И мы среди руин

Дни невозможно отличить друг от друга. Они тянутся, текучие, обволакивающие, будто зыбучие пески. Хаск пьёт много и беспощадно; почти так же много, как пил после смерти Дороти, с той лишь разницей, что теперь ему нужно заботиться о Кексе и тащить себя за шиворот на работу. В последнем, впрочем, не так уж много смысла. Его тело двигается, руки что-то делают, но к утру он всё равно едва не сползает под стойку, теряя ощущение земли под ногами и ясность во взгляде. Люди — невнятный раздражающий гул, мелькание на краю поля зрения. В его квартире темно и тихо. Слишком тихо, и неужели так было всегда, годами до Энджела? Нет больше смешного перезвона колокольчиков, забавного акцента, громкой музыки, запаха очередного экспериментального соуса для пасты, глиттера, тёплых рук, сонного тела рядом. Остался только клубничный аромат на простынях, и Хаск в очередной раз мешает виски, джин и всё, до чего только может дотянуться, чтобы потом упасть в них, зарыться лицом в ткань и лежать так, не шевелясь, часами. Этот аромат всё слабее, с каждым днём он тает, и мысль о том, что вскоре он исчезнет навсегда, вспарывает что-то в грудной клетке Хаска. Будет ли легче, когда последние ноты уйдут, когда запах клубники сменится запахом стирального порошка? Он в этом не уверен. На полке в ванной Хаск находит позабытый Энджелом бальзам для губ, а в глубине шкафа — его удобное домашнее худи. Эти вещи почти сакральны. Хаск не трогает их, не сдвигает ни на дюйм, несмотря на жалкое желание уткнуться в розовую ткань лицом. Соседка, пожилая женщина, имя которой годами выпадает из головы Хаска, ловит его в коридоре и спрашивает, куда подевался Энджел. И когда, блять, он успел с ней познакомиться? Хаск не сделал этого за годы. — Энджел уехал, — отвечает ей Хаск, прислонившись плечом к двери своей квартиры. — Не думаю, что он вернётся. Желудок скручивает от отсутствия еды и присутствия слишком большого количества виски. Снова. Миссис-как-же-её-имя растерянно смотрит на него. — Я обещала дать ему рецепт моего фирменного пирога, — объясняет она. Хаск молча поворачивает ключ в замке и вваливается внутрь квартиры. Глаза жжёт. На кухне он кормит Кекса, запихивает в рот кусок колбасы из опустевшего холодильника, и наливает себе ещё. Жалеет ли он о том, что в ту ночь подменил Уилли? Может быть. Может быть, оставаться мёртвым и дальше было лучше, чем вновь почувствовать себя живым, а затем опуститься на дно. Хаск допивает бутылку и падает в простыни, которые уже много дней требуют стирки. Он не знает, как на неё решиться.

***

Реальность становится осязаемой первого апреля. Хаск с трудом открывает глаза, разбуженный рано утром странным зудом в черепной коробке, дотягивается до телефона и тупо уставляется в экран, увидев дату. День рождения Энджела. День рождения Энджела. Эта мысль — ушат холодной воды, щедро вылитый кем-то сверху. Хаск садится в кровати, морщась от слабой пульсации в висках. Первая бессознательная мысль — сгладить её алкоголем, но она тает, не оформившись, потому что внезапное осознание того, насколько он жалок и эгоистичен, догоняет Хаска. Он крутится в череде дней, жалея себя, ловит призраков по углам квартиры, путается во снах и… ничего не делает. Словно это он тут жертва, пострадавшая сторона, но правда в том, что его страдания несоизмеримы с тем адом, в котором существует Энджел. Хаск сказал, что любит его, и разве это не пустой звук, если всё, чем он занят, — это попытки не переломать себе ноги, упав пьяным с лестницы в подъезде? — Блять, — сипло ругается Хаск и поднимается с постели. Ему нужно подумать. В борьбе с абстиненцией он вытряхивает из упаковки несколько таблеток тайленола, выпивает пинту воды, старательно отводя глаза от очередного дешёвого виски, и с трудом съедает жирный буррито из забегаловки напротив дома. Почувствовав себя примерно на четверть живым, Хаск берёт ключи от Чероки, заводит машину и отправляется бесцельно колесить по городу. Думай. Думай. Он накручивает мили, заливает бензин, выпивает три стаканчика дерьмового кофе с заправки, пока шестерёнки мучительно щёлкают в голове. Домой Хаск возвращается по темноте, злой как дьявол на самого себя, и до самого утра сидит за кухонным столом, усилием воли замещая алкоголь чаем. Кекс лежит на подоконнике, не сводя с него умного взгляда. Хаск ненадолго засыпает прямо там, прислонившись затылком к стене. И, когда ближе к десяти утра он открывает глаза, в его голове щёлкает.

