И мы среди руин

Светло-серый ауди, шурша колёсами по гравию подъездной дорожки, скрывается за коваными воротами. Энджел выдыхает синхронно с Молли, и они оба отклоняются назад, падая на её широкую кровать, стоящую под открытым окном. Воздух пахнет зноем и миндалём. — Съебался, — констатирует Энджел, вытягивая длинные ноги. — Слава богу, хотя бы несколько часов без него, — Молли морщит кончик носа. — Поскорее бы уехать в Милан. Она замолкает, нервно покусывая губы. Ветерок со двора колышет белую ткань занавесок. — Если только они… — начинает Молли. Энджел, закатив глаза, перебивает её: — Сотри это выражение со своего лица. Конечно тебя возьмут. Любой идиот в Бикокка сможет разглядеть, что моя сестра — чёртов математический гений. Он шутливо щиплет Молли за бок, и та хихикает, извиваясь в попытке избежать щекотки. Энджел приподнимается на локте, чтобы дотянуться до неё. — Ты получишь стипендию, — продолжает Энджел, терпеливый несмотря на то, что за последний год он проговаривал эту речь сотни раз, — и мы уедем в Милан. Будем жить в крошечной студии на окраине. Я устроюсь варить кофе в какой-нибудь паршивой кофейне, а по вечерам, пока ты будешь тонуть в формулах, начну оттачивать чёртов американский акцент. Он перестаёт щекотать Молли и вместо этого приобнимает её за талию. Едва заметная полоска морщинки, залёгшая было между её светлыми бровями, разглаживается. — Но сначала мы съездим взглянуть на Нью-Йорк, — тихо добавляет она. — Да, — кивает Энджел, — сначала мы съездим взглянуть на Нью-Йорк. Всего пять дней осталось. Ему жаль терять целый год, но он знает, что его английский не идеален, а втайне собранное портфолио можно сделать сильнее, записавшись в какой-нибудь любительский театр. Энджел мог бы заняться этим параллельно последнему школьному году, если бы не отец, постоянно дышащий ему в спину. Следящий за каждым шагом. Вечно роющийся в его вещах. Хотя плюсы у этой задержки, несомненно, есть. Слишком тяжело было бы отпустить Молли одну в неизвестность. — Теперь ты делаешь это лицо, — говорит Молли, толкая Энджела в плечо. — Всё будет в порядке. Это всего лишь Милан. — Знаю, — бормочет Энджел, не сводя глаз с её открытого, нежного лица. В следующем году, если повезёт, его уже здесь не будет. Они никогда не расставались так надолго, и одна мысль о разлуке заставляет сердце Энджела болезненно сжиматься в груди. Но он хочет уехать. Он должен уехать. Как можно дальше. Вся Италия для него отравлена. Молли вдруг хлопает в ладоши. — Всё, вечеринка жалости к себе окончена, — заявляет она, вскакивая на ноги. — У меня есть кое-что для тебя. Энджел заинтересованно мычит, садясь в кровати. Молли подходит к стенному шкафу, сдвигает дверцу в сторону и, порывшись среди одежды, достаёт одну из вешалок. Круто развернувшись, она с видом заправского модельера демонстрирует Энджелу светлую блузу, расшитую розовыми пионами. — Купила на днях, — поясняет Молли, возвращаясь к кровати с вешалкой в руках, — и по какой-то таинственной причине она мне велика. Энджел смеётся, тут же стягивая через голову ненавистную футболку из чёрного хлопка. Молли с улыбкой снимает блузу с вешалки и протягивает её Энджелу. — Можешь хранить в моём шкафу, — добавляет она тоном таким заговорщическим, словно не озвучивает их годами наработанную схему. Боже, когда Энджел уедет, он забьёт все полки яркими вещами. Феминными вещами. Розовыми вещами. Туфлями на каблуках, возможно. И никаких хлопковых футболок. — Да почему вся эта одежда сидит на тебе лучше, чем на