Глубокие тени

Площадка гудела, как разворошенный улей. Джэни, пробираясь сквозь груды аппаратуры, несла тяжелую стойку с микрофонами (техник попросил помочь, а она не умела отказывать). Она не заметила трос, растянутый по полу, споткнулась и полетела бы вперед, если бы сильная рука не схватила ее за локоть, а другая — не перехватила падающую стойку. — Осторожнее, — сказал Ноэ, ставя стойку на место. Он был в простом черном худи, и выглядел усталым. — Здесь сегодня опасно ходить. — Спасибо, — выдохнула она, чувствуя, как от прикосновения его пальцев к ее локтю по коже бегут мурашки. — Я… несу это туда. — Вижу, — в его глазах мелькнула усталая усмешка. Они стояли в узком проходе, мимо них сновали люди. Мир сузился до этого шумного коридора. — Завтра, — сказал он вдруг, глядя на нее прямо. — Не пытайся спеть идеально. Спой так, чтобы они это почувствовали здесь, — он слегка прикоснулся кулаком к груди, чуть ниже ключицы. — А все остальное это технические детали. Ты сможешь? Она посмотрела на него — на этого человека, который был почему так так внимателен к ним. — Постараюсь. — Не «постараюсь». Сможешь, — он поправил капюшон на голове и кивнул. — Удачи, Джэни. Он растворился в толпе техников, оставив ее стоять со стойкой микрофонов и с бешено колотящимся сердцем. Он назвал ее по имени. Не «вокалистка Dolly Pool». А «Джэни». Настал день концерта. За кулисами царил организованный хаос. The Dolly Pool, загримированные и в сценических костюмах, сидели в своей крошечной артистичке на жестких стульях, слыша, как набивается зал — глухой, нарастающий гул тысячи голосов. Джэни не могла усидеть на месте. Она ходила из угла в угол, поправляя уже сто раз поправленные кожаные перчатки. Дверь отворилась, и на пороге возник Ноэ. Он был без верхней части сценического костюма, только в простой майке. В руках он держал наушники. — Можно? — спросил он, и его голос перебил нервный шепот Малика, повторяющего партию. Все замерли. Он вошел и закрыл дверь, отсекая шум коридора. — Вы все тут? Хорошо, — он обвел их взглядом, остановившись на Джэни. — Через пятнадцать минут вас выпустят. Не буду врать — первые три минуты вы ничего не услышите, кроме собственного сердца. Это нормально. Дышите. — Легко сказать, — сорвался с губ у Малика. — Нелегко, — парировал Ноэ, и в его глазах не было снисхождения, только полное понимание. — Я каждый раз перед выходом хочу выть от страха. Это и есть адреналин. В конце концов это и означает выступать в живую! Он подошел к Джэни и протянул ей наушники. Не те, что для мониторов, а простые, беруши-вкладыши. — Что это? — удивленно спросила она. — Страховка. Если вдруг в мониторах начнется каша или звук ударит по ушам — вставляй. Лучше слышать себя чуть тише, чем не слышать вообще и потерять строй. На себе проверено. Она взяла маленькие силиконовые шарики. Такой простой, бытовой жест заботы сразил ее наповал. — Спасибо, — прошептала она. Она была тронута до глубины души. — Не за что. — Он повернулся ко всем. — А вы… помните, зачем вы здесь. Не для того, чтобы «не ударить в грязь лицом». А чтобы высказаться. Вам есть что сказать. И этот зал, хоть он и пришел на нас, теперь ваш на ближайшие сорок минут. Заберите его. Он уже брался за ручку двери, когда Джэни не выдержала. — Ноэ! Он обернулся. — …Спасибо. За всё. Он коротко, по-настоящему, улыбнулся. Не усмешку, а именно улыбку, от которой морщинки легли у глаз. — После выступления. Скажешь еще раз. Удачи. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина. — Вот блин, — поражено выдохнул Малик. — Он пожелал нам удачи. Лично. Всем нам. — Он сказал, что боится, — поправила Джэни, сжимая в ладони беруши. — Как и мы. — Ну что, — встал Тео, и в его голосе впервые за все дни прозвучала не просто решимость, а почти злость. — Пора показывать, что у нас на душе. Когда их назвали, и они вышли под приглушенный гул, мир сузился до яркого света софитов. Первые аккорды «Хрупких часов» прозвучали, и Джэни, как и предупреждал Ноэ, не услышала ничего, кроме гула своего сердца. Но она увидела лица в первых рядах. Заинтересованные, оценивающие. Она закрыла глаза на ум пришли его слова: «Спой так, чтобы они это почувствовали». И она запела. Не идеально. Голос на первом же сильном моменте дрогнул от напряжения. Но она не стала его прятать. Она вывернула эту дрожь наружу, вложив в звук всю свою неуверенность и ярость. И зал ответил. Не ревом, а волной внимания. К середине третьей песни они уже не «разогревали». Они зажигали. Лиам и Тео сошлись у одного микрофона, выкрикивая бэк-вокал, Малик бил по тарелкам, а Тано, забыв про весь мир, вытворял на клавишах такое, что технику у мониторов вытянуло шею. Джэни между песнями, задыхаясь, крикнула в зал: — Вы не знаете нас! Но у нас есть сорок минут, чтобы познакомиться! И она вложила в следующие сорок минут все: всю свою искренность и силы! И когда они отыграли последний аккорд и склонились под оглушительными, уже их аплодисментами, Джэни, вытирая пот со лба, увидела в боковой кулисе темную фигуру. Ноэ стоял, скрестив руки, и смотрел на нее. Не на сцену. На нее. И кивнул. Всего один раз. Коротко и четко. Сходя со сцены на дрожащих ногах, подхваченная объятиями своей ликующий команды, Джэни знала одно. Она не просто отыграла концерт. Она сделала то, о чем он просил. Она высказалась. И его кивок значил для нее больше, чем все аплодисменты в мире. После концерта, который для Bad Omens длился два с лишним часа оглушительного катарсиса, в «Гиперборее» началась другая жизнь — лихорадочная, праздная. Гримерки превратились в центры притяжения. В гримерку к The Dolly Pool то и дело заглядывали люди из лейбла, промоутеры с предложениями, журналисты. Воздух был густ от дорогого парфюма, пота и шипящего в ведерках шампанского. Ребята были на взводе. Их хвалили, с ними фотографировались. Но Джэни чувствовала себя отстраненной. Она ловила себя на том, что постоянно смотрит на дверь. И он вошел. Не один, конечно. С ним были его ребята, все еще на взводе от своего же концерта, но уже расслабленные, смеющиеся. Ноэ первым делом снял с шеи мокрое от пота полотенце. Взгляд его сразу нашел Джэни в углу комнаты. Он не стал пробиваться сквозь толпу. Он просто кивнул ей в сторону более тихого угла у стойки с напитками, где стояли бутылки с водой. Она поняла и, извинившись перед каким-то менеджером, прошла туда. Сердце колотилось так, будто она снова выходила на сцену. — Выжила? — спросил он, откручивая крышку у воды. Вблизи он казался другим — уставшим до мозга костей, но глаза горели живым, ясным огнем. — Еле, — честно призналась она, взяв свою бутылку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Вы… вы были невероятны там. Зал сходил с ума! — Зал всегда сходит с ума. Это его работа, — он отпил, улыбнувшись глядя на нее поверх бутылки. — А твоя работа сегодня… была честной. Особенно в той новой, не изданной. Про старый палисадник и сломанные качели. У нее перехватило дыхание. — Вы… вы услышали слова? — Услышал. «Ржавые цепи бьют по щеке, а ты смеешься, потому что боль — это доказательство, что ты еще жив». Сильная строчка. Он цитировал ее текст дословно. Тихо, только для нее. Вокруг них бушевала вечеринка, а в этом углу стояла тишина, наполненная смыслом. — Спасибо, — прошептала она. — За беруши. За… все. — Не за что. — Он помолчал, изучая ее лицо. — Теперь что? Гастроли по клубам? Альбом? — Не знаю. Нас завалили бумагами. Голова кругом. — Правильно. Ничего не подписывай сегодня. Ни за что. