И мы среди руин

Энджел делает ещё один оборот вокруг шеста, прежде чем его ноги касаются сцены. Он любит эту часть, любит танцевать, несмотря на то, что Валентино не даёт зелёный свет большей части придуманных им сетов, называя их «ванильными» и «скучными». Музыка мягко пульсирует во всём теле, неон находит отражение в зрачках, в блёстках на лице и коже Энджела. Он тянет за лямки, ткань не оставляющего простора для воображения платья скользит вниз по его телу. Десятки взглядов на Энджеле, их привычное липкое касание остаётся повсюду. Он опускается на колени и наклоняется ближе к одному из мужчин, занявших место возле сцены. Энджел выгибает спину в идеальном грациозном движении, тянется вперёд — кончики пальцев по атласу галстука. Мужчина смотрит на Энджела не моргая, все они смотрят, будто бы пытаясь взглядом оторвать от него кусочек, но сам он не здесь, не с ними — лишь его тело. Разум и сердце же в Бруклине, в маленькой квартире, где пахнет солодом, кофе, деревом и горячим ужином. Хаск наверняка не ложится спать, ждёт его, растянувшись на диване с книгой в руках или устроившись за кухонным столом. Энджел так сильно хочет к нему; он считает часы, и чувства, которых так много, служат щитом от людей, желающих урвать кусочек его тела. Десятью минутами позже он оставляет сцену позади и направляется к гримёрке, на ходу надевая платье через голову. У него есть немного времени до начала следующего сета, и он собирается перекурить и написать Хаску пару глупых сообщений. Рассеянно поздоровавшись с проходящей мимо коллегой, Энджел толкает дверь гримёрки и замирает, едва успев переступить порог. Валентино там, ждёт его, прислонившись бедром к трюмо, всё вокруг перевёрнуто — сумка Энджела лежит на полу, молния расстёгнута, вшитый потайной карман порван, косметика, ключи, банковские карты и бессмысленные мелочи валяются повсюду… В руках у Валентино телефон Энджела. Его настоящий телефон. — Привет, angelito, — здоровается Вал, его голос пугающе спокойный. — Ничего не хочешь мне рассказать? Кровь стынет у Энджела в жилах, животный ужас сворачивается в грудной клетке. Его тело умоляет о побеге — наружу, как можно быстрее, прямо в холод улицы, на неудобных каблуках и в тонком платье. Энджел закрывает за собой дверь. Никто ему не поможет. Вал прикончит его, даже если вокруг соберётся толпа. Он не может придумать никакую глупую ложь, невозможно прикинуться, что это телефон Черри — фотография Молли стоит на экране блокировки. — Вал, — пытается он, его голос звучит сипло. Валентино манит его к себе пальцем. — Иди сюда. Шаги даются с трудом, к ногам будто привязали гири. Каблуки, на которых Энджел может вытворять что угодно, внезапно ощущаются так, словно он надел их впервые. Валентино разворачивает телефон экраном к нему, и Энджел, без слов понимая, что от него хотят, вводит код блокировки. Тихий щелчок, с которым та снимается, кажется оглушающе громким. — И зачем же тебе второй телефон? — мурлычет Валентино. — Старый, как я вижу, работает. Он указывает кивком головы на трюмо, где у зеркала лежит телефон Энджела в розовом чехле. Слов всё ещё нет. Оправдания не складываются в единое целое, а бешено колотящееся сердце велит бежать. Валентино протягивает руку, Энджел вздрагивает всем телом, машинально втягивая голову в плечи, но удара не следует. Вал лишь обнимает его за плечи, прижимая к себе. Сладкий запах его парфюма забивается в ноздри, вызывая устойчивую тошноту. Боже, если Энджела вырвет прямо на любимую