***

Утром буднего дня ресторанчик пуст, если не считать худого мужчины в очках, занявшего столик у окна. Пробежавшись взглядом по залу, Хаск находит Элио, который, прислонившись к барной стойке, со скучающим видом листает что-то в телефоне. Вероятно, ощутив на себе взгляд, Элио вскидывает голову и, заметив Хаска, тут же принимается махать ему с широкой улыбкой на лице. Хаск вскидывает руку в ответном приветствии и пересекает зал, приближаясь к Элио. — Давно не виделись! — восклицает тот, откладывая телефон на барную стойку. — Боже, выглядишь ужасно. Ты заболел? — Спасибо, — фыркает Хаск. — Нет, не совсем. Мне, э-э, нужно увидеться с Молли. Она сегодня здесь, не знаешь? Элио указывает пальцем себе за спину. — На кухне. Обойди здание с торца, там будет переулок перед чёрным входом. Я попрошу Молли выйти к тебе. Хаск кивает с немой благодарностью. Сердце подпрыгивает вверх, застучав в горле. Боже, если ему повезёт… должно же ему когда-нибудь повезти, правда? Или он растратил всю удачу, крутя рулетку и выбрасывая карты на покерный стол? — У нас концерт на следующей неделе, — повысив голос, добавляет Элио, когда Хаск уже направляется обратно к выходу из ресторана. — Приходи, сыграем вместе пару партий! — Я учту, — отвечает Хаск, обернувшись через плечо. Кто-то хочет видеть его — такое странное чувство. Вихрь под именем Энджел принёс в жизнь Хаска столько красок, что, кажется, им не суждено утратить яркость до конца. Щурясь от весеннего солнца, Хаск обходит здание, как велел Элио, и останавливается в переулке позади него. В грудной клетке всё тут же сжимается — поздняя осень, практически такой же переулок за «Жёлтой лошадью», где Энджел курит и отводит глаза. Тот разговор стал переломным моментом, точкой, в которой они могли разойтись, но решили пойти дальше. Хаск скучает по Энджелу так сильно, что едва не скулит побитой собакой. Эта тоска становится ещё яростнее, когда неприметная дверь открывается и в переулок выходит Молли. Её волосы забраны в пучок, губы поджаты, и господи боже, господи боже, как же они с Энджелом похожи. Практически зеркальное отражение. — Что? — рявкает Молли вместо приветствия, и Хаск приходит в себя. — И тебе доброе утро. Молли тяжело выдыхает, останавливается перед ним и наставляет на него указательный палец. — Я просила тебя только об одном — не облажаться! …И он облажался. Может быть, не так, как она думает, но облажался. Стыд за дни, проведённые в алкогольном тумане и жалости к себе, вновь накатывает на Хаска. — Я знаю, — всё, что он может ответить. Молли скрещивает руки на груди, между её бровями залегает тонкая вертикальная морщинка. Будто бы пережив первую волну гнева, Молли немного сдувается, но всё равно смотрит на Хаска тяжёлым взглядом. — Энджел сказал, что вы расстались не по твоей вине и не из-за того, что он наконец рассказал тебе правду о случившемся в Палермо, но тем не менее, — буркает она. — Как он? — тихо спрашивает Хаск. — Почти перманентно обдолбан, — она взмахивает правой рукой и делает глубокий вдох. — Слушай, понятия не имею, что именно произошло, он ничего не говорит, но, знаешь, с меня хватит. Нью-Йорк, всё это дерьмо с Валентино — достаточно. Я увезу Энджела в Мексику, хочет он этого или нет. Молли воинственно смотрит на Хаска, будто ожидая, что тот начнёт спорить. Но он лишь одобрительно кивает. — Хорошая идея. Но прежде, чем ты это сделаешь, позволишь мне кое-что попробовать? — О чём ты? Хаск прикусывает щёку с внутренней стороны. Пальцы в кармане куртки нашаривают острый угол сигаретной пачки — успокаивающее прикосновение. — Хочу попробовать получить кое-какую информацию, — говорит он. — Но для этого мне нужны имена тех парней, которые вас преследовали. И ваши с Энджелом настоящие имена — на всякий случай. Злость на лице Молли сменяется лёгким недоумением. Она переступает с ноги на ногу, будто резко растеряв всю уверенность в себе. — Он рассказал тебе, что на самом деле его зовут иначе? Хаск громко фыркает — впервые за бесконечные дни это смешливый, пусть и немного горький звук. — Нет, я сам догадался. Давно. Кто, блять, назовёт своего ребёнка Энджелом Дастом? Фанат фенциклидина? — И это ты мне говоришь? — Родители назвали меня Хаскером. Остальное — полёт моей фантазии. — Лучше не стало. — Молли. Доверишься мне? Ещё один раз? Она молча сверлит его взглядом, кусая