И мы среди руин

Хаск просыпается, проспав в лучшем случае три часа. Голова неприятно гудит, но он чувствует, что больше не сможет уснуть, и поднимается с постели, напоследок оставив на щеке Энджела невесомый поцелуй. Энджел, не открывая глаз, сонно ворочается и вновь затихает. Кекс дремлет в изножье кровати. Хаск так сильно привык к этому. Он принимает быстрый прохладный душ, долго курит на кухне, подняв створку окна и наблюдая за людьми, снующими по улице под пасмурным небом, а после поджаривает тосты и поливает их черничным сиропом. Энджел, сонный и мягкий, появляется на кухне, когда Хаск ставит на плиту гейзерную кофеварку. В воздухе витают запахи еды и, едва ощутимой дымкой, сигарет. — Доброе утро, — здоровается Хаск. — Ты как раз вовремя. Кофе? Энджел кивает, проходя вперёд. Он всё ещё в своём объёмном худи, капюшон низко надвинут на глаза. Его лицо тёмное от гематом, но, по крайней мере, рана на лбу не кровоточит — за неё Хаск переживал больше всего. Гнев внутри всё ещё бесконечен. Хаск изо всех сил старается не думать, потому что, если он оставит на стене вмятину от кулака, никому здесь не станет легче. Только появится ещё одна бесполезная ссадина на сбитых костяшках пальцев. Они завтракают в молчании, лишь Кекс издаёт едва слышные трели, заинтересованно вертясь у их ног. Энджел то и дело хватается за телефон, вибрирующий от приходящих сообщений. Хаск невольно вспоминает их первое утро, острое желание выбросить чёртов кусок пластика, молчаливо транслирующий голос Валентино, в окно. Это желание снова с ним, сильное как никогда. — Ты пойдёшь сегодня на работу? — допив кофе, спрашивает Хаск. Энджел отрывается от экрана телефона, сонно моргая, словно только теперь осознав, где находится. Самоуничижительная усмешка кривит его губы. — Нет, — он указывает пальцем на своё лицо, — с этим дерьмом никакой визажист не справится. — Давай уедем. Энджел удивлённо смотрит на Хаска. Он выпрямляет спину, откладывает в сторону телефон, несмотря на то что тот вновь разражается серией уведомлений, и тихо замечает: — Ты же знаешь, я не могу. — Ненадолго. Завтра вернёмся. В Поконо, может быть? Или Катскилл? Ты был в Катскилле? — Нет, — Энджел качает головой. Его остывшие тосты лежат на тарелке нетронутыми. Хаск всё ещё старается не думать. — Там хорошо, — говорит он, — тихо. Ездил туда давно, ещё с друзьями в колледже, но вряд ли что-то сильно изменилось за эти годы. Энджел прикусывает губу и тут же морщится, выпуская её; крупная ссадина проминается под белизной зубов. — Разве у тебя нет смены сегодня? — спрашивает он. — Есть, но Уилли подменит меня. Он давно должен мне услугу. — Да? За что? Хаск не может не улыбнуться. Он обводит ручку чашки большим пальцем с тупым ногтем. — За то, что я подменил его тогда в «Небесах». Энджел моргает, возвращаясь в реальность окончательно. Робкая, немного печальная улыбка расцветает на его лице. — Та самая ночь, да? Хаск кивает. — Да. Та самая ночь, когда ты послал меня на хуй. А потом я потерял кредитку, а ты — кольцо. Из груди Энджела вырывается хриплый смех. Он качает головой, в разноцветных глазах появляется тот самый блеск, который Хаск любит так сильно. — Что? — спрашивает Хаск, с улыбкой подпирая голову рукой. — Я не терял кольцо. Оставил его специально. — Серьёзно? — Да, — Энджел кивает. — Я очень хотел взять твой номер, но не решился попросить его просто так. Мне казалось… ну, что тебе нужен какой-то предлог. Он принимается теребить верёвочку от капюшона, пока Хаск удивлённо смотрит на него. Предлог, серьёзно? Этот человек, Энджел, совершенно восхитительный, идеальный, божественно красивый Энджел искал повод взять номер телефона Хаска? Сплошной абсурд. — Ты бы мог попросить его ещё на автобусной остановке, — с трудом переварив услышанное, замечает Хаск. — Я ни за что не смог бы отказать тебе. Энджел открывает рот, чтобы что-то ответить, но его перебивает лежащий на столе телефон — вновь серия вибраций. Хаск хочет поехать на Манхэттен и запихать устройство прямо в глотку навязчивому ублюдку. — Ладно, — говорит Энджел после паузы. — Поехали. Хуже всё равно не будет. Он резко поднимается с места, прихватив телефон с собой. Капюшон соскальзывает с его головы, оставляя светлые волосы в беспорядке. Тосты так и лежат на тарелке. — Пойду попробую сделать что-нибудь со своим лицом. Хаск кивает. Не думать, не чувствовать. — Я пока поищу где нам переночевать. Энджел вновь улыбается ему, но теперь в этом нет искренности; наваждение сошло, воспоминания о прошлом тают в воздухе, и улыбка неестественно кривит разбитые губы. Хаск прикусывает внутреннюю сторону щеки. Уже дойдя до двери гостиной, Энджел оборачивается и неуверенно спрашивает: — Можно я украду твой свитер или что-то вроде того? — Сколько угодно, — без раздумий отвечает Хаск. Он отдал бы ему всё, но, кажется, свитер и арендованный домик в Катскилле — предел того, что может предложить такой неудачник, как Хаск.