мне? — жалуется Молли, когда Энджел застёгивает верхнюю пуговицу и демонстративно разводит руки в стороны. — Потому что я неотразим. — Твоё лицо буквально такое же, как у меня. — Это природная грация, детка, — поддразнивает Энджел, а затем указывает пальцем на свои глаза. — И старая добрая гетерохромия. Она решает, точно тебе говорю. Молли громко фыркает, взмахивает рукой и отходит к комоду, на котором среди безделушек и маленьких флакончиков с духами стоит портативная колонка. Немного повозившись, она подключает к ней телефон и ставит музыку, выкрутив громкость на всю. Бодрая мелодия наполняет комнату от пола до потолка, вырывается наружу из открытых окон. — Теперь это вечеринка красоты, — объявляет Молли и решительно достаёт из выдвижного ящика косметичку. Энджел смеётся, театрально аплодируя. Пока Робин поёт о том, как она продолжает танцевать в одиночестве, Молли наносит тени на веки Энджела и покрывает его щёки сияющим розовым глиттером. Они болтают, перекрикивая музыку; это простой, лёгкий как пёрышко разговор. Им никогда не доводилось мучительно находить слова друг для друга. Дверь в комнату распахивается в тот момент, когда четвёртая песня сменяет третью. Эта пауза в музыке — оглушающая тишина на две секунды, растянувшиеся в вечность. Молли замирает с палеткой в руках, её рот приоткрывается, а Энджел прирастает к месту под взглядом отца. Детское желание закрыть лицо руками поднимается в грудной клетке и тут же исчезает, бесполезное, глупое. — Что. За. Хрень, — цедит его отец, переводя взгляд с Молли на Энджела и обратно. Музыка вновь начинает грохотать. Молли поспешно хватает телефон, останавливает её и придвигается ближе к Энджелу, словно может его защитить. Тот машинально хватает её за плечо, отстраняя. Это только его проблемы. — Мне казалось, мы уже проходили это, — голос отца покрывается льдом. — Мы просто развлекались, — тихо отвечает Молли. — Я… мне нужно было на ком-то потренироваться. Отец даже не поворачивает головы в её сторону, его взгляд сосредоточен на Энджеле — пульсирующая злоба и презрение, которое тот видел достаточно часто для того, чтобы это перестало его ранить. Он поднимается с кровати, готовясь принять удар на себя, и отец пересекает комнату, чтобы схватить его за плечо. — Каждый ёбаный раз, — рычит он, вытаскивая Энджела в коридор, — почему ты не можешь быть нормальным! Энджел дёргается в попытке вырваться, но твёрдые пальцы сжимают плечо так сильно, что боль отдаётся в кости. Животный страх сплетается со злостью; знакомое до каждой ноты чувство. — Нормальным? — сипит он, пока отец тащит его дальше по коридору, — нормальным убийцей, как ты? Пощёчина звенит, Молли испуганно вскрикивает за их спинами. Энджел прижимает ладонь к щеке. Ничего. Это не страшно. Из открытых окон всё ещё пахнет зноем и миндалём. — Папа, — умоляет Молли, почти бегом следуя за ними, — пожалуйста, не трогай его! Её слова вновь встречаются с молчанием — бесполезный голос, незаметный, как и у их матери. Словно её вовсе не существует. От этого тоже больно, но и эта боль старая. Знакомая от и до. Отец заталкивает Энджела в свой кабинет, Молли вбегает в открытую дверь следом за ними. Зной и миндаль исчезают, уступая место запаху сигар, пряно-древесный аромат которых давно осел на бархате мебели и вычурном рисунке обоев. Стальная хватка на плече Энджела разжимается, он отлетает к дубовому столу, больно ударившись о него бедром. В него прилетает шёлковый платок, которым отец обычно протирает очки. — Сотри это дерьмо со своего