губы. Лёгкий порыв ветра, налетев, поднимает в воздух тонкую прядь светлых волос, выбившуюся из пучка, и тут же роняет её обратно. Словно заключив какую-то сделку с самой собой, Молли дёргает плечом и выдыхает: — Да, ладно, к чёрту это всё. Едва ли ты сделаешь хуже. Его зовут Антонио. Энтони, если на ваш лад. Ему всегда больше нравилось Энтони, в те годы, когда он ещё принимал это имя, — уголок её губ дёргается в намёке на печальную улыбку. — А меня — Мария. Энтони. Как иголка в сердце, как едва видимый след. Сердце Хаска бьётся о клетку рёбер, живое, кровоточащее. — А фамилия? — спрашивает он, заставляя себя вернуться в реальность, остаться в ней, потому что есть вещи в сотни раз важнее его тоски. — Маринелли, — негромко отвечает Молли. — Нашего дядю зовут Роберто. Он брат отца, тоже Маринелли. Кузена — Нисс. Те двое с ними… Она замолкает, хмурясь. Хаск, опомнившись, достаёт телефон из кармана, быстро внося информацию в заметки. — Одного зовут Лука, второго — Витторио, но я не помню фамилии. — Ещё какая-нибудь информация, может быть, место работы? — подсказывает Хаск, не отрываясь от экрана телефона. — Что угодно. Молли задумчиво мычит, постукивая длинными пальцами по локтю. — Они оба числились охранниками в «Эдильбоско», это теневая фирма нашего дяди. Извини, больше я про них ничего не знаю. — Отлично, — кивает Хаск. Он вносит в заметки название фирмы и поднимает голову от телефона. Молли растеряла все остатки праведной ярости — теперь она кажется несчастной, неуверенной. Её плечи едва заметно дрожат. — Что ты собрался с этим делать? — спрашивает Молли. — Я пыталась нагуглить хоть что-нибудь о них, постоянно ищу некрологи в надежде, но в интернете ничего нет. — У меня есть свои методы, — говорит Хаск, испытывая прилив острого желания утешить её. — А если ничего не получится, я лично помогу тебе оглушить Энджела и перевезти его через границу, хорошо? — Хорошо, — Молли издаёт нервный смешок. — Просто… постарайся не испортить всё ещё больше. — Обещаю. Молли кивает и, бросив на Хаска последний полный сомнений взгляд, исчезает за дверью. Хаск, развернувшись, выходит на улицу, на ходу набирая номер Сандеша. Сердце колотится всё быстрее и быстрее, во рту появляется едва различимый привкус железа. Вновь остро хочется выпить, просто чтобы успокоиться, но Хаску нужен трезвый разум. С него хватит. Сандеш берёт трубку спустя долгие пять гудков. — Не говори мне, что ты кого-то убил и тебе надо спрятать труп, — шутит он вместо приветствия, попутно что-то пережёвывая. — Я бы не стал звонить тебе в таком случае, — фыркает Хаск. — Нет. Но мне правда нужна твоя помощь. Ты можешь найти для меня информацию о нескольких людях? — Э-э, приятель, разглашение персональных данных — это не совсем законная вещь. — Да мне не нужны их персональные данные. Мне просто нужно знать, находятся ли они в Америке, живы ли они вообще. Никаких адресов, телефонов, данных по недвижимости. Только базовые вещи. Сандеш задумчиво мычит в трубку. Хаск на ходу достаёт из пачки сигарету и подкуривает её. — Ладно, я посмотрю, что можно сделать. Пришли то, что у тебя есть. — Только один момент. Они граждане Италии. — Ну, чёрт, это всё осложняет. Попробую подключить приятеля из консульства. Хаск на секунду закрывает глаза, выдыхая царапучий дым вместе с облегчением. Он готов носить Сандеша на руках. — Буду тебе должен. На самом деле я могу заплатить. Или хотя бы обеспечить бесплатным пивом до конца моих дней в «Лошади». Что угодно. В трубке раздаётся хруст — то ли чипсов, то ли гренок. — А это уже взятка должностному лицу, — заявляет Сандеш. — Так что притормози, пока не наговорил лишнего. Нахрена тебе вообще всё это? — Поверь мне, ты не хочешь знать полную историю. — Всё-таки труп? — Хм. Не на территории Штатов. — Тогда меня это мало волнует. Присылай. Когда тебе нужно всё это получить? — Честно говоря, ещё вчера, — сознаётся Хаск. Сандеш громко фыркает. — Ладно, я тебя понял. Всё-таки подумаю насчёт пива. — Хорошо, — Хаск криво улыбается. Когда Сандеш отключается, он останавливается на углу неприметного здания и выкуривает ещё две сигареты. От взрыва никотина начинает мутить, но Хаску всё равно. Самое сложное — ожидание, особенно ожидание, приправленное надеждой. Он уповает на то, что терпеть его придётся не слишком долго. Потому что каждая минута критична.

