Громкая Мисс Синклер

Школьный коридор был почти пуст. Энид шла в столовую, смеясь с Блейном, который явно шутил над чем-то, что она только что сказала. Его улыбка была легкой и открытой, и Энид отвечала ей так же свободно. Уэнсдей стояла в конце коридора. Тело её было неподвижным, спина прямая, лицо холодное. Но внутри всё кипело. Каждый смех, каждый взгляд Блейна на Энид был как удар по лёгкому стеклу, которое она считала своим сердцем. Она не вмешивалась. Пока. Просто наблюдала. Каждый раз, когда Блейн подходил к Энид, Уэнсдей отмечала мелочи: как она ловко отвечает на шутки, как ее глаза слегка светятся, как она забывает о собственном напряжении. Она запоминала все. Каждое движение, каждый жест. — Эй, мисс Синклер, — Блейн прикоснулся к плечу Энид, чтобы привлечь её внимание, и она улыбнулась ему в ответ. — Ты точно не устала от всей этой школы? — Нет, — улыбнулась Энид, — просто мне нравится быть на свежем воздухе. — Тогда мы можем прогуляться после обеда? — спросил он с легкой игривой улыбкой. Энид замялась. Первое желание было отказаться, но она почему-то согласилась: — Хорошо, но недолго. Уэнсдей видела это. И её сердце сжалось от странного, болезненного сочетания ревности и беспомощности. Она могла бы подойти, сказать что-то, вмешаться. Но молчала. Пока. После школы Энид и Блейн шли по тихим улицам города. Воздух был прохладный, легкий ветер колыхал волосы Энид, и она впервые за долгое время чувствовала, что может дышать спокойно. — Ты слишком серьезно выглядишь на уроках, — заметил Блейн, когда они шли мимо книжного магазина. — На переменах тебе нужно смеяться больше. — Я стараюсь, — ответила Энид тихо. — Но не всегда получается. — Тогда я буду заставлять тебя улыбаться, — сказал он с улыбкой, не торопясь, чтобы не нарушить пространство вокруг. — Легкими шутками, без давления. Она позволила себе улыбнуться. Её плечи немного расслабились. Он говорил спокойно, не требовал ничего, не торопил. И именно это чувствовалось как спасение. В тот же вечер Уэнсдей оказалась дома. Она прошла в свою комнату, закрыла дверь, села на подоконник, открыла бутылку алкогольного напитка и налила в кофейную кружку. Сначала маленький глоток, потом еще. Пустота внутри требовала заполнения, и алкоголь был удобным инструментом. Родители заметили её позднее. — Уэнсдей, дорогая, ты часто остаешься одна в комнате, — осторожно сказала мать, проходя мимо двери. — Всё в порядке? Тут пахнет… спиртом… ты не ранена? — Да, всё нормально, — коротко ответила Уэнсдей. Она сжала кружку в руках, пряча дрожь. — Ты совсем подавленная, — добавил отец. — Это школа? Из-за учительницы Синклер? Уэнсдей резко отвела взгляд. Внутри всё перевернулось. Она не могла рассказать им, как больно видеть Энид рядом с другим человеком. — Нет, не из-за неё, — сказала она ровно. — Просто много всего. Родители переглянулись. Они чувствовали, что что-то не так, но не могли проникнуть внутрь её мыслей. Она сделала глоток уже из бутылки и села на пол. Сердце билось быстро, голова была тяжёлой. Она мысленно возвращалась к школьным сценам, к смеху Энид, к взглядам Блейна, к тому, как легко и естественно они двигались рядом. И в этот момент она впервые осознала: Энид уже начинает уходить. Не физически, а эмоционально. И её собственная сила контроля тает. На следующий день в школе Уэнсдей стала более напряженной. В спортзале, когда Энид объясняла упражнения на физкультуре, Блейн иногда сидел рядом, наблюдая за ней. Его взгляд был мягким, влюбленным, внимательным. Он не спешил, не пытался её трогать, просто был рядом. Уэнсдей это видела. И каждое его движение, каждая улыбка Энид к нему разжигали внутри злость, которая