***

Они выезжают спустя пару часов, оставив Кексу большой запас еды и воды. В машине царит непривычная тишина — Энджел, всегда тянувшийся к магнитоле, чтобы включить громкий, раздражающий Хаска синти-поп, тихо сидит, глядя в окно на проплывающее мимо шоссе. На нём старый красный свитер Хаска, слишком широкий для его покатых плеч. Он тонет в ткани, наверняка впитавшей в себя запахи солода и сигарет, прячет кончик носа за высоким воротом, и в грудной клетке у Хаска всё болит. Дорога убегает вперёд перед его глазами, он возвращается к предрассветным попыткам придумать хоть что-нибудь, но снова и снова терпит неудачу. На шестидесятой миле, устав от бесплодных размышлений, Хаск включает радио, чтобы хоть как-то заполнить тишину. Остановившись на заправке, Хаск берёт два стаканчика кофе, не забыв разбавить приторным сиропом порцию Энджела. Расплатившись, он возвращается на улицу. Энджел ждёт его у машины; стоит, прислонившись бедром к капоту и глядя на верхушки деревьев, тянущихся по другую сторону шоссе. Хаск подходит ближе, специально обходя его сбоку, чтобы не напугать. Энджел сонно моргает, как и тогда на кухне, будто силой вырываясь из собственных мыслей, и принимает из рук Хаска стаканчик с невнятными словами благодарности. Они остаются у машины, несмотря на то что течение времени ощущается как никогда стремительным. Хаск почти физически ощущает, как оно льётся сквозь пальцы; крошечные песчинки, которые невозможно удержать. — Я хуже, чем он, да? — вдруг спрашивает Энджел. — Чем кто? — Мой отец. Энджел обхватывает стаканчик с кофе обеими руками. Его длинные пальцы скользят по плотному шершавому картону, словно ища тепла. — Нет, — Хаск качает головой. — Но я убил его, — понизив голос, говорит Энджел. — Я застрелил его осознанно, намеренно. Это не то же самое, что он сделал с мамой. — Я уже говорил тебе. Это была самооборона. Энджел будто не слышит Хаска. Его взгляд продолжает скользить по макушкам деревьев. Мимо со свистом проносится фура. — Понимаешь, я даже не жалею об этом. Точнее, жалею, но только из-за того, что в итоге мы с Молли оказались в такой ситуации. Но мне не жаль его. Он вдруг оборачивается к Хаску, и его взгляд, всё утро отстранённый, до краёв заполнен отчаянием и ужасом. — Я плохой человек, да? — сдавленным голосом спрашивает Энджел. — Нет, — твёрдо отвечает Хаск. — Ты человек, с которым случилось слишком много плохих вещей. Он ставит свой стаканчик на капот и притягивает к себе Энджела, чтобы обнять его бережно, но крепко. Судорожный вздох оставляет след на шее. Энджел жмётся к нему, хрупкий в старом свитере и отчаянии. — Наверное, я попаду прямо в ад, — бормочет он. — Думаю, мы попадём туда вместе, — отвечает Хаск, поглаживая его по спине. Они стоят так добрых десять минут. Паршивый кофе остывает к тому моменту, как Хаск снова заводит машину.

