И мы среди руин

Энджел ждёт, сидя в гостиной. Тягучие капли минут падают одна за другой, но время больше не смазано, теперь оно ощущается отчётливо. Секунда за секундой. За окнами пентхауса мириады огней, неспящий шумный город, жёлтые точки окошек и далёкие всплески неона полосами тянутся по полу, ложатся на ворох бумаг, раскиданных по журнальному столику. Энджел смотрит на них, подперев голову рукой. Он не дёргается, не дрожит, его дыхание медленное и размеренное. До рассвета ещё далеко, Энджел ушёл из клуба сразу после того, как прочитал содержимое папки, но он готов ждать. Пентхаус — место, которое он ненавидел, теперь превращённое в декорацию. Валентино приходит ближе к утру. Обострённые чувства Энджела улавливают тихое позвякивание, с которым открываются двери лифта, и шаги в холле. Затем открывается дверь, Валентино щёлкает пальцами и свет, подчиняясь этому жесту, загорается. Энджел даже не щурится, несмотря на то что провёл в темноте часы. — Энджел, бесполезный ты кусок дерьма, — вместо приветствия произносит Вал, шагая к нему, — лучше бы у тебя были переломаны ноги, потому что это единственная ёбаная причина, по которой ты мог уйти в середине смены! И если они не переломаны, я сломаю их сам! Энджел поднимает голову, чтобы взглянуть на него. Валентино тяжело дышит от гнева, принося с собой запах текилы и сладость парфюма. На его белом пиджаке вышиты алые розы, напоминающие неровные пятна крови. Впервые за долгие годы Энджел не боится. Он лишь садится ровнее и указывает на бумаги, так и рассыпанные по журнальному столику. — Ничего не хочешь мне рассказать? Вал останавливается, будто запнувшись, и переводит взгляд с Энджела на бумаги и обратно. Кажется, изменившийся паттерн поведения Энджела сбивает его с толку и на мгновение гасит злость. — Что за хуйня? — спрашивает он, прищурившись. Энджел пожимает плечами. — Ты мне скажи. Валентино награждает Энджела ещё одним долгим взглядом, обещающим скорую расправу, и, вновь не найдя привычного отклика, всё-таки сокращает оставшееся расстояние, подходя ближе. Карие глаза бегают по строкам, и Энджел видит каждое изменение в выражении его лица. У Валентино всегда была очень живая мимика. — Роберто Маринелли, — ровным голосом начинает Энджел, когда движения рук Вала, листающего бумаги, ускоряются, — убит три с половиной года назад, вскоре после нашего с тобой знакомства. Труп выловили из Ист-Ривер. Нисс Маринелли — ненадолго вернулся в Палермо и оказался за решёткой по обвинению в распространении наркотиков. До сих пор там. Лука Бурдиссо — в том же году неожиданно приобрёл крупную недвижимость на юге Италии, женился на женщине с тремя детьми и завёл ещё двоих. Исправно платит налоги и ходит на работу. По Витторио Радзетти информации почти нет, но с тех пор, как он пересёк границу с Австрией, о нём ничего не слышно, так что, скорее всего, там он и остался. Всё те же три с половиной года назад. А теперь я повторю свой вопрос, Вал. Ты ничего не хочешь мне рассказать? Некоторое время Валентино молчит, тупо глядя в бумаги, а затем по его лицу расплывается сахарная улыбка. Он бросает листы обратно на журнальный столик и поворачивается к Энджелу, медленно выставляя перед собой обе ладони. — Энджи, — мурлычет Вал, — детка. Энджел не шевелится. Даже его руки, вечно находящиеся в беспокойном движении, замерли, лёжа на подлокотниках кресла. Жаккард жёстко соприкасается с подушечками пальцев. — Может быть, я кое о чём умолчал, — не дождавшись никакой реакции, продолжает Валентино, — но не надо драматизировать. — Драматизировать? — сухо переспрашивает Энджел. — Ты так это называешь? — А что бы ты делал без меня? — отвечает Вал вопросом на вопрос; он начинает пятиться в сторону