уже почти перешла границы терпимости. Она начала замечать, что стала чаще раздражаться на учеников, на преподавателей, на любую мелочь. На перемене Блейн подошёл к Энид и тихо пошутил о каком-то упражнении, а Энид засмеялась. Уэнсдей почувствовала, как сжимается кулак. Она хотела сказать что-то резкое, саркастичное, но остановилась — пока. Внутренне она уже строила план: она будет наблюдать, контролировать, находить моменты, чтобы вернуть Энид, чтобы не потерять её. Но план оставался скрытым — и от всех, и от самой себя. Вечером она снова взялась за бутылку. На столе стояла её старая тетрадь, открытая на пустой странице. Она написала несколько слов — без смысла, просто чтобы отпустить напряжение. «Она уходит… а я ничего не могу сделать. Я не могу показывать слабость… ни родителям, ни самой себе…» Слова слились с глотком алкоголя. И в этот момент она поняла, что поздно контролировать эмоции. Она уже вовлечена. В следующие дни школа стала ареной их тихой игры: Блейн и Энид свободно шутят, смеются, обмениваются взглядами. Уэнсдей наблюдает, анализирует каждое движение, каждую улыбку, каждое касание, постепенно накапливая внутреннюю агрессию. Она всё чаще пьет дома, чтобы справиться с ревностью и чувством потери. Родители продолжают спрашивать о школе и учительнице, а она умалчивает, скрывая свою боль и страх. И постепенно внутри Уэнсдей формируется стратегия действий: наблюдать, контролировать, ждать момент, когда можно будет вернуть Энид — но пока лишь в тени. Уэнсдей перестала считать дни. Раньше время было для неё инструментом: структурированным, послушным. Теперь оно текло как вязкая жидкость — без формы, без ориентира. Утро. Школа. Дом. Бутылка. Тетрадь с бессвязными записями. Сон — если повезёт. Она стала резче. Не громче — именно резче. На уроках она перебивала преподавателей, отвечала колко, без обычной холодной иронии — с раздражением, которое плохо маскировалось под интеллект. Один раз хлопнула учебником так, что класс замолчал. В другой — ушла с урока, не спросив разрешения. Её больше не интересовало, что подумают. Её интересовало только одно: почему Энид смеётся с ним так, будто ее никогда не было. Алкоголь перестал быть утешением. Он стал фоном. Иногда — утром. Иногда — прямо перед школой, несколько глотков из маленькой фляги, спрятанной в рюкзаке. Не чтобы опьянеть — чтобы выключить. Она всё ещё наблюдала. Но теперь — не издалека. В столовой Уэнсдей садилась ближе. В коридорах не уходила с пути. На уроках физкультуры не отводила взгляд. Она смотрела прямо. Энид это чувствовала. Иногда — спиной. Иногда — кожей. И каждый раз делала вид, что не замечает. Потому что если заметить — придётся что-то делать. А она была слишком уставшей, чтобы снова разбираться в чувствах. Энид действительно медленно рушилась. Не внешне — нет. Внешне она была собранной, улыбчивой, функциональной. Но внутри: она просыпалась с ощущением тяжести в груди, перестала писать друзьям, чаще молчала чем говорила, ловила себя на мысли, что ждёт, когда день закончится Блейн этого не замечал. Или не хотел. Он видел то, что хотел видеть: что Энид рядом, что она соглашается, что не отталкивает. — Я думаю, нам стоит быть честными, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у неё дома. — Мы уже не просто коллеги, Энид. Она замерла. — В каком смысле? — В прямом, — он улыбнулся, взял её за руку. — Я хочу быть с тобой. По-настоящему. Не между делом. Не «посмотрим». Она почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не страх. Не радость. Усталость. — Блейн… — начала она, но он не дал договорить. — Я знаю, тебе сложно, — мягко сказал он. — Но именно поэтому я здесь. Ты можешь