лица, — цедит он, вставая по другую сторону стола от Энджела. — Чёртов педик. Мне стоит избить тебя до полусмерти. Энджел тяжело выдыхает, но делает то, что ему велели. Блёстки собираются на белом шёлке, оставляя сияющие следы, которые теперь напоминают не радость, а кровь. Сердце бешено бьётся о рёбра, пока Энджел кусает губы, давя в себе гневное нагромождение слов. Кричать бесполезно. Лучшее, что он может сделать, — это приспособиться, подчиниться. Выход уже маячит на горизонте. — Папа, — тихонько всхлипывает Молли, снова оставаясь без ответа. — Ёбаное разочарование, вот кто ты! — восклицает их отец, указывая на Энджела пальцем. — Я пытался помочь, но ты никогда меня не слушаешь! И это, именно это, — слишком. Задушенная злость взрывается в Энджеле. Он помнит всё, каждую пощёчину и каждую вспышку ненависти; помнит страх за Молли, помнит их мать у подножия лестницы. Энджел трясётся от смеси страха и гнева. Второй — больше, ярче, остро скребётся посреди горла. — Помочь?! — восклицает он, задыхаясь. — Ты никогда не мог никому помочь! Всё, к чему ты прикасаешься, гниёт заживо! Он знает, что перешёл черту, но не может остановиться. Дрожь усиливается, сотрясая всё тело. Ноздри отца раздуваются от гневного дыхания, взгляд его тёмных глаз становится ледяным. — Я пытался разговаривать по-хорошему, — говорит он, его тон опасно понижается. — Может быть, твоя сестра поможет тебе понять. Он разворачивается и хватает Молли за запястье, дёргая её к себе. Она громко вскрикивает, а Энджел замирает; теперь на первом месте вновь страх. Нет, не так. Это ужас. — Оставь её, — умоляет Энджел, поднимая руки ладонями вверх в сдающемся жесте. — Это между мной и тобой. Отец усмехается, хватает гильотину для сигар и пододвигает её к краю стола. Второй рукой он продолжает удерживать Молли, оставляя на её запястье красные следы. Глаза Энджела расширяются. — Стой, стой, стой, пожалуйста! — восклицает он, боясь сделать неверное движение. — Пожалуйста, не трогай её! — Как я и сказал, может быть, хотя бы с её помощью ты поймёшь, что от тебя требуется. Отец дёргает Молли за руку, укладывая её мизинец между деревянной подложкой и лезвием. Тихие всхлипывания, издаваемые Молли всё это время, перерастают в захлёбывающиеся рыдания. Она дёргается всем телом, пытаясь вырваться, но это приводит лишь к тому, что лезвие задевает кожу. Несколько капель крови выступают на белом. Всё вдруг замедляется. Энджел чувствует собственное дыхание, толчком выходящее изо рта, видит, как остатки глиттера, размазанные по платку, ловят отблески солнца. Отец сжимает руку в кулак и заносит её над кнопкой гильотины. И нет времени на принятие решения. Энджел рывком выдвигает верхний ящик стола, достаёт пистолет, который, как он давно знает, отец параноидально хранит под рукой, и жмёт на курок. Действие без единой мысли. У него ужасный глазомер. Молли на стрельбище всегда попадала в цель, а Энджел — куда угодно, кроме неё, даже если круг мишени был огромным. У него ужасный глазомер, но на этот раз пуля летит куда надо. Грохот в ушах, отдача в пальцах, идеальное отверстие между хмурых бровей. Глаза отца стекленеют, и он оседает на пол как мешок с песком, как поломанная кукла, как кто-то, кто никогда и не был живым. Молли рыдает так громко, а Энджел стоит там, запах меди царапает ноздри, и что он сделал, что он сделал, что он мог сделать… Лицо Молли перед ним, широко распахнутые глаза на бледном лице. — Тони, — она вцепляется тонкими пальчиками в его плечо, — Тони, приди в себя. Нам надо идти.

