди руин

Февраль несётся к последним числам со скоростью экспресс-поезда Бостон-Нью-Йорк. «Два месяца были абсолютным рекордом», — так сказал Энджел, переступив порог квартиры Хаска в тот вечер, и теперь те самые рекордные сроки подходят к концу. Давление времени неумолимо. Хаск чувствует его всё ярче, во всём. То, как телефон Энджела (ненастоящий телефон, как он выражается) взрывается сотнями смс-сообщений, вызывая у Хаска боль в зубах и пульсацию ярости в сердце, то, как по ночам Энджел жмётся к нему всё ближе; как крепко, почти отчаянно, они целуются, как проводят вместе каждую свободную секунду. Они не говорят об этом, но вот он, маятник, качающийся над их головами. Не смотреть в его сторону становится всё сложнее. А в сердце Хаска живёт так много чувств, что он удивлён, как оно ещё не взорвалось. Трепещущее, кровоточащее и живое, оно готово развалиться на части от самых простых вещей — сонная улыбка утром, поворот головы, движение ресниц; все крошечные, патетично бытовые моменты, вроде того, когда растрёпанный Энджел на его кухне, в его растянутой футболке, которую не жалко запачкать, готовит малиновый пирог. — Она всё равно водянистая, — жалуется Энджел, пробуя малину из большой пластиковой упаковки, стоящей на столе. — Не могу поверить, что это стоило мне пятнадцать баксов. Органические фрукты, серьёзно? Хаск с трудом отрывает от него взгляд и выливает тесто в форму для выпечки. — Однажды ты перестанешь жаловаться на качество наших овощей и фруктов, и тогда планета сойдёт с орбиты. Энджел хватает со стола ложку и с обвиняющим видом наставляет её на Хаска. — Ты просто не знаешь, какой должна быть по вкусу настоящая еда, — заявляет Энджел, размахивая ложкой. — Был лишён простых человеческих радостей, родившись в Колорадо. — Как хорошо, что теперь есть кому меня просветить, — поддразнивает его Хаск. Энджел в ответ показывает ему средний палец, бормочет себе под нос «scemo» и принимается выкладывать малину в форму. Хаск смеётся и, не удержавшись, притягивает Энджела к себе, чтобы оставить на его щеке несколько быстрых поцелуев. Сахарно-клубничный запах, от которого всё внутри сжимается, болезненно и сладко одновременно. Губы Энджела кривятся в явной попытке подавить улыбку. Они отправляют пирог в духовку и усаживаются за стол. Энджел, вытянув ноги в проход, затевает лекцию о сицилийских апельсинах — Хаск слышал её уже минимум трижды, но всё равно не перебивает его. Кекс, громко мурлыкая, крутится под столом. — Главное для этого торта — использовать миндальную муку, — говорит Энджел, так и размахивая ложкой. — Я бы предложил приготовить его тебе, но нам, вот сюрприз, нужны апельсины, а то, что вы тут называете апельсинами — просто кусок пластика. Я готов смириться с малиной, но это… Он прерывает гневную тираду, чтобы зачерпнуть остатки сладкого теста из миски и отправить их в рот. Несколько тягучих капель падают на футболку. Энджел издаёт раздражённый звук, а в грудной клетке Хаска что-то болезненно сжимается. — Иногда ты так напоминаешь мне Дороти, — говорит он прежде, чем его мозг успевает угнаться за языком. Энджел поднимает на него удивлённый взгляд. Хаск морщится, осознав сказанное. — Извини, — виновато говорит он. — Прозвучало странно. — Нет, вовсе нет, — поспешно заверяет его Энджел. — Всё в порядке. Он оставляет ложку в миске, отодвигает её в сторону и, опёршись локтями о стол, чуть наклоняется к Хаску. Его взгляд наполняется печальной нежностью. — Расскажи мне о ней, — мягко добавляет Энджел. Хаск растерянно трёт висок. Это первый раз, когда Энджел просит о чём-то подобном. Они не заговаривали о Дороти с её дня рождения, да и ту пару коротких фраз едва ли можно назвать разговором. Некоторое время Хаск молчит, подбирая слова. — Она была замечательной, — говорит он после паузы, уголки его губ едва заметно приподнимаются в улыбке. — Яркой. Весёлой. Никогда не унывала и не позволяла этого мне. Мы познакомились на первом курсе колледжа, здесь, в Нью-Йорке. За ней вилась чёртова толпа парней, но она почему-то