опереться на меня. И в этом была проблема. Он говорил так, будто уже решил за неё. Энид кивнула. Не потому что хотела. А потому что не было сил спорить. — Хорошо, — сказала она тихо. — Давай попробуем. Он обнял её. Крепко. Уверенно. Она закрыла глаза. И подумала не о нём. В школе это стало заметно почти сразу. Блейн стал держаться с Энид открыто. Рука на талии. Совместные обеды. Никакой скрытности. — Вы теперь вместе? — спросила коллега с улыбкой. — Да, — ответил Блейн раньше, чем Энид успела открыть рот. Она не поправила. А Уэнсдей это увидела. И внутри что-то сломалось окончательно. Не громко. Не эффектно. Просто треснуло — и больше не держало форму. В тот день она сорвалась на уроке. Нагрубила преподавателю. Отказалась выполнять задание. Ушла, хлопнув дверью. Через два часа её вызвали к директору. А на следующий день — её родителей. Кабинет был слишком светлым. Уэнсдей сидела прямо, сцепив пальцы. На лице — спокойствие. Почти скука. — Мы обеспокоены изменениями в поведении вашей дочери, — говорила директор Уимс. — Резкость, пропуски, конфликты, запах алкоголя… Мать побледнела. — Алкоголя?.. — переспросила она тихо. Отец посмотрел на Уэнсдей жёстко. — Это правда? — Иногда, — ответила Уэнсдей ровно. Мать вздрогнула. — Почему? Пауза. — Потому что я могу, — сказала Уэнсдей. — И потому что мне всё равно. Это было неправдой. Но говорить правду она не хотела. — В школе есть конкретный триггер, — осторожно продолжила директор. — Учительница Синклер. Имя повисло в воздухе. Мать посмотрела на Уэнсдей. — Это в итоге из-за неё? Уэнсдей медленно подняла глаза. — Нет, — сказала она. — Прекратите копаться не в своих делах. Тишина стала плотной. Директор прочистила горло. — Мы рекомендуем временное наблюдение у школьного психолога. И… — Нет, — перебила Уэнсдей. — Вы можете рекомендовать что угодно. Я не собираюсь притворяться, что со мной что-то не так. Но именно это и означало — что не так всё. В тот же день Энид узнала, что родителей Уэнсдей вызывали в школу. Информация пришла случайно — через разговор в учительской. И внутри что-то оборвалось. Она стояла, сжимая кружку, пока Блейн говорил что-то о завтрашнем уроке. — Ты меня вообще слушаешь? — спросил он наконец. — Прости… — выдохнула она. — Мне нужно… мне нужно выйти. Она вышла в коридор. И впервые за долгое время позволила себе мысль, от которой так старательно бегала: если с Уэнсдей что-то случится — я не прощу себе этого. Нужно поставить точку над И пока не станет слишком поздно. Но назад дороги уже почти не было. Блейн ждал от неё определённости. А Уэнсдей — уже падала. Коридоры опустели. После последнего урока школа всегда менялась: шаги звучали громче, свет казался холоднее, а воздух — тяжелее. Энид шла медленно, почти не чувствуя ног. Она не планировала искать Уэнсдей именно здесь, да и не сегодня — просто заходила забрать свои вещи перед уходом вместе с парнем. Спортзал. Она остановилась у дверей, колеблясь. Изнутри не доносилось ни звука. Энид толкнула дверь. Запах лака и резины ударил сразу. Огромное пространство было пустым, лампы горели не все, оставляя длинные тени на полу. Тишина казалась ненормальной — слишком плотной, будто её можно было разрезать. И тогда Энид увидела её. Уэнсдей сидела на месте учителя, за высоким столом у края зала. Спина прямая, руки сцеплены, взгляд направлен вперёд — не на дверь, не на пол, а будто в точку внутри себя. Она выглядела так, словно… ждала. Энид замерла. Этого она точно не ожидала. — Уэнсдей?.. — тихо произнесла она, и её голос прозвучал слишком громко в пустоте. Уэнсдей не вздрогнула. Даже не повернула голову сразу. — Ты всё-таки пришла, — сказала она спокойно, как если