***

— К тому моменту нам уже несколько дней как одобрили ESTA, так что через четыре часа мы стояли в аэропорту. Повезло с ближайшим рейсом, — Энджел шмыгает носом и тут же морщится от боли, пульсацией отдающей в лоб. — Когда я думаю об этом… он ведь уехал. Уехал, но, видимо, вернулся за сраным портсигаром, который вечно забывал. И заодно решил устроить Молли нагоняй за слишком громкую музыку. Как же нелепо. Всё в моей ёбаной жизни нелепо. Он замолкает, переводя дыхание. Его взгляд направлен в пол, пальцы неосознанно скребут по кафелю. Энджел не хочет смотреть на Хаска. Слишком страшно увидеть на его лице презрение или, хуже того, страх. Убийца. — Так вас ищет полиция? — тихо спрашивает Хаск. Энджел издаёт нервный смешок и качает головой. Вновь пульсация во лбу — боже, ему что, теперь вообще нельзя шевелиться? У него, наверное, сотрясение. Впрочем, это не имеет никакого значения прямо сейчас. — Будь дело в этом, мы бы не убегали, — вяло поясняет он. — Нет. Нас ищет дядя со стороны отца. У них всегда были довольно тесные отношения. Повязанные законом, к тому же. Дядя гнал наркотрафик, отмывая деньги через фирму отца. Наш кузен, Нисс, тоже был в этом замешан. Они наверняка приехали к нам домой, когда отец не явился на встречу, и сами избавились от тела. Если бы полиция начала расследование… скажем так, они бы в процессе нашли ещё много всего интересного. Разбитые губы Энджела кривятся в усмешке. Капли воды испаряются с его тела, оставляя после себя холод, но ранам от этого почти приятно. Он сжимает руки в кулаки, задерживает дыхание и заставляет себя поднять голову. Хаск всё ещё стоит на коленях напротив него, выражение его лица нечитаемо. Энджел не знает, хорошо это или плохо. Всё, что он может, — это продолжать. — Не подумай, мы не какая-то сицилийская мафия из тридцатых, — поясняет он. — Так… мелочь на фоне реально плохих парней. Но дядя ни за что не оставил бы это просто так. Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два и понять, кто виновен. — Он преследует вас? — Преследовал. Мы пытались затеряться в большом городе, но я несколько раз видел его, Нисса и парочку тупых ублюдков, достаточно верных до тех пор, пока им платят. Мы уже собирались ехать дальше, вглубь страны, может быть, в Мексику после, но тут появился Вал. Голос Энджела срывается. Пульсация боли резко усиливается, становясь практически невыносимой, жёсткий край столешницы фантомно сталкивается со лбом, нежеланные руки сжимают бёдра. Он сглатывает. У слюны вкус железа. — Я тогда начал заниматься вебкамом, потому что зарплаты мойщика посуды не хватало, а больше я ничего не умел. Купил дерьмовую камеру, подержанный свет. Молли была против, но, серьёзно, я не думаю, что наш любимый дядя стал бы искать меня на сайтах с порно, — Энджел выдавливает кривую ухмылку, но Хаск никак не реагирует на шутку, и попытка изобразить мрачную весёлость заканчивается, толком не начавшись. — В любом случае, я всё рассказал ему, потому что был наивным, испуганным и… Он замолкает. Слово «влюблённым» не желает сходить с языка. Горькое, испорченное, пропитанное глупостью, которой Энджел стыдится. Он делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Вал пообещал со всем разобраться. Я тогда не особо поверил в это, но через несколько недель он вернулся и сказал, что заплатил хорошие деньги всем четверым — дяде, Ниссу и той парочке наёмников. Он договорился, что будет платить им каждый квартал, что я… стою этого. Пообещал сделать меня своей звездой. И сделал. Этого у него не отнять. Вот и вся история, Хаски. Ты не можешь пойти и выбить из Вала всё дерьмо, потому что тогда он перестанет меня покрывать. А я не могу уйти от него по той же причине. Это