спальни, один маленький шаг за другим. — Правда, amorcito, подумай сам. Я вытащил тебя из того подвала. Сделал своей звездой. Сделал тебя желанным, дал деньги, крышу над головой, защиту. Рука Энджела сдвигается к щели между сиденьем и подлокотником — так же медленно, как Вал переставляет ноги. — Защиту? От кого, от мертвеца? — От мира, детка. Он бы тебя сожрал. Да, я совершал ошибки, — Вал чуть притормаживает под взглядом Энджела, каблук его ботинка почти касается порога спальни, — но и ты не был идеальным. Энджел плавно выдыхает. Он знает, что пытается сделать Валентино — сбить его с мысли, выбить из ледяного гнева в жаркую, неуправляемую ярость, помноженную на едкое чувство вины. Той вины, в которой он плескался годами, той, что порой заставляла его извиняться, чувствовать себя неправильным, испорченным и заслуживающим наказания. Он не купится на это. Больше нет. — Куда ты собрался? — интересуется Энджел. — К сейфу? Я уже его открыл. Это было не очень сложно. Ставить паролем собственный день рождения, ты, блять, серьёзно? Это идиотизм. Валентино замирает, так и не переступив порог спальни. — Энджел, — пытается он, его голос заполняется елейной сладостью. — Не делай глупостей. — Хотя знаешь, — продолжает Энджел, полностью игнорируя его, — для такого ёбаного нарцисса, как ты, это неудивительно. Его рука наконец проскальзывает между сиденьем и подлокотником, жаккард скребёт тонкую кожу, пальцы обхватывают холодную рукоятку, гравировка на ней естественно скользит под ними. Энджел выхватывает пистолет, щёлкая флажком предохранителя, накрученный глушитель отяжеляет дуло, но не мешает — это чёткое, отрепетированное за ночь движение. Валентино делает шаг в сторону, и Энджел нажимает на курок. Пуля попадает точно в коленную чашечку. Раздавшийся звук не похож на грохот, что стоял жарким днём в кабинете отца Энджела. Он глухой, не разрывающий уши, почти полностью тонущий в следующим за ним воплем боли. В нём же растворяется позвякивание гильзы, что катится по полу. Энджел не провожает её взглядом. — Ёбаный мелкий ублюдок! — воет Вал, хватаясь за ногу чуть выше колена; кровь медленно капает на паркет. Энджел не обращает внимания на его слова. — Знаешь, что самое забавное? — спрашивает он, поднимаясь с кресла. — Я дерьмово стреляю. Никогда не мог попасть в мишень. Единственный раз, когда выстрелил точно в цель — тогда, с отцом. И вот теперь снова. Возможно, мне просто нужно стрелять по людям. Он обходит кресло и направляется к кухонному острову, оставляя Валентино позади. Тот громко стонет, ткань пиджака шуршит о пол, когда его тело перекатывается по нему. — Возможно, это семейное, — тихо добавляет Энджел, положив пистолет на кухонный остров. — Неблагодарный уёбок, я тебя СДЕЛАЛ! — орёт Вал за его спиной. — Я дал тебе ВСЁ! Энджел задумчиво хмыкает, обходит остров и берёт биту, прислонённую к нему со стороны, невидимой из гостиной. Пальцы ложатся на рукоять так же естественно, как до этого нашли своё место, сжимая пистолет. Металл холодит их, смешиваясь с ледяной яростью, прочно угнездившейся в грудной клетке. — Кем ты меня сделал, Вал? — спрашивает Энджел, шагая обратно к нему. — Элитной шлюхой? Наркоманом? Человеком, которого годами насиловали? Что ты мне дал? Шрамы? Ежедневный животный страх? Унижения? Валентино не отвечает — его глаза расширяются при виде Энджела. Он подтягивается на руках, пытаясь ползти в сторону двери, но это глупая, обречённая попытка — Энджелу достаточно наступить на его простреленное колено, чтобы она прекратилась. Вал воет, извивается в попытке схватить Энджела за лодыжку, но тот уворачивается. — Ты, наверное, не помнишь, — тихо добавляет он, когда крик чуть стихает, переходя в хриплый