***

Сандеш кладёт бумажную папку на барную стойку через несколько дней. Хаск вцепляется в неё, не видя и не слыша ничего вокруг себя. Сердце стучит в глотке, кровь шумит в ушах, пока глаза бегают по немногочисленным строкам, а непослушные пальцы листают страницы. Когда Хаск заканчивает читать, его сносят сразу две волны — облегчения и чистого, первозданного гнева. — Ёбаный ублюдок! — восклицает он так громко, что его слышит весь бар.

***

Дни невозможно отличить друг от друга. Рябящие по краям кадры, чьи-то взгляды и чьи-то руки, удушливый приторно-сладкий запах парфюма, жжение на слизистой носа — и больше ничего. Первое время Валентино был зол, как бешеная псина — потому что Энджел обманывал его, потому что Вокс, конечно же, ушёл. Энджелу всё равно. Впервые он не боится, будто бы утратив способность чувствовать что-то кроме собственной внутренней агонии. Кожа больше не горит от пощёчин, руки не поднимаются, чтобы защитить голову. К собственному удивлению, он даже не плачет, кажется, оставив все слёзы в том такси, где он захлёбываясь рыдал всю дорогу из Бруклина. Он много пьёт и закидывает в себя все наркотики, которые только может найти на работе и в пентхаусе, благо, что выбор у него большой. Молли расстраивается, Молли просит его рассказать, что случилось, но он не может и просто старается не звонить ей. Единственный раз, когда Энджел трезв, — их день рождения, потому что он не хочет портить ей праздник, но, кажется, всё равно делает это. Они едят сливочный торт в её квартире — их маленькая традиция, — и, несмотря на трезвость, разум Энджела витает где-то. Молли говорит, что они должны вернуться к первоначальному плану и уехать. Энджел отвечает простое «нет». Он облажался, всё это — только его вина, и ему платить по счетам. Не ей. Он возвращается в пентхаус, и всё идёт по кругу. Диссоциация сильна как никогда, и, пока Вал трахает его, он далеко. Теперь он всегда далеко. А следом — немного PCP, просто чтобы оказаться ещё дальше, взмыть к самому потолку. В одну из ночей Энджел находит себя на полу, с пересохшими губами, болью в затылке, дрожащими руками и кислым вкусом на языке. Вал, склонившись над ним, бьёт его по щекам. — Энджи, — тяжело вздыхает он, увидев, что Энджел открыл глаза, — мне наплевать, что и в каком количестве ты долбишь, пока твоё тело способно делать деньги. А если ты сдохнешь, оно будет не способно. Поднимай свою задницу и прекращай таскать кокаин из моей заначки, me oíste? — Да, Вал. Убедившись, что его услышали, Валентино распрямляется и уходит на кухню, бормоча себе под нос ругательства на испанском. Энджел поднимается на локтях, тупо глядя перед собой. Воздух полон запаха приторного парфюма, и почему-то именно в этот момент его догоняет то, от чего он так упорно бежал все эти дни. Место, где не было стоящей тысяч и тысяч долларов мебели, панорамных окон, блеска столешниц и огромного гардероба. Где обои чуть отходили по углам, на крошечной кухне спал кот, где пахло сигаретами, солодом и, по выходным, свежей выпечкой. Где кожа грубых больших рук несла только нежность. Энджел зажимает рот рукой, подавляя всхлип. Голова гудит. — Не смей блевать на ковёр! — восклицает за его спиной Вал, по-своему истолковав этот жест. Всё, что может Энджел, — это судорожно кивнуть и, пользуясь моментом, умчаться в ванную. Он включает воду и тупо пялится в стену ближайшие двадцать минут. Если ад хотя бы приблизительно похож на это, то и умирать так же страшно как и жить.