замкнутый круг. Если бы дело было только во мне… но Молли в опасности. Ради неё я буду держаться до тех пор, пока Вал хочет видеть меня рядом. Хаск всё ещё молчит. Наверное, всё это слишком. Наверное, он выставит Энджела за дверь и будет абсолютно прав. Ему вообще не стоило приходить, но… он просто хотел домой. Глупое желание — такое же, как и все до него. — Слушай, — скрипучим голосом говорит Энджел, — я понимаю, ты хочешь, чтобы я ушёл. Всё в порядке. Просто дай мне пять минут, ладно? Я соберу ве… — Ты замёрз, — перебивает его Хаск. Энджел удивлённо наблюдает за тем, как он поднимается на ноги и хватает с полки чистое махровое полотенце. Ткань ложится на плечи Энджела, большие, такие безопасные руки Хаска бережно кутают его, а затем поднимают с пола. Энджел коротко вскрикивает от боли. Хаск морщится, перехватывая его под плечи и колени. — Прости, детка, — извиняется Хаск. — Давай отнесём тебя в постель. Удивлённый, Энджел замирает в его руках. Бережно удерживая, Хаск несёт его по коридору, старательно обходя все углы. Добравшись до спальни, он опускает Энджела на кровать и включает лампу на прикроватной тумбочке. Энджел морщится, подгибая под себя ноги в попытке найти удобное положение, которого, кажется, не существует. Он медленно поднимает голову, наблюдая за Хаском, который роется в шкафу. — Ты… не хочешь, чтобы я ушёл? Хаск оборачивается к нему. На его лице, всё это время бесстрастном, теперь отражается искреннее удивление. — С чего я должен этого хотеть? — Я только что рассказал тебе, что убил человека, — слова даются Энджелу с трудом, но он упрямо выталкивает их из горла. — Не просто человека. Своего отца. — И? — И? Ты сейчас серьёзно? Хаск отворачивается, сопровождаемый поражённым взглядом Энджела. Он вновь принимается рыться на полках, заваленных вещами, а затем возвращается к кровати, держа в руках простое хлопковое бельё, любимое домашнее худи Энджела и махровые носки. Это одежда, в которой Энджелу комфортнее всего, и от осознания того, что Хаск знает его так хорошо, у него в горле встаёт ком. Он тяжело сглатывает, вдруг чувствуя, как слёзы вновь подкатывают к глазам. — Подними руки, — просит Хаск и, когда Энджел без возражений подчиняется, добавляет: — Это была самооборона. Даже если бы полиция завела дело, тебя бы оправдали. Розовая ткань худи скользит по рукам Энджела, пряча его в длинных рукавах и объёмном подоле. Хаск бережно расправляет капюшон и опускается на колени перед кроватью. Энджел молча выпрямляет ноги, стараясь не морщиться, пока Хаск надевает на него нижнее бельё. Тихое шипение всё-таки вырывается сквозь зубы, когда задница Энджела касается кровати. Хаск на секунду прикрывает глаза, будто бы борясь с самим собой. — Ты правда так думаешь? — потерянно шепчет Энджел. — Да, — просто отвечает Хаск, — а даже если бы и нет… судя по тому, что ты рассказывал мне, он был настоящим куском дерьма. Всё, что может Энджел, — это тупо смотреть прямо перед собой, пока Хаск, всё с той же нежной осторожностью, надевает на него носки. Тело постепенно согревается, дрожь угасает, но всё внутри Энджела натянуто в струну. Ему кажется, что если он тронет её, она тут же порвётся, а он распадётся на куски следом за ней. Он не знает, что сказать. Чем отозваться на такое безусловное принятие. Всё в нём болит от любви, от пережитого страха, от отчаяния, от неизбежности. Как он смог заслужить это? — Я принесу лёд и аптечку, — говорит Хаск, распрямляясь. — Не думаю, что тайленол спасёт тебя, но станет немного легче. Посидишь немного один, детка? Энджел кивает. Он всё ещё не может произнести ни слова. Время без Хаска тягучее и пустое. Струна натягивается всё сильнее, звеня от напряжения, пока