выбрала меня. — Могу её понять, — говорит Энджел, подпирая подбородок рукой. Хаск в ответ качает головой. Цветной калейдоскоп воспоминаний крутится перед его глазами, все яркие, глупые и нежные моменты, о которых он не так давно смог думать без удушливой боли, сотрясающей грудную клетку. Всё, что они построили. Всё, что он разрушил. Едва заметная улыбка, появившаяся на его лице ранее, растворяется. Хаск думает о том, что должен рассказать всю историю. Эта мысль приходит к нему, наверное, в сотый раз, и он чувствует, что дальше откладывать нельзя. Энджел должен знать о нём правду, должен знать о его тёмных, неприглядных сторонах. Так будет честно. Хаск тянется за пачкой сигарет, лежащей на подоконнике. Энджел, увидев это, без просьб приподнимает створку окна. Шум улицы затекает в кухню вместе с холодным воздухом. — Помнишь, я рассказывал тебе, как мы открыли магазин? — спрашивает он. Энджел кивает. Хаск щёлкает зажигалкой, выдыхает дым, успокаивая себя его едким течением, и продолжает: — Мне нравилось им заниматься, но иногда дни выдавались довольно скучными. Никто не приходил, у Дороти были свои дела, и я оставался за прилавком в одиночестве. В какой-то момент я стал скрашивать время за онлайн покером. Ещё один вдох, ещё один выдох. Хаск будто тянет за уголок намертво прилипшего к коже пластыря, готовясь сорвать его. — Я всегда был довольно… зависимым человеком. Сигареты, алкоголь — честно говоря, я не пробовал наркотики во многом из опасений, что ни за что не смогу потом от них отказаться. Так что нет ничего удивительного в том, что пара часов за игрой превратились в десять, а виртуальный стол для покера стал настоящим. Неумение вовремя остановиться и жадность — определённо мои пороки. Энджел ничего не говорит, только смотрит на Хаска с прежним внимательным выражением на лице. Сигарета, зажатая в пальцах, медленно тлеет. Шум с улицы заглушает размеренное мурлыканье Кекса. — Я начал влезать в серьёзные долги, магазин был на грани закрытия. Дороти это, конечно, не нравилось. Мы начали ссориться, впервые в жизни. До того момента всё было так же, как с тобой, — мы не могли обижаться друг на друга дольше пяти секунд. Но тогда, боже, каждый вечер заканчивался грандиозным скандалом. Я не видел проблемы, не мог осознать, признаться самому себе, что оказался в полном дерьме, и с каждым днём становилось только хуже. В конечном итоге… Он делает глубокий вдох, пальцы сминают фильтр сигареты, на кончике которой собирается пепел. Рвануть пластырь — прямо сейчас, с размаху, чтобы не было времени передумать. — Она сказала, что с неё хватит, что она поедет к родителям, а я велел ей катиться к чертям. Сказал это, а после ушёл пить и играть. Только утром я узнал, что такси, на котором она уехала в ту ночь, попало в аварию. Хаск затягивается в последний раз и тушит сигарету о край пепельницы. Он не смотрит на Энджела, не может заставить себя поднять глаза. За окном, будто в издёвку, громко сигналит автомобиль. — «Проваливай отсюда», — вот последнее, что я ей сказал. «Проваливай отсюда». Никто, кроме меня, не виноват в её смерти. Я никогда себя не прощу. Створка окна опускается на место с глухим щелчком, обрывая монотонное гудение улицы. Тишина кажется невыносимо долгой, тяжёлой, как дым, последние следы которого уходят под потолок. Хаск молча смотрит в стол, испытывая острое желание влить в себя как минимум половину бутылки виски. Всё те же пороки, с которыми он не смог расстаться, утешительные и спасающие. Прохладная ладонь Энджела неожиданно накрывает его руку. — Эй. Хаск тяжело сглатывает, заставляя себя поднять голову, несмотря на острое желание вперить свой взгляд в стол навсегда. Он боится того, что может увидеть на лице Энджела, всё отражение собственной ненависти к себе, но внезапно находит в нём лишь сочувствие. — Я не был на твоём месте, но я кое-что знаю о ненависти к себе, — говорит Энджел, глядя Хаску в глаза прямо и честно. — Она не помогает. Не решает проблемы, только делает их ещё глубже. И, знаешь, я думаю… думаю, Дороти