рубашку Вала… Хуже не станет. Хуже уже некуда. Валентино задумчиво мычит, пальцы одной руки скользят по экрану телефона, второй — зарываются в волосы Энджела, массируя кожу его головы. Это крепкое, властное и ледяное движение. Энджел задыхается. — И что это за ублюдок? — спрашивает Валентино, листая сообщения, листая, господи боже блять, переписку с Хаском. — Энджи, ты язык проглотил? Ему надо заговорить. Надо. — Просто один придурок, — выдыхает Энджел, горбясь в неосознанной попытке стать меньше. — Ничего… ничего такого. — М-м-м. Я так не думаю. — Вал… — Списки покупок, «скучаю по тебе каждую секунду», «хочу к тебе», «было так тяжело уходить утром, пока ты спишь»? Ты считаешь меня идиотом, Энджи? Пальцы Вала продолжают скользить в его волосах. Почти нежное касание, которое пугает Энджела до икоты. — Отвечай на вопрос. — Нет, Вал. Я не считаю тебя идиотом. Валентино тяжело вздыхает. Сообщения, снова и снова, галерея фотографий — Кекс, дремлющий на подоконнике, руки Хаска, замешивающие тесто. Энджел хочет зажмуриться, но не может. Всё его тело окаменело, отказываясь слушаться; он едва способен моргать, глаза жжёт. — Те поездки на такси в Бруклин. Ты сказал мне, что Черри переехала. Я всё-таки думаю, что ты считаешь меня идиотом. Он блокирует экран телефона, откладывает его и разворачивается к Энджелу, отстраняя его от себя. В тёмных глазах сплошная ледяная ярость. Пальцы, нежно перебиравшие пряди волос, замирают, а затем медленно сжимаются. — Я не люблю, когда мне врут, детка, — негромко добавляет Валентино. Энджел открывает рот, но не успевает ответить — Вал резко разворачивается и дёргает его за волосы. Лицо Энджела с размаху встречается с поверхностью трюмо. Он вскрикивает от боли, отвратительный хруст встаёт в ушах, железный вкус заливает рот. Вал вновь тянет за пряди, вынуждая Энджела поднять голову, и тут же опускает его вниз. Острый угол проходит прямо по лбу, разрезая тонкую кожу. Энджел хватает ртом воздух. — Мне кажется, ты кое о чём забыл, — шипит Валентино, поднимая его за волосы. — Ты принадлежишь мне, Энтони. Энджел тихо скулит, глядя на своё отражение. Всё его лицо залито кровью, она течёт из рассечённого лба, из носа, собирается на губах. Тупая боль пульсирует в голове. Валентино стоит чуть позади него, рука со вздувшимися венами сжимает волосы Энджела. — Если я скажу тебе прийти ко мне, что ты ответишь? — цедит Валентино, жилка пульсирует на его виске. — Да, Валентино, — отвечает Энджел, давясь кровью, затекающей в рот. — Если я скажу тебе трахнуть двадцать человек до обеда, что ты ответишь? — Да, Валентино. — Если я скажу тебе забыть, что этот ублюдок существует, что ты ответишь? Из груди Энджела вырывается тихий всхлип. Он поднимает руки в сдающемся жесте, смаргивая кровь, заливающую глаза. — Вал, — сбивчиво пытается Энджел, — он никто, правда, просто один идиот из бара… Его голова вновь встречается со столешницей. Энджел взвизгивает. Как же, блять, больно. — Что ты ответишь? — рычит Валентино ему на ухо. Кровь стекает по горлу. Так много меди, Энджела вот-вот вырвет. Он должен ответить. Должен. — Да, Валентино, — шепчет он. — Хороший мальчик. Энджел ожидает ещё одного удара, который, вероятно, отправит его прямиком в благословенную темноту, но стальная хватка разжимается. Кожа головы наверняка болит, но это ощущение тает в другой, более сильной боли. Энджел судорожно хватает ртом воздух, опираясь дрожащими руками о трюмо. Голова кружится так сильно, будто потолок