стон, — что сказал, впервые избив меня до полусмерти. Ты сказал: «кричи, Энджи. Я отвалил почти полмиллиона за звукоизоляцию. Никто тебя не услышит». Энджел медленно заносит биту над головой и, когда широко распахнутые от боли, изумления и страха глаза Вала находят его собственные, заканчивает почти шёпотом: — Так что кричи. Никто тебя не услышит. Он опускает биту на выдохе, ровно по второму колену, на которое Валентино пытается опереться, кость отзывается на удар громким хрустом. Вал кричит, а Энджел бьёт снова, снова и снова — по всему, не пытаясь целиться в конкретное место. Глухие удары, остаются в складках одежды, теряются в новых сериях криков, в хрусте костей и брызгах крови, когда поверхность биты впечатывается в лицо. Запах железа в воздухе больше не беспокоит, не тянет за собой панику, капли ложатся на носки белых конверсов Энджела, орошают блестящий паркет. Лёд ярости плавится, превращаясь в неуправляемое пламя, в слёзы, жгущие уголки глаз. — И что ты сделаешь сейчас, а?! — крик Энджела поднимается к потолку. — Что ты сделаешь, скажешь мне «нет»? Давай же, скажи мне «нет»! Так же, как я говорил тебе! Скажи! Мне! «Нет»! Бита ударяет по рукам, которыми Валентино пытается закрыть голову. Он вновь извивается, хрипя, и Энджел ставит ноги по обе стороны от его тела, нависая над ним. Гнев толкает вперёд, шумит кровью в ушах, Энджел заносит биту над головой, целясь прямо в затылок. Он знает, что это будет последний удар. Не потому, что Энджел решит остановиться сразу после, а потому, что нужно иметь кости из стали, чтобы суметь пережить его. Медленный выдох. Руки, сжимающие биту, опускаются по дуге. «Хватит». Энджел замирает на полпути. Это не мольба Вала и не его собственный внутренний голос. Это шёпот в затылке, внутри черепной коробки, низкий и плавный. Так мог бы сказать Хаск. «С него хватит». Валентино с трудом поднимает руку в последней попытке закрыться, его пальцы изогнуты под неестественными углами. Гнев, застлавший глаза пеленой, отступает толчками, и лишь теперь Энджел ощущает слёзы на собственных щеках. Его мышцы резко слабеют, и он опускает руки, а затем отбрасывает биту в сторону. Она катится по полу с глухим стуком и замирает, столкнувшись с ножкой кресла. Он так и не сказал нет. Энджел перешагивает через Вала и опускается на пол рядом с ним. Тот больше не дёргается, не делает попыток уползти, только часто поверхностно дышит, сдавленное бульканье исходит из его горла на каждом вздохе. Алые розы, вышитые на пиджаке, теперь в самом деле запятнаны кровью. Тело — сплошная ломаная линия. Энджелу кажется, что ещё никогда в пентхаусе не было так тихо. Он смаргивает слёзы с ресниц. — Знаешь, — говорит Энджел, обнимая свои колени, — я ведь любил тебя. Так сильно любил. Валентино издаёт короткий хрипящий стон, переломанные пальцы на его руке дёргаются. Он ничего не отвечает. Энджел не уверен, что он может ответить. — В каком-то диком смысле, в глубине души, я немного люблю тебя до сих пор, — добавляет Энджел. — Но это давно не имеет никакого значения. Он трёт глаза и вновь поднимается на ноги. Вал не следит за ним взглядом, только пялится в пустоту, продолжая бессмысленные попытки пошевелить рукой. Энджел, игнорируя их, наклоняется и достаёт из внутреннего кармана его пиджака телефон. Экран весь в трещинах, но, на удивление, он работает. Энджел хватает Валентино за запястье, игнорируя скулящий болезненный звук, который тот издаёт, и прикладывает его указательный палец к сканеру, чтобы разблокировать экран. Выпрямившись, Энджел заходит в контакты и принимается листать их, пока не добирается до строки с буквой «Р» и эмодзи шприца. За годы жизни в пентхаусе Энджел неплохо узнал этого парня — он шил