простила тебя ещё в тот момент, когда вышла из дома. Но если не простила тогда, то совершенно точно простила бы, взглянув на тебя сейчас. В том, что она погибла, виноват не ты, а тот, кто был за рулём. Он переплетает свои тонкие пальцы с пальцами Хаска, кажущимися на их фоне такими неловкими и крупными. Хаск несколько раз моргает, пытаясь справиться с жжением в глазах, и поднимает глаза к потолку. Слёзы копятся под веками, оседают на ресницах едва заметными каплями. Ему вдруг становится легче — то ли от слов Энджела (такого доброго, всепрощающего Энджела, боже), то ли от того, что он наконец поделился с кем-то худшим моментом своей жизни. Почти десятилетие молчания за спиной. — Что ж, — выдыхает Хаск, — ты и раньше знал, что я неудачник, но теперь знаешь, в какой степени. Энджел вдруг смеётся, тихо и легко. Его пальцы ласково пожимают ладонь Хаска, и тот отрывает взгляд от потолка. Энджел улыбается криво, но искренне. — Мы оба неудачники, детка, — говорит он и подмигивает. И Хаск тоже смеётся, ошеломлённый принимающей честностью, которую щедро дарит ему Энджел. В кухне начинает пахнуть малиновым пирогом, и внезапно желание напиться становится не таким уж сильным.

***

В ресторанчике Софи и Паоло многолюдно — вечер живой музыки притягивает завсегдатаев со всего Бронкса. Круглые столики плотно обступают небольшую сцену в углу; концерт ещё не начался, и пока что она пустует, только пара человек время от времени появляются на ней, чтобы выставить инструменты и проверить аппаратуру. Энджел, оставив Хаска наедине с бокалом вина и тарелкой чесночного хлеба, выходит покурить, но его место не остаётся пустым — как только он исчезает за дверью, на деревянный стул опускается Молли. — Привет ещё раз, — говорит Хаск. — Как у вас дела? — спрашивает Молли, чуть склонившись вперёд. Хаск почти уверен в том, что видел её нежно-розовую блузку на Энджеле. — Всё в порядке, — спокойно отвечает он. — Держишь руку на пульсе? Молли смотрит поверх его плеча, на оконное стекло, за которым курит Энджел. — Вроде того, — тянет она и вновь оборачивается к Хаску; взгляд её карих глаз пронизывающе внимателен. — Без обид. Я просто переживаю. Хаск пожимает плечами. На самом деле, он и не думал обижаться из-за того, что сестра Энджела смотрит на него с подозрением. В конце концов, она не суёт нос в их отношения с дотошной навязчивостью. По сути, это первый раз после Рождества, когда они разговаривают один на один. — Ты просила не облажаться, я стараюсь так и делать, — миролюбиво напоминает Хаск и отпивает немного вина. Терпкий вкус приятно оседает на кончике языка. Молли вздыхает и принимается теребить в пальцах кончик косы, перекинутой через плечо. — Валентино тоже был милым в начале, — вдруг говорит Молли. — Хотя мне он сразу не понравился. Скользкий мудак. Но Энджел легко влюбляется. Хаск замирает, его пальцы стискивают хрупкую ножку бокала. Привычное раздражение тут же начинает свербеть в горле, грозясь разрастись в глухую ярость. Как же он ненавидит всё, что связано с этим ублюдком. — Думает, что я ничего не замечаю, — с горечью добавляет Молли. — Он бьёт его, ведь так? — Я не могу ответить на этот вопрос, — говорит Хаск. Потому что это не его секреты. Но, кажется, такой ответ практически равнозначен слову «да»: Молли кивает сама себе, и её лицо искажается от печали и гнева. — Значит, бьёт. Что ещё? — Молли, — вздыхает Хаск, растирая лицо ладонью, — я бы хотел ответить, но всё ещё не могу. Это не мои секреты. Спроси Энджела. — Как будто он скажет мне правду. Она скрещивает руки на груди и чуть съезжает вниз по стулу. В её взгляде появляется то, что кажется Хаску застарелой усталостью. Он вдруг думает о том, что, может быть, это его шанс. Обсуждать подобное за спиной Энджела — полное дерьмо, но каждая минута приближает их к тому дню, когда Валентино снова полностью завладеет его жизнью, и одна мысль об этом для Хаска невыносима. Он делает глубокий вдох. — Я хочу помочь, — начинает Хаск, — но мне он тоже не скажет правды. Может быть, скажешь