***

Домик, найденный Хаском за полчаса быстрого поиска, маленький и старый. Тёмно-синяя краска, которой он выкрашен снаружи, местами потрескалась и осыпалась, половицы поскрипывают под ногами, рамы окон деревянные. Энджел, несмотря на это, выглядит довольным. Он оставляет свой разноцветный пушистый рюкзак посреди широкой кровати, застеленной пледом, и, оглядевшись по сторонам, заключает: — Уютно. Они пьют чай и быстро перекусывают, сидя на маленькой кухне, а затем выходят на прогулку. После шума вечно находящегося в движении города лесная тишина оглушительна. Вершины гор скрыты в низких облаках, голые ветви деревьев едва слышно шелестят от слабых порывов ветра, пахнет мхом и водой — она шумит где-то вдалеке ручьями и узкими реками. Энджел бредёт чуть впереди, вертя головой, и от взгляда на его высокую фигуру всё в грудной клетке Хаска сжимается от боли. Горечь, порождённая отнюдь не плохим кофе и слишком большим количеством сигарет, оседает на корне его языка. Им бы сбежать. Остаться в похожем месте, где никого на многие мили, в таком же разваливающемся доме, который Хаск смог бы постепенно привести в порядок. Всё это — невозможная мечта. Миля за милей полузаброшенная лесная дорога остаётся позади. Они выходят к невысокому водопаду, наверняка иссыхающему летом, но полному сейчас. Растаявший снег мешается с грязью и чистой водой, стекая вниз, в небольшой пруд. Хаск опускается на корточки возле одного из больших камней, и Энджел присоединяется к нему, прижимаясь плечом к его плечу. Консилер, которым он попытался замазать синяки с утра, чуть смазался, и тёмные пятна гематом просвечивают через бледные полосы косметики. — Знаешь, — вдруг говорит Энджел, — он не всегда был таким. Вал. Хаск молча смотрит на него, давая ему продолжить, хотя от чёртового имени тихая боль вновь превращается в яростный гнев. Кажется, ещё никогда в жизни самоконтроль Хаска не проходил сквозь столь тяжёлые испытания. — Он был очень милым, — продолжает Энджел, крепко прижимаясь плечом к плечу Хаска. — Мы с Молли тогда жили в Браунсвилле, снимали полуподвал за наличные. Там всё время пахло пережаренной курицей из забегаловки по соседству. До сих пор её ненавижу. Он вздыхает, шелест его дыхания тонет в бегущей воде, и продолжает: — Я вёл стрим, и толпа придурков требовала снять уже наконец трусы, а он написал, что у меня красивые глаза. Знаю, ужасно банально, но на фоне остальных это был глоток свежего воздуха. Мы переписывались пару недель, потом встретились и… всё казалось таким замечательным. Я влюбился в него, по-настоящему влюбился. Наверное, это мешало мне разглядеть красные флаги, из которых он состоял. Молли видела, но я не хотел её слушать. Конченный идиот. — Ты не идиот, — возражает Хаск, находя ладонь Энджела своей рукой. — Такие люди, как он, умеют казаться очаровательными. Ты был уязвим. — Возможно, — Энджел рассеянно переплетает пальцы с пальцами Хаска; прохладное, знакомое до каждого дюйма кожи пожатие. — А может быть, это просто цена, которую я плачу за свои решения. Кто знает, как было бы без него. Он поднимает голову и встречается с Хаском взглядом. Впервые за день Энджел целиком здесь, полностью в реальности, а не в своей голове. Нет ни тумана, ни рассеянности. Нежная улыбка на разбитых губах. — Никто и никогда не обращался со мной так же хорошо, как ты, Хаски, — тихо добавляет Энджел. — Не знаю, чем я это заслужил. Полгода с нашей первой встречи, и, кажется, я забыл, как жить без тебя. Хаск хочет сказать это, но нет никакого смысла — так только больнее. — Ты заслуживаешь весь мир, — говорит он вместо этого и целует Энджела, пока вода вьётся вокруг камней у их ног.