собирается поменяться местами с полом. Он смутно ощущает, как задирается подол его платья, как опускается вниз по бёдрам бельё. Но это не страшно. Энджел переживёт. Вал прижимается к нему сзади, его член скользит между обнажённых ягодиц Энджела. Конечно же, этот психопат уже твёрд, как скала, Энджел даже не сомневался. Валентино вцепляется в бёдра Энджела, дёргая его на себя, и открывает выдвижной ящик трюмо. В нём, среди дюжины заколок, презерватив и тюбик смазки. Валентино берёт первый, но игнорирует второй. Ящик задвигается обратно с громким скрипом. Глаза Энджела расширяются. — Вал, — сипит он. — Вал, пожалуйста. — Заткнись. — Вал, пожалуйста, используй смазку, — Энджел в панике дёргается, но пальцы Валентино сильнее вцепляются в бедро, удерживая его на месте. — Пожалуйста! — Мне хватит той, что на презервативе, а тебе она не нужна. — Пожалуйста, — повторяет Энджел с тихим всхлипом, но его просьба повисает в пустоте. Он чувствует болезненное давление между ягодиц и вновь дёргается, пытаясь вывернуться, но тщетно. Новая разрывающая боль поглощает старую. Энджел вскрикивает, вцепляясь пальцами в край стола, кожа белеет, ногти беспомощно скребут по древесине. — Пожалуйста, — он содрогается в рыдании, — я не хочу, остановись! Это первый раз за долгое время, когда он умоляет Валентино остановиться. Просьба бессмысленна, как и раньше, — давление перерастает в толчок, и Энджел вскрикивает, дрожа всем телом. Кровь льётся из носа, капли остаются на дереве трюмо, заливают платье — алое на алом. — Остановись, — голос Энджела понижается до едва слышного шёпота. Никто ему не поможет. Он пытается отделить свой разум от тела. Хаск толкается в него быстро и жарко. Последние волны оргазма прокатываются по телу Энджела, делая его ленивым и чувствительным; слишком чувствительным. Удовольствие от соединения начинает перерастать в боль, но Хаск ещё не кончил, и Энджел сжимает в пальцах простыню, стараясь не морщиться. Хаск всё равно замечает, что выражение его лица чуть изменилось. Он всегда замечает. — Что такое, детка? — спрашивает Хаск, его бёдра перестают размеренно покачиваться назад и вперёд. — Ничего, — Энджел натянуто улыбается ему. — Мне немного больно после оргазма. Всё в порядке, я потерплю. Хаск тут же выходит из него. Энджел издаёт протестующий стон, цепляясь ногами за его талию, но Хаск не позволяет притянуть себя обратно. — Никаких «я потерплю», — говорит Хаск, падая в кровать рядом с Энджелом. — Но ты не кончил… — Энджел, у меня, слава богу, есть руки. Ты правда думаешь, что я могу получать удовольствие, пока ты лежишь и терпишь? Энджел медленно моргает, глядя на него. Его мозг скрипит, пытаясь справиться с новой, непривычной мыслью. С уважением к его телу. Боли так много, что Энджел тонет в ней с головой — красная волна, накрывающая его сверху. Он плачет, так и цепляясь за столешницу; снова кровь, теперь на внутренней стороне его бедра. Отключиться до конца не получается, одна часть разума Энджела витает далеко, но другая привязана к содрогающемуся телу, оставлена посреди агрессивных толчков и пальцев, сжимающих бёдра. Минута тянет за собой другую. Настоящая бесконечность. Валентино подаётся вперёд, зарываясь в Энджела до самого основания, и кончает с резким, шипящим выдохом сквозь зубы. На несколько секунд боль становится такой сильной, что у Энджела белеет перед глазами. Может быть, он всё-таки потеряет сознание. Это было бы так хорошо. Но бог никогда не был к нему милосерден. Валентино