ты. Знаешь, почему он застрял рядом с этим психопатичным ублюдком? На мгновение в глазах Молли мелькает паника, но она быстро берёт себя в руки. Выпрямляется, пристально смотрит на Хаска в течение нескольких секунд, а затем скованно произносит: — Знаю. — Так, может быть, хотя бы ты скажешь мне, что здесь, блять, происходит? — Это не мои секреты, — эхом отвечает ему Молли и тут же кривится, будто бы собственные слова причиняют ей боль. — Ладно, мои тоже, но они принадлежат не только мне. Я… Хаск, я говорила Энджелу, что он должен рассказать тебе. — И? — Он боится, что ты больше не захочешь его видеть. — Что? — Хаск всплёскивает руками. — Как ему это вообще пришло в голову? Молли вновь смотрит поверх его плеча и внезапно подскакивает с места. Скорчив виноватую рожицу, она ретируется так же быстро, как и появилась. Обернувшись, Хаск замечает Энджела — тот возвращается в ресторан, по пути бурно обсуждая что-то со смутно знакомым Хаску кудрявым мужчиной. Кажется, кто-то из многочисленных представителей итальянского семейства, с которым они виделись на Рождество. Глядя на Энджела, без остановки размахивающего руками, Хаск вновь перекатывает в голове то, что сказала ему Молли. Боится… какого хрена? Возможно, Хаску стоит поднять эту тему снова. С каждым днём он всё больше понимает, что не сможет жить, зная о том, через что Энджелу приходится проходить ежедневно. Всё это грозит закончиться убийством. У Хаска море терпения, но оно далеко не бескрайнее. Он размышляет над этим, пока Энджел вдруг не начинает указывать на него пальцем, что-то быстро говоря своему спутнику на итальянском. Хаск с подозрением прищуривается. — А теперь английский, пожалуйста, — просит он, когда они подходят ближе к столику. — Я сказал Элио, что ты можешь взять на себя партию саксофона, — сообщает Энджел. Хаск, опешив, уставляется на него. — Ты… что?! — На самом деле это было бы очень здорово, — вмешивается Элио — точно, теперь Хаск окончательно вспоминает его, — этот придурок Вито напился вдрызг и не способен сыграть даже на детском пианино, саксофонистка, которая может его заменить, только выехала, а концерт должен был начаться ещё полчаса назад. Буквально четыре-пять композиций, может быть? Пока она не приедет. Хаск переводит недоверчивый взгляд с него на Энджела. Тот весь сияет, вот же засранец. — Давай же, Хаски, — говорит он, перекатываясь с пятки на носок. — Ты обещал сыграть мне. — Во-первых, — Хаск наставляет на него палец, — я ничего тебе не обещал. А во-вторых, я не держал саксофон в руках больше десяти лет. Не думаю, что это то, о чём вы все мечтаете. — Может хотя бы попробуешь? — спрашивает Элио, взъерошивая свои буйные кудри. — Посмотришь на сет-лист, выберешь то, что тебе знакомо. Там много простых композиций, в половине вообще можно импровизировать. — Я действительно не… — Пожалуйста, — встревает Энджел и обхватывает Хаска за плечи, обнимая его со спины. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Это ведь как кататься на велосипеде, невозможно разучиться! Сердце Хаска трещит по швам, тёплое, неловкое и невероятно мягкое внутри. Энджел, совершенно точно знающий, какой эффект он оказывает, оставляет на виске Хаска поцелуй. — Откуда тебе знать, ты ведь ни на чём не играешь, — ворчит Хаск в последней попытке удержать позиции. — У-у, как грубо, — притворно жалуется Энджел и снова быстро целует его. — Ну пожалуйста? — Мать твою, — вздыхает Хаск. Он мягко отстраняет от себя Энджела и поднимается со стула. И ведь ему хотелось просто выпить вина и хорошо провести время в приятной компании, разве он многого просил? — Клянусь богом, — бормочет Хаск, глядя на Энджела, который широко улыбается ему, — если этот парень попросит меня прыгнуть в пропасть, я, скорее всего, прыгну. — Как хорошо, что я прошу лишь сыграть мне ма-а-аленькую партию на саксофоне, — мурлыкает Энджел и с довольным видом садится за стол. Хаск оборачивается к Элио, который не сводит с него умоляющего взгляда, и вздыхает: — Ладно. Давай посмотрим, что у вас есть.