***

Вечером Энджел готовит простую пасту с томатным соусом, ведя борьбу с то и дело норовящей выключиться плитой, а Хаск растапливает камин. Промёрзший дом медленно прогревается; тишина за окнами становится плотной, практически осязаемой с наступлением ночи. Телефонная связь сбоит, обрывая поток сообщений, приходящих на телефон Энджела, и это, кажется, помогает ему почувствовать себя лучше. Он смеётся над шутками Хаска, поддерживает разговор, а после ужина приносит к камину все одеяла и пледы, которые смог найти в доме. Они укладываются на них, настоящее гнездо из плюша, атласа и шерсти, дрова потрескивают в камине. Энджел лежит рядом с Хаском, подперев голову правой рукой, а левой водя по его грудной клетке, вверх и вниз, очерчивая спирали напротив сердца. Хаск хочет оставить их в этом мгновении навсегда. Бережно упаковать, погрузить в смолу, что затем превратится в янтарь. — Tesoro, — полушёпотом говорит Энджел, его рука останавливается, ладонь прижимается к солнечному сплетению. Хаск поворачивает голову, чтобы взглянуть на него. — Ты только что обозвал меня? — интересуется он. Энджел смеётся. Впервые за день — без хрипотцы и надрыва. — Нет, придурок, — ласково отвечает он. — Я назвал тебя сокровищем. И как Хаск может это принять? Словно дар свыше, опустившийся в его руки, слишком грубые, слишком неповоротливые. Всё в Энджеле — такой дар, которого он не заслужил. — Я просто старый ворчливый алкоголик, — низким голосом напоминает Хаск, потому что, в самом деле, как Энджел мог об этом забыть? Неужели Хаск создал для него столь хорошую иллюзию? — Может быть, — шепчет Энджел, склоняясь над ним. — Но это не отменяет того, что я только что сказал. Он целует Хаска прежде, чем тот успевает возразить. Привычное движение губ, всегда мягких до этого и покрытых царапающей коркой теперь. Хаск целует в ответ осторожно, стараясь не задеть ссадины, но Энджелу, кажется, мало; он раскрывает рот шире, жмётся ближе, обвивает язык языком. Хаск вдавливает пальцы в его поясницу, горячая волна, как прилив, затапливает живот. Он знает так много об этом теле, все его впадинки, покатые и острые углы. — Трахни меня, — бормочет Энджел в рот Хаска, и тот открывает глаза. Тени от огня танцуют на ресницах Энджела. Он всё ещё прекрасен; его красота просвечивает сквозь гематомы и ссадины, сквозь линии пластыря и корочки на губах. Хаск уверен, что ничто не способно поглотить её. — Нет, — твёрдо отвечает он, — тебе будет больно. — Мне всё равно. — Нет, — повторяет Хаск, — даже не уговаривай. Энджел издаёт обиженный звук, и Хаск вновь притягивает его к себе, чтобы увести в ещё один долгий поцелуй. Энджел жмётся к нему, и Хаск принимает это движение — кладёт руки ему на бёдра, тянет ближе, позволяя тереться. Его член давит на ткань спортивных штанов, но она достаточно мягкая для того, чтобы это давление было не слишком болезненным. Тихая, скулящая нота, вырывающаяся изо рта Энджела, служит наградой. Хаск бережно укладывает длинную ногу Энджела себе на бедро и вжимается в его эрекцию своей. Это медленное, но устойчивое трение сквозь слои ткани, дыхание вырывается наружу из открытых губ, перемешивается между собой на границах поцелуя. Пальцы Энджела на плече Хаска, цепкие и твёрдые. Энджел кончает, раскрыв рот в беззвучном стоне и содрогнувшись всем телом. Хаск догоняет его после дюжины волнообразных движений, погружённый в запахи клубники, сахарной ваты, леса и пота. Он зарывается лицом в шею Энджела, не обращая внимания на липкое ощущение в штанах. Они займутся этим вопросом позже. Всё — позже. А пока Энджел обвивает его шею руками, и мир ненадолго останавливается, превращаясь в никому не нужную декорацию.