***

Энджел наклоняется ближе к зеркалу трюмо, добавляя блёсток поверх консилера, скрывающего синяки под глазами. Ему нужно всё больше косметики, и это, кажется, плохо. На работе хуже всего. Диссоциация спасает от цепочки взгляды-руки-взгляды, но Энджел не может позволить себе хорошенько напиться и обдолбаться до небес, потому что в таком случае он просто упадёт с шеста. И если он ничего не сломает себе в процессе, то после ему что-нибудь сломает Вал. У Энджела, может, и не осталось инстинкта самосохранения, но он по-прежнему осознаёт, зачем это всё. Доводить Вала — плохая идея. Ломать руки и быть неспособным работать из-за этого — ещё хуже. Он оставляет сияющий розовый росчерк под правым глазом и тянется к помаде, когда дверь его гримёрки открывается. Вздрогнув, Энджел оборачивается всем телом, адреналин мгновенно подскакивает в крови, но это не Вал — всего лишь Кейси, его новая коллега. Её тонкое блестящее платье отражает приглушённый свет гримёрки. — Там какой-то парень тебя спрашивает, — неуверенно говорит Кейси. Энджел закатывает глаза. — Детка, в этом здании все парни меня спрашивают. Пошли к чёрту этого жуткого ублюдка. — Я уже, но он настаивает. И он, э-э, не из зала. Пришёл к чёрному входу. Сердце Энджела отбивает удар и замирает, делая кувырок. В горле мгновенно становится сухо. — Как он выглядит? — спрашивает Энджел, свернув от манерно-тягучего тона к своему настоящему, совсем севшему за последнее время голосу. — Не знаю, обычно? Коренастый такой. Хочешь, позову охрану? — Нет, не надо. Я сейчас выйду. Кейси кивает и исчезает за дверью. Энджел медленно поворачивается к зеркалу и тупо уставляется в него. Он знает, что это Хаск. Просто знает, и дело даже не в скудном описании от Кейси, это что-то более интуитивное, глубокое. Блять. Как Энджел должен с этим справиться? Он мог бы попросить Кейси позвать охрану, его разумная часть умоляет так и поступить, но всё в нём слишком слабо и шатко. Он делает глубокий, судорожный вздох, ещё раз проводит по блёсткам пальцами, растушёвывая их, и поднимается на ноги. Выйдя в коридор, Энджел быстрым шагом направляется к задней части клуба, где прячутся подсобные помещения и почти не слышна музыка. Басы отдаляются, и чем тише становится вокруг, тем больше Энджелу кажется, что биение его сердца слышат все в клубе. Он едва не спотыкается, открывая дверь. Воздух апрельской ночи холодом ложится на обнажённые плечи. И это Хаск. Стоит у щербатых ступеней, линии его грубоватой фигуры вычерчены светом фонаря. Энджел задыхается; на несколько мгновений воздух просто перестаёт поступать в его лёгкие. Глаза жжёт. Он делает несколько стремительных шагов, спускаясь по лестнице. — Какого хрена? — шипит он, взмахивая рукой — та тянется вперёд сама собой, и ему приходится приложить все усилия, чтобы её остановить. — Что ты здесь делаешь, мать твою? Вал собирался приехать сегодня, он нахрен тебя пристрелит, если увидит! Ты… — Я быстро, — перебивает его Хаск. — Хотел кое-что отдать тебе. Мог бы через Молли, но она сказала, что ты