***

Это оказывается почти приятно. Хаск тратит немного времени, чтобы разогреться в каморке за сценой, вспоминая, как управлять дыханием и правильно ставить пальцы на клапаны. Он определённо лажает, но, вероятно, не так уж критично, потому что Элио остаётся доволен. Вместе с остальными музыкантами они быстро просматривают сет, выбирая лёгкие композиции, знакомые Хаску. На сцене он усаживается позади всех, стараясь привлекать как можно меньше внимания. Его руки неприятно мокнут от волнения, глаза десятков людей, собравшихся в зале ресторана, прожигают на коже дыры, и в первые минуты Хаск проклинает всё на свете за то, что согласился, но потом его взгляд находит Энджела, и глухое раздражение улетучивается без следа. Потому что Энджел смотрит на него так, как будто он — чёртов гений. Широко распахнутые разноцветные глаза сияют тысячью звёзд. Под этим взглядом Хаск перестаёт замечать остальных посетителей, словно их вовсе не существует. К приезду запыхавшейся саксофонистки, которая должна сменить Хаска, тот успевает отыграть шесть композиций. Уходя со сцены, он чувствует смесь облегчения и сожаления — вновь ощутить в руках тяжесть инструмента оказалось здорово, несмотря на то что его прокуренные за десятилетие лёгкие справились куда хуже, чем могли бы в более ранние годы. Энджел бросается Хаску на шею, как только тот возвращается к столику. — Это было так здорово, — выдыхает он у его уха. Хаск смеётся, обнимая восторженного Энджела за талию. Сладкий запах — привычный тёплый туман. — Я фальшивил примерно на каждом втором такте, — ворчит он, поглаживая Энджела по спине. — Я не заметил. Остальные, вроде, тоже. Он отстраняется, всё такой же сияющий, как и прежде. Они проводят следующие полтора часа, слушая музыку (Лючия, перехватившая у Хаска эстафету, определённо справляется в разы лучше него) и потягивая вино. Вечер тёплый, приятная тяжесть тягуче осядет в конечностях. Когда они выходят на улицу, та уже погружена в темноту; пятна света от фонарей ложатся на асфальт, дружелюбно светятся квадраты окон и полосы вывесок. Энджел идёт чуть впереди Хаска, размахивает руками и напевает финальную песню, прозвучавшую в ресторане — «Если ты меня любишь» Мелоди Гардо. Его голос высокий и ломкий в приятном смысле этого слова. — Мы два уставших сердца, теперь сияющих, — поёт он, кружась вокруг своей оси, полы расстёгнутого полупальто взмывают в стороны, — Если ты любишь меня, дай мне знать. Хаск ускоряет шаг, и Энджел останавливается посреди улицы, протягивая к нему руки. Его фигура вычерчена светом фонаря. Хаск хотел поговорить с ним о словах Молли, попытаться, наконец, добиться от него чего-то более внятного, чем размытое «я ему должен» и «он меня защищает», но прямо сейчас у него не получается думать о Валентино. Это всё равно что сломать момент, крохотный, тонкий, но очень важный. Энджел падает в его объятия со счастливой улыбкой, губы алые от вина. Хаск обхватывает ладонями его лицо. — Скажи моему сердцу куда идти, — продолжает тихонько напевать Энджел, — если любишь меня, дай мне знать. Они долго целуются, стоя под фонарём. Хаск пытается дать ему знать — не словами, а телом. Пока что телом.