отстраняется, холодный воздух касается ягодиц Энджела, не принося облегчения. Его ноги подгибаются, и он медленно оседает на пол, слёзы, сопли и кровь смешиваются друг с другом у него на лице. Он никак не может разжать пальцы; застывшие в судороге, они так и сжимают край трюмо. Вперив взгляд в пол, Энджел слушает шорох одежды. — Я не хотел делать это с тобой, — раздаётся над его головой голос Валентино, — но ты снова вынудил меня. Ох, Энджи. Энджел жалко скулит. Слов не осталось — они все утекли в бессмысленные мольбы, в «нет», не нашедшее никакого отклика. — Можешь поиграть в семью ещё пару дней, я поговорю с Воксом, а потом заберу тебя. Ты не должен оставаться без присмотра, твоё поведение сразу же портится. Хруст пластика, звон стекла. Едва слышный скрип половиц, шаги, хлопок двери, тонущий в отголосках музыки, доносящейся из зала. Энджел не сразу понимает, что остался один — присутствие Валентино висит в гримёрке призраком, давит на него несуществующими прикосновениями и оставшимся в воздухе следом приторного парфюма. Энджел дышит быстро и судорожно, рыдания, до этого тихие, становятся всё громче с каждой минутой. Сплошная агония боли — на лице и между ног. Кровь медленно засыхает. Энджел считает прошедшее время сменяющей друг друга музыкой — один сет, второй, третий. Следующий его, но он ни за что не смог бы выйти на сцену, даже если бы захотел. Никакая косметика не приведёт в порядок его лицо и тело. Он заставляет себя подняться, натягивает бельё, поскуливая от боли, и принимается сгребать разбросанные вещи обратно в сумку. Телефон лежит в стороне, разбитый вдребезги. Энджел поднимается и, не переодеваясь, кое-как надевает шубу, тут же пачкая белый мех кровью, так и капающей с кончика носа. Ему даже не интересно, сломан ли тот. Всё тело дрожит и сопротивляется. Взяв с трюмо телефон в розовом чехле, Энджел, шатаясь, выходит в коридор, чтобы выскользнуть из клуба через заднюю дверь. Он вызывает такси — как всегда не на адрес Хаска, а в паре кварталов от него. Теперь, когда Валентино всё узнал, Энджел благодарен собственной паранойе. Наверное, ему не стоит ехать туда, он мог бы отправиться к Черри, чтобы не пугать Хаска и зализать раны, но… Он так сильно хочет домой. Поездка мучительна. Энджела тошнит от запаха крови, каждая трещина на асфальте прошивает болью всё тело. Он корчится на заднем сиденье, бесплодно пытаясь найти удобное положение. Таксист бросает на него хмурые взгляды всю дорогу и, остановившись на светофоре, всё-таки спрашивает, не нужна ли ему помощь. Энджел едва не начинает истерично смеяться. — Нет, — бормочет он, качая головой. На следующем повороте он выходит из машины. Ветер на улице забирается под скользкую ткань платья, но Энджел едва чувствует холод. Он проходит два квартала, чудом удержавшись на ногах. В квартире пахнет выпечкой. Хаск окликает Энджела с кухни, и ему надо ответить, нужно сказать хоть что-нибудь, но слова застревают посреди рта, комкаются на языке. Энджел поспешно скидывает ботильоны и шубу, оставляя их валяться на полу в беспорядке, и ускользает в ванную, притворив за собой дверь. Раздевшись, Энджел включает душ и оседает на пол под струями горячей воды. Найти удобное положение всё ещё невозможно; морщась, он опирается ладонями о плитку. Окрасившаяся в красный вода омывает тело. Наполняясь ею, волосы темнеют и липнут ко лбу. Слёзы брызжут из глаз с новой силой. Блять, какой же он идиот. Как он мог подумать, что это сойдёт ему с рук, что он сможет