бы это было запланировано. — Забавно. Я думала, ты выберешь более безопасное место. Энид сделала шаг внутрь и остановилась. — Я не знала, что ты будешь здесь, — честно сказала она. — Я… я хотела поговорить с тобой, но не сегодня. Только теперь Уэнсдей медленно подняла взгляд и посмотрела на неё. Холодно. Внимательно. Слишком сосредоточенно. — Врёшь, — сказала она. — Ты знала. Просто надеялась, что не застанешь меня именно такой. Энид сжала пальцы. Ей вдруг стало ясно: Уэнсдей пришла сюда не случайно. Она сидела здесь давно. И ждала именно её. Энид остановилась у входа. Руки дрожали, но голос она удержала. — Уэнсдей… хорошо, нам нужно поговорить. — Нет, — Уэнсдей медленно подняла глаза. Взгляд был острым, слишком ясным. — Нам нужно, чтобы ты объяснила. Почему ты решила, что можешь просто… уйти? Энид сделала шаг ближе. — Я не уходила, чтобы причинить тебе боль. — Ложь, — отрезала Уэнсдей. — Ты ушла ровно так, чтобы было больно. Молча. Медленно. С улыбкой. Энид сглотнула. — Ты стала другой. Ты злишься. Ты пьёшь. Ты смотришь на меня так, будто я… объект. Я больше не чувствую себя в безопасности рядом с тобой. Уэнсдей усмехнулась — коротко, без веселья. — В безопасности? — она встала. — Ты называешь это небезопасностью? Я стояла рядом, пока ты задыхалась. Я видела тебя такой, какой никто не хотел видеть. А потом появился он — и ты вдруг решила, что я лишняя. — Это не так, — тихо сказала Энид. — Блейн тут ни при чём. — Не смей, — голос Уэнсдей стал тише, и от этого опаснее. — Не смей произносить его имя так, будто он случайность. Она обошла стол. Шаги были медленные, выверенные. — Я хочу закончить это, — сказала Энид наконец. — Осторожно. Без войны. Я не хочу, чтобы мы… разрушили друг друга. Уэнсдей остановилась в шаге от неё. — Ты уже разрушила, — сказала она. — Просто ещё не поняла масштаб. — Уэнсдей, пожалуйста… — Нет. Теперь ты слушай, — её глаза потемнели. — Ты думаешь, что выбрала безопасный вариант? Человека, который улыбается и держит за руку? Ты думаешь, он защитит тебя? Энид напряглась. — Не смей угрожать ему. — Я не угрожаю, — холодно ответила Уэнсдей. — Я предупреждаю. Она наклонилась чуть ближе. — Я знаю, где он слаб. Я знаю, какие слова достаточно сказать — и ему перестанут верить. Я могу сделать так, что он будет выглядеть опасным. Неадекватным. Одно заявление. Один слух. Одна правильно брошенная фраза — и его карьера закончится, даже не начавшись. Энид побледнела. — Ты… ты не сделаешь этого. Уэнсдей улыбнулась. Медленно. Пугающе спокойно. — Ты слишком долго была рядом со мной, чтобы до сих пор не понимать, на что я способна. — А что насчёт меня? — выдохнула Энид. Взгляд Уэнсдей стал жёстким. — А ты… — она выпрямилась. — Ты потеряешь право быть «хорошей». Я сделаю так, что ты будешь сомневаться в каждом своём решении. Ты будешь просыпаться и думать: а если бы я не ушла? Я стану твоей мыслью на фоне. Твоей тенью. Ты больше никогда не будешь чувствовать себя полностью спокойной. Энид задохнулась. — Это безумие… — Нет, — прошептала Уэнсдей. — Это последствия. Она отступила на шаг. — Ты можешь уйти сейчас. Но знай: если ты выбрала его окончательно — я не исчезну. Я не отпускаю то, что однажды было моим. Тишина повисла между ними, тяжёлая, давящая. Энид смотрела на неё долго. Потом тихо сказала: — Вот поэтому я и ухожу. Она развернулась и пошла к выходу. — Энид, — окликнула Уэнсдей уже без угроз, почти устало. — Когда всё начнёт рушиться… не делай вид, что ты не знала, кто это запустил. Дверь спортзала закрылась. А Уэнсдей осталась стоять одна — слишком спокойная, слишком собранная, и уже перешедшая ту грань, за которой слова перестают быть просто словами.