Энджел думает о том, что совсем скоро ему придётся уйти. Может быть, было бы лучше, выгони его Хаск сегодня. Всё ещё болезненно, но будто бы проще. Гудящая от боли и усталости голова пытается найти выход, но Энджел знает, что на самом деле его не существует. Валентино утроит контроль над ним, у него нет ни единого шанса. И Хаск… боже, он всё ещё может навредить Хаску. Энджел не переживёт, если с ним что-то случится. К моменту, когда Хаск возвращается в комнату, Энджел опасно близок к панической атаке. Он вцепляется в простыни, пытаясь превратить мягкое соприкосновение с тканью в якорь. Хаск кладёт на кровать аптечку и даёт Энджелу стакан воды с двумя таблетками тайленола. Энджел послушно выпивает их, тоскуя по кодеину. — Это нужно шить, — говорит Хаск, указывая на рассечённый лоб Энджела. Энджел поспешно качает головой. — Нет. Никаких врачей. Просто стяни пластырем. Хаск ругается себе под нос, но, к большому облегчению Энджела, не спорит, только щёлкает замками на потрёпанной аптечке. Он бережно обрабатывает ссадины, проходясь по ним уголком бинта, смоченным в антисептике, стягивает несколькими полосами пластыря рану на лбу и на пробу дотрагивается до переносицы Энджела. Тот невольно вскрикивает, взмахивая рукой. — Сломан? — без всяких надежд спрашивает Энджел. В ушах эхом воспоминания появляется хруст. По крайней мере, медью больше не пахнет — стерильный запах антисептика практически вытеснил её. — Вроде нет, — говорит Хаск и чуть сжимает переносицу Энджела пальцами. — Хруста нет, кость на месте. Хотя рентген может со мной не согласиться. Энджел выдыхает с облегчением. Хреново сросшийся нос — последнее, что ему нужно. Его лицо такой же товар, как и его тело, в конце концов. С Вала станется врезать ему ещё раз, если он увидит, что обёртка испорчена, и неважно, что она порвана его же руками. Глупо, но, кажется, именно эта абсурдность заставляет струну порваться. Энджел издаёт короткий смешок, который тут же перерастает в уродливое всхлипывание. Хаск, как раз прижавший пакет со льдом к его переносице, поспешно отстраняется. — Так больно? Энджел мотает головой. Боль есть, принятый пять минут назад тайленол не сделал и не сделает чуда, но ему резко становится наплевать на неё. Если бы дело было только в ранах, если бы можно было отделаться лишь ими — видит бог, Энджел бы принял на себя в десять раз больше. Столько, сколько его тело вообще может вынести. Но дело не в них. — Он сказал, что заберёт меня через несколько дней, — выдавливает Энджел, чувствуя, как соль слёз стекает по горлу и собирается в уголках опухших глаз. — Я не смогу, не смогу видеться с тобой больше. Это небезопасно, в первую очередь для тебя. Вал ненавидит, когда кто-то трогает его игрушки. Рука Хаска, сжимающая пакет со льдом, замирает. Он длинно выдыхает через нос, Энджел слышит, как сминается под его пальцами целлофан. Слёзы срываются с ресниц, в который раз за вечер, бесконечные и полные соли, созданной горечью. Они жгут ссадины, собираются над верхней губой, и Энджел никак не может остановить их. Хаск откладывает пакет и притягивает Энджела в объятия. Он явно хочет сжать руки крепче, но не делает этого, и бережность каждого его движения окончательно добивает Энджела. Он срывается в громкий, неконтролируемый плач, нос заложен, слёзы пропитывают ткань футболки Хаска. Идиот. Какой же он идиот. С самого начала. — Мы что-нибудь придумаем, детка, — бормочет Хаск, его голос звучит как никогда сдавленно. — Обязательно придумаем. Энджел качает головой и притягивает его ближе, игнорируя боль в теле. Они ничего не могут придумать, но слушать, как Хаск говорит, чувствовать, как он обнимает — само по себе благо. По крайней мере, в эти минуты.