просто быть счастливым? Когда он стал таким беспечным? Раздаётся стук в дверь. — Энджел, — зовёт Хаск, — ты в порядке? Нужно ответить. Нужно. — Да, — говорит он, уставившись на свои руки. — Я скоро выйду. Пауза. — На твоей шубе кровь. Энджел ругается сквозь зубы и тянется к крану, чтобы выключить воду. Всё в порядке, он будет в порядке — нужно только вытереться и приложить что-нибудь к пульсирующему болью лицу. Лёд не поможет его заднице, но может спасти нос, если тот, конечно, не сломан. — Я захожу, — предупреждает Хаск. — Нет! Я скоро выйду, подожди… Это бессмысленно, дверь открывается. Первый порыв Энджела — отвернуться и спрятаться, но это глупо. Хаск всё равно увидит его в итоге. Так что Энджел поднимает голову. Хаск замирает на пороге, его глаза широко распахиваются, рот приоткрывается. — Энджел, — выдыхает Хаск. Губы Энджела кривятся. Он не собирался плакать перед ним, но слёзы никак не желают останавливаться. Они снова здесь, старые друзья, собираются в уголках глаз и вырываются наружу уродливым рыданием. — Он нашёл мой телефон, — всхлипывает Энджел. Хаску, кажется, не нужны больше никакие объяснения. Его лицо вдруг искажается такой злобой, что Энджел машинально отодвигается, вжимаясь в стену. — Я убью его, — говорит Хаск, спокойствие в его голосе кажется пугающим. — Я, блять, пойду и прикончу его прямо сейчас. — Нет, — судорожно выдыхает Энджел, — пожалуйста. Нет. Снова эти слова, в который раз за ночь. Его желудок тошнотворно сжимается, и на секунду он вновь оказывается в гримёрке, пальцы на его бёдрах, боль, кровь и ужас; медь; алое на алом. — Энджел, — рычит Хаск, его руки сжимаются в кулаки, костяшки белеют, — мне всё равно, даже если он реально носит с собой пистолет. Я убью его. Он всё ещё в «Небесах»? — Пожалуйста! Оставь его в покое, он… — Да почему?! — взрывается Хаск. — Почему ты прикрываешь его?! Боже, да на тебе живого места нет! Его голос полон такой чистой ярости, что Энджел вздрагивает и машинально закрывает голову руками. Он не выдержит, если Хаск ударит его. Просто сломается прямо здесь, распадётся на раздробленные кости и рваную кожу. Но удара не следует. Только шумный выдох и шаги. Осторожно. Ближе. Руки Хаска ложатся на запястья Энджела. Когда Хаск заговаривает, ярости уже нет — вернее, она не звенит на переднем плане. Его голос ближе к тому успокаивающему, глубокому тону, которым он разговаривает с Энджелом, когда тому снятся кошмары. — Детка, успокойся, я не причиню тебе вреда, хорошо? Я зол не на тебя. Энджел медленно опускает руки и поднимает голову. Несколько капель крови вновь собираются в ямочке над верхней губой. Его точно стошнит. Слишком много меди. Хаск смотрит на него прямо и решительно, уголки его губ кривятся от затаённой злости и боли. — Если ты не хочешь, чтобы я пошёл и выбил из него всё дерьмо, тебе нужно рассказать мне правду, — говорит Хаск, глядя Энджелу прямо в глаза. Воздух с трудом проходит по бронхам Энджела. Он дрожит всем телом — от холода, от боли, от страха. Дикая смесь. Но Хаск прав. Хаск заслуживает знать всё. И его взгляд… Энджел уверен в том, что прозвучавшие угрозы — не пустой звук. Хаск действительно выглядит как человек, готовый схватиться за бейсбольную биту. И Энджел не может этого допустить. Прежде чем заговорить, он отводит глаза. — В июне, — начинает он, его голос скрипит, слова с трудом выходят наружу, будто пытаясь уцепиться за голосовые связки и остаться внутри, — будет четыре года как я убил нашего с Молли отца.