его с полдюжины раз, когда ярость Валентино выходила за все возможные пределы. Он набирает номер и слушает гудки со скучающим видом. В глаза будто насыпали песка — то ли сказывается бессонная ночь, то ли напряжение, вытянувшее в струну его разум и тело. — Да? — раздаётся в динамике сонный голос. — Эй, Ричи, — ровно здоровается Энджел. — Извини, что так рано, но Валу нужна твоя помощь. Огнестрельное и, думаю, довольно много переломов. Он протянет пару часов, но будет здорово, если ты приедешь в пентхаус как можно скорее. Он сбрасывает звонок, не слушая ответ. Это его уже не касается. Ему пора идти. Кинув телефон на пол, Энджел вновь склоняется над Валентино и хватает его за волосы, вынуждая приподнять голову. Фиолетовые пряди мокрые и спутанные от крови, она пачкает ладонь Энджела, но тот не обращает на неё внимания, только сжимает крепче. — А теперь слушай меня внимательно, уёбок, — говорит Энджел, встряхивая Валентино, чтобы убедиться, что тот в сознании. — Надумаешь мстить мне — подумай дважды, потому что если ты попытаешься что-то сделать, то я найду, что рассказать полиции. О наркотрафике, который проходит через твои руки. О том, как ты избавляешься от неудобных партнёров по бизнесу, о сутенёрстве. Поверь мне, я найду, чем их заинтересовать. Сяду ли я вместе с тобой? Возможно. Но ты сядешь на куда более долгий срок. Он склоняется ниже, пальцы сжимаются сильнее, царапая кожу головы, и добавляет уже тише: — И если тебе в голову придёт идея сделать что-нибудь с Хаском или, упаси тебя господь, с Молли, лучше сразу откажись от неё. Я убил собственного отца. Убью и тебя, если понадобится. Ты меня услышал? Короткая пауза кажется Энджелу вечностью, но затем Вал едва заметно кивает. Энджел разжимает пальцы и распрямляется; голова Валентино, больше ничем не поддерживаемая, со стуком ударяется о пол. Энджел рассеянно вытирает замаранную кровью руку о подол своей плиссированной голубой юбки и, переступив через распростёртое по полу тело, идёт к выходу. Накинув на плечи шубу, он хватает с консольного столика свой пушистый рюкзак и, не оглядываясь, выходит из пентхауса. Улица встречает его никогда не затихающим шумом машин, огнями домов и предрассветной дымкой сумерек. Энджел переходит дорогу и достаёт из рюкзака телефон; руки мелко трясутся, дрожь постепенно ползёт выше, к локтям и плечам, грозя перекинуться на всё тело. Он бездумно набирает номер, каждая цифра которого отпечатана в его памяти. Хаск отвечает после первого же гудка. Его голос отчётливый, ровный — ни унции сонливости. Словно он ждал. Ты ждал? — Привет, — негромко здоровается Энджел, — ты можешь забрать меня? — Да, конечно, — отвечает Хаск; раздаётся шорох, будто бы он тут же подскакивает на ноги. — Где ты? — У парка. Я скину тебе геометку. — Ты в порядке? — Ага. Громкие шаги, перезвон ключей. — Считай, что уже еду. Энджел тихо благодарит и вешает трубку. Отправив Хаску геометку, он убирает телефон обратно в рюкзак, надевает лямки на плечи и обхватывает себя руками. Дрожь, как и ожидалось, распространяется — теперь трясутся даже колени. Всё это, наверное, ужасно глупо, Энджел мог бы вызвать такси, чтобы не ждать, но он просто… он просто хочет, чтобы его забрал Хаск. Чтобы был запах солода и безопасности. Он прикуривает сигарету, багровые следы засохли полумесяцами под ногтями на его правой руке, остались пятнами на ладони и юбке, отпечатались брызгами на белых конверсах. Редкие прохожие даже не оборачиваются. Энджел почти благодарен богу за то, что в этом городе всем на всё наплевать. Ему не приходится ждать долго — Хаск приезжает с такой скоростью, словно по пути нарушал все правила дорожного движения и физические возможности двигателя своего старого