***

На обратном пути Энджел включает синти-поп и Хаск даже не ворчит в ответ. Он рассказывает о своей прошлой поездке в Катскилл, признаваясь, что мало о чём помнит: за те два дня они выпили слишком много дешёвого алкоголя и выкурили слишком много травки. — Ник танцевал на крыше, а потом поскользнулся и упал с неё прямо в терновник, — делится Хаск, включая поворотник. Энджел фыркает, устраивая руку на бедре Хаска. Очертания гор остаются позади, течение времени вновь ощущается как никогда сильно, но, по крайней мере, Энджел снова смеётся. И за этот колокольчиковый смех Хаск готов отдать очень, очень многое. Кекс встречает их возмущённым мяуканьем, хотя Хаск уверен, что корм у него не кончился. Энджел наклоняется, чтобы ласково почесать кота за ухом. Тот тоже привык к нему. — Было здорово, — говорит Энджел, зарываясь кончиками пальцев в шерсть Кекса. — Спасибо. — Я рад. Не хочешь заказать тайской еды? — То дерьмо, прожигающее желудок? О да, пожалуйста. Хаск смеётся и вешает куртку на крючок. Телефон Энджела, молчавший со вчерашнего дня, разражается вибрацией, от которой у Хаска моментально начинает ныть в висках. Энджел распрямляется, достаёт телефон из заднего кармана джинсов… и Хаск сразу всё понимает. Это в его лице, в окаменевшей линии плеч, отпечатано жирным шрифтом на всём теле. Энджел долго молчит, глядя в экран. Хаск тоже молчит, смотря на него. — Мне надо идти, — выдавливает из себя Энджел, и его голос такой ломкий, такой хрупкий, будто он вот-вот распадётся на части. Хаск уже распадается. Он с самого начала знал, что это случится, и всё равно чувствует себя поражённым с ног до головы. Не шевелясь, Хаск остаётся стоять посреди коридора. Что-то происходит вокруг, звук шагов, хлопки дверей, шорох одежды, но они далеко от него, от его сознания. Это длится и длится, а затем — звук трения колёсиков чемодана о паркет. Энджел останавливается напротив Хаска, его нос красный, глаза мокрые, слёзы собираются в ямочке над верхней губой. И это невыносимо. Это хуже всего. Пожалуйста, не плачь, собирается сказать Хаск, но вместо этого его идиотский рот говорит: — Я люблю тебя. Энджел громко всхлипывает, и Хаск моментально проклинает самого себя. Было столько идеальных минут для того, чтобы сказать это, а он выбрал именно эту. Ту, в которую никому не станет легче; ту, где это абсолютно не нужно. И всё же он сказал, произнёс то, что неделями (может быть, месяцами) было вплавлено в его кости. Теперь вплавлено навсегда. Хаск никогда не был тем, кто легко оставляет любовь позади. Это чёртов факт. Энджел вновь всхлипывает, а после подаётся вперёд, чтобы обхватить ладонями лицо Хаска. Он часто-часто моргает, словно едва что-то видит сквозь пелену слёз. — Мне очень жаль, — говорит он срывающимся голосом. Не надо, думает Хаск, но его губы не шевелятся. Он хочет поцеловать Энджела, ещё один единственный раз в попытке набить память воспоминаниями как можно плотнее, но тот ускользает от него. Прохладные руки исчезают, оставляя вместо себя отзвук шагов и закрывшуюся дверь. Хаск стоит в тишине долго. Он вдруг понимает, что забыл о том, как ощущалось одиночество в этой потрёпанной квартире. Так и не очнувшись, он идёт на кухню, чтобы достать припрятанную бутылку дерьмового джина, и отправляется вместе с ней в спальню. Красный свитер лежит посредине кровати, аккуратно сложенный и наверняка пахнущий уже не сигаретами и солодом, а клубникой и сахарной ватой. Хаск опускается на пол и медленно скручивает пробку с бутылки. Он просто не может поверить.