***

Энджел засыпает ближе к утру. Как только это происходит, Хаск осторожно высвобождается из его объятий и выходит из спальни. В коридоре он хватает свою потёртую кожаную куртку, ключи от машины и пачку сигарет. Ещё не рассвело; спящая улица встречает его темнотой. Сев в Чероки, Хаск позволяет мотору взреветь, прежде чем трогается с места. Светофоры, фонари и вывески круглосуточных забегаловок сплетаются между собой. Хаск ведёт машину в тишине, пальцы сжимают руль до боли, сигаретный дым забивает лёгкие. Он сворачивает в сторону моста Костюшко и заезжает в тени промзоны, мимо кирпичных стен складов и провалившихся глазниц окон. Затормозив прямо под мостом, Хаск глушит мотор и выходит из машины, хлопнув дверью. Воздух пахнет холодным металлом, маслом и чем-то кислым — то ли стоячей водой, то ли мусором, щедро рассыпанным по углам. Хаск с трудом выдыхает. — Блять, — тихо произносит он, и его голос без следа тонет в гуле машин, проезжающих по мосту, в едва различимой вибрации опор. — Блять! Гнев, так старательно упакованный и задвинутый на дальнюю полку, вырывается наружу, превращается в крик и удары кулаком о кирпич ближайшей стены. Боль охватывает костяшки, но Хаск едва ощущает её — всё в нём заполнено алым цветом. Это ярость, чистая ярость, подобной которой он не испытывал очень давно, возможно, не испытывал вообще никогда. К ней, острой приправой, примешивается беспомощность — уже более знакомое чувство, практически старый друг. Он бьёт стену снова и снова, пинает мусорный бак и колёса ни в чём не повинного Чероки и кричит, кричит, кричит. Голос отражается от стен складов и гаражей, устремляется вверх, чтобы растаять среди гула моторов. Ничто из этого не приносит облегчения, но к тому моменту, когда горло Хаска начинает жечь, а костяшки пальцев покрываются ссадинами, он чувствует, что, по крайней мере, способен справиться с собой и не напугать Энджела ещё больше. Хаск помнит его взгляд в ванной комнате, в то первое мгновение несдержанной ярости; то, как он сжался, закрыв голову руками. Он не хочет быть тем, кто заставляет Энджела чувствовать себя так. Нет. Горизонт понемногу начинает синеть. Хаск садится в машину, выкуривает ещё одну сигарету и заводит мотор. Домой он возвращается крадучись, стараясь не звенеть ключами и не наступать на особенно скрипучие половицы. В квартире темно и тихо, только узкая полоска света виднеется из спальни — Хаск оставил лампу на прикроватной тумбочке включённой. Он тихо раздевается, смывает с рук кровь и кирпичную крошку, а затем усаживается за стол на кухне, прихватив с собой бутылку виски. Янтарь привычно согревает, но не приносит ни утешения, ни новых идей. Хаск раздумывает над тем, где ему достать достаточно денег для того, чтобы платить этим уродам вместо Валентино. У него не осталось имущества, если не считать потрёпанного жизнью джипа — всё сожрали карточные долги, — а его кредитная история в полной заднице по тем же причинам. Может быть, он сможет уговорить Энджела уехать. Мексика, Канада, ёбаный Мадагаскар — Хаску всё равно, он поедет куда угодно. Только вот будет ли это лучшей защитой? Хотя какая, к чёрту, лучшая защита, если Валентино может в очередном приступе гнева попросту забить Энджела до смерти? Одни и те же мысли, по кругу, снова и снова. — Хаски? Хаск несколько раз моргает, возвращаясь в реальность. Он не знает, сколько прошло времени, но за окном уже почти рассвело, а бутылка в его руке пуста наполовину. Энджел, всё ещё тонущий в своём огромном розовом худи, мнётся у барной стойки. Его растерянный взгляд скользит по лицу Хаска и останавливается на руках. Разноцветные глаза расширяются в ужасе. — Что ты сделал? — сипит Энджел. — Всё в порядке, детка, я дрался с кирпичной стеной, — спешит успокоить его Хаск и поднимается на ноги. Перед глазами слегка плывёт, но в остальном он отвратительно трезв. Чёрт, и сколько дешёвого пойла ему нужно в себя влить, чтобы забыться хоть на минуту? Хаск почти уверен, что количество равно смертельному. Напряжённые плечи Энджела расслабляются, он выдыхает с явным облегчением. Его лицо опухло ещё больше прежнего, гематомы на переносице, губах и подбородке приобрели тёмно-фиолетовый оттенок. Бёдра скрыты полами длинного худи, но Хаск помнит синяки в форме пальцев на них. Он не может стереть это из своей головы. Волна глухой ярости вновь поднимается в нём, грозя затопить собой всё живое, но он ловит её и гасит усилием воли. Не сейчас. Не при Энджеле. Вместо того чтобы закричать и разбить что-нибудь, Хаск обнимает его за талию. Ароматы клубники и сахарной ваты мешаются с резким запахом антисептика. — Пойдём спать, — бормочет Хаск. Энджел согласно мычит и жмётся к нему. Хаск состоит из беспомощности.