избегаешь её, да и я не хотел ждать, ушёл прямо с работы… — Если я что-то забыл и ты пришёл кинуть мне это в лицо, то не надо, я способен купить себе новый бальзам для губ или типа того, — огрызается Энджел. Он не хочет злиться на Хаска — даже не злится по-настоящему, — но это его способ защиты. Возможность не сойти с ума, не дать собственному телу рвануть вперёд в жадном стремлении хотя бы на секунду вновь вдохнуть солод. Но Хаск и не реагирует на его тон. Лишь молча расстёгивает молнию на куртке и достаёт… папку. Обычную жёлтую бумажную папку. Энджел молча пялится на неё. Хаск протягивает её вперёд бережно, как дар, преподносимый какому-то странному божеству. — Что это? — спрашивает Энджел, переводя взгляд с папки на его лицо и обратно. — Здесь всё о людях, от которых ты прячешься. Энджел замирает. Его голые плечи покрываются мурашками и дело вовсе не в холоде. — Что?.. — Возьми её, — говорит Хаск, как-то неловко взмахивая папкой. — Это важно. — Почему ты просто не скажешь мне, что там? — недоумённо спрашивает Энджел. — К чему это всё? На усталом лице Хаска появляется кривая улыбка. Он выглядит ужасно. Словно не спал неделями. Энджел без трёх слоёв косметики, вероятно, выглядит точно так же. — Я собирался, но потом подумал… подумал, что у тебя должен быть выбор, — тихо говорит Хаск. — Не хочу просто выливать это на тебя на заднем дворе клуба. Возьми. Прочитаешь, если захочешь. Всё это — сюрреалистичный сон. Энджел забирает у Хаска папку, раздумывая над тем, не принял ли он слишком много PCP. Может быть, он вовсе не пошёл на работу, а остался в пентхаусе лежать на полу кучей костей и кожи. Потому что, в самом деле, какого хрена? Грубая жёлтая бумага скользит под пальцами. Энджел поднимает голову, чтобы вновь взглянуть на Хаска. — Если ты решишь это прочитать, — продолжает тот, — и тебе понадобится моя помощь, звони. В любое время дня и ночи. У тебя остался мой номер? — Помню наизусть, — машинально отвечает Энджел. Они оба вздрагивают, словно их синхронно ударило током. Несколько секунд молчания, разбитого звуками улицы, сирен и людских голосов, а затем Хаск делает шаг вперёд, словно собираясь коснуться Энджела, и тут же останавливается. Всё в Энджеле воет, это оборванное движение — потеря, но она должна была случиться. — Хорошо, — скованно говорит Хаск, отходя назад, словно чувствуя необходимость держать дистанцию с Энджелом. — Тогда звони, если я буду тебе нужен. Ты НУЖЕН. Без если. Здесь, сейчас, везде, всегда. — Ладно, — говорит Энджел и разворачивается, чтобы подняться по ступенькам. — Больше не приходи. Это опасно. Он не оборачивается. Ещё один взгляд — и уйти будет физически невозможно. Зайдя в клуб, Энджел возвращается обратно в гримёрку, навстречу усиливающейся музыке. Его сет через пять минут, но ему наплевать — папка жжёт пальцы, в голове громоздятся вопросы. Закрыв за собой дверь гримёрки, Энджел опускается обратно на стул, стоящий напротив трюмо, и вновь проводит ладонью по грубой бумаге. Выбор, значит. Он делает глубокий вдох и раскрывает папку.