джипа. Чероки останавливается рядом с Энджелом, покрышки свистят от резкого торможения. Энджел поспешно пересекает тротуар, дёргает ручку двери и забирается в салон. Глаза Хаска расширяются при виде него. — Господи, — говорит он и тянется к Энджелу, тяжёлая рука бережно опускается на плечо, — ты ранен? Где болит? — Что? — тупо переспрашивает Энджел, а затем, сообразив, вяло добавляет: — А. Это не моя кровь. Хаск замирает. Его карие глаза скользят по лицу Энджела, пристально исследуя его, пальцы чуть сжимаются на плече — не опасное, не грубое касание, в котором нет ни капли агрессии. Только беспокойство. Энджел готов отдать всё ради того, чтобы как можно быстрее оказаться в тишине квартиры Хаска и ощутить, как эти самые руки обхватывают его в крепком, безопасном объятии. — Энджел, — вкрадчиво начинает Хаск, — мне абсолютно похуй на этого ублюдка, но если нам надо избавиться от трупа, то лучше скажи об этом прямо сейчас. — Нет, нет, он жив. Ну, был жив, когда я уходил. Я даже вызвал ему врача. Сказав это, Энджел издаёт тихий смешок, который перерастает в полноценный хриплый смех, а следом — во всхлип. Слёзы вновь застилают глаза, Энджел комкает ткань юбки в пальцах и отчаянно молит: — Я просто хочу домой, пожалуйста, отвези меня домой. — Хорошо, — Хаск поспешно кивает. — Хорошо, детка. Он отстраняется, но не жмёт на газ сразу — сначала снимает свою кожаную куртку, чтобы укутать в неё Энджела. Она велика ему в плечах, накрывает его, словно одеяло. Ворот, обитый белой шерпой, уютно пахнет сигаретами и Хаском. — Вот так, — бормочет Хаск, — закутайся. Ты весь дрожишь. Сказав это, он кладёт руки на руль и наконец трогается с места.

***

Оказавшись дома, в квартире, порог которой Энджел уже и не думал переступить, он первым делом молча направляется в ванную. Выкрутив горячую воду на полную, он судорожно трёт мылом руки, вымывая засохшую кровь из-под ногтей. Вокруг пар, кожа алая, но его всё ещё трясёт. Грязная одежда комом лежит в углу ванной комнаты. Слишком много всего для одной ночи. Реальность не помещается в черепную коробку Энджела, как бы он ни пытался её туда запихнуть. Он выключает воду лишь спустя полчаса, обматывает полотенце вокруг бёдер и протирает ладонью запотевшее зеркало над раковиной. Его встречает собственное бледное лицо, широко распахнутые разноцветные глаза. Зрачки в них такие огромные, будто он принял добротную дозу кокаина. Энджел медленно поднимает руку и чуть оттягивает в сторону верхнюю губу. Золотая V там, на клыке, конечно же. Не могла испариться просто так. Острая ненависть к этому росчерку золота, носимого годами, вдруг пронзает Энджела с головы до ног, и он впивается в тонкий край ногтями, пытаясь поддеть украшение. Скайс, обновлённый всего неделю назад, конечно же, не поддаётся. Рука Энджела соскальзывает, ноготь больно задевает десну, но он пытается снова, судорожно сдирая эмаль. Ему нужно избавиться от этого. Нужно. Хаск застаёт его в тот момент, когда он, обломав ноготь, пытается поддеть скайс найденными на полке маникюрными ножницами. Измученная десна к тому моменту уже кровоточит. Быстро поняв, что происходит, Хаск подлетает к Энджелу и хватает его за запястье. — Господи, детка, прекрати! — восклицает он, отводя руку Энджела в сторону. — Ты сейчас себе весь рот раздерёшь! Энджел дёргается в его хватке, пальцы намертво сжимаются вокруг маникюрных ножниц. — Я должен снять его, — лихорадочно твердит он, — ты не понимаешь, я должен! — Я понимаю, — негромко говорит Хаск. — И я тоже этого хочу, но так ты только повредишь зуб. Это не стоит того. Он не стоит того. Я запишу тебя к стоматологу на ближайшее время, и это дерьмо снимут навсегда, хорошо? Отдай мне ножницы. Ну же. Энджел замирает, тяжело дыша. Рот наполняется привкусом железа, но он не вызывает паники, не относит мысленно в пентхаус — больше нет. Взгляд тёмных глаз Хаска обволакивает его с ног до головы. Он здесь. Здесь. Рядом. Пальцы Энджела медленно разжимаются. Хаск тут же забирает у него ножницы, кладёт их на полку, а затем бережно обнимает его за плечи. — Ты спал сегодня? — спрашивает он, его ладони плавно оглаживают обнажённую кожу на плечах. Энджел мотает головой. Часы, проведённые в кресле с пистолетом в руках, теперь сливаются в единое целое. Сколько он так просидел? — Тогда давай уложим тебя в постель, — говорит Хаск, мягко увлекая его в сторону двери. — Хочешь чего-нибудь? Поесть? Выпить? — Нет. — Ладно. Хаск проводит его по коридору, прохладный воздух успокаивающе ложится на распаренную кожу. Кекс тенью проносится у них под ногами, и уголок губ Энджела дёргается в слабой улыбке. Он скучал по этому малышу. В спальне Хаск усаживает Энджела на кровать. Тот, сбросив полотенце, послушно заворачивается в одеяло. Он не хочет спать, но не знает, что ещё ему делать. На самом деле, он готов на всё, если Хаск будет рядом. Неожиданно ему на колени ложится розовая толстовка. Энджел удивлённо моргает, поднимая глаза на Хаска. Тот стоит у кровати, криво улыбаясь. — Ты забыл её, — поясняет он. — Точно, — бормочет Энджел. — Спасибо, что сохранил. — Не мог иначе. Знал бы ты, как долго я не стирал простыни. Просто кошмар. — Фу. Ты ужасен. Хаск смеётся. — Я знаю. Энджел делает глубокий вдох, стараясь прочнее уцепиться за реальность, и надевает толстовку через голову. Ткань уютно обвивается вокруг его тела, капюшон накрывает светлые волосы. Кровью больше не пахнет — только стиральным порошком Хаска. Постельным бельём Хаска. Квартирой Хаска. Он везде, и это ошарашивающее облегчение. — Полежи со мной, — просит Энджел, пододвигаясь на постели. Хаска не нужно просить дважды — он тут же забирается к нему. Откинувшись спиной на подушки, он обнимает Энджела, который жмётся к нему, завернутый в одеяло как в кокон. Дрожь, с которой не смогла справиться вода, постепенно уходит. Энджел трогает кончиком языка распухшую десну. — Прости, что не сделал этого раньше, — говорит Хаск, прижимаясь щекой к его макушке. — Я просто кусок дерьма, который пил и жалел себя. Не заслуживаю тебя. — Эй, нет, нет, — торопливо бормочет Энджел, ворочаясь в его руках. — Не говори так. — Но это правда, я… — Нет, — перебивает его Энджел; он не хочет даже слушать этот бред. — Ты сделал, блять, невозможное. Откуда вообще?.. — Сандеш. — Хах. Энджел тихонько фыркает и вновь принимается ворочаться. Он никак не может устроиться — не потому, что ему неудобно, а потому, что он хочет залезть в Хаска целиком, свернуться внутри него, скуля, и никогда больше не выглядывать во внешний мир. Запах солода окружает его невидимыми границами. — Надо подарить ему ещё одну сигару, — бормочет он, зарываясь носом в шею Хаска. Тепло и размеренное биение артерии на шее. Энджел кладёт руку Хаску на грудь, чтобы почувствовать стук его сердца и ладонью тоже. — Спасибо, — добавляет Энджел, — за выбор. — Я до сих пор не уверен, что это была хорошая идея. — Хорошая. Не сомневайся. Большая ладонь Хаска начинает медленное движение по голове Энджела, вниз и вверх, ласковое касание. Энджел закрывает глаза, неожиданно обнаруживая, что его веки отяжелели. — Если ты захочешь поговорить о том, что произошло… — осторожно предлагает Хаск. — Захочу, — негромко отзывается Энджел. — Но потом. А пока… просто побудь рядом, ладно? — Всегда. Энджел нерешительно улыбается. Хаск продолжает гладить его по голове, шепча, что всё обязательно будет хорошо, и Энджел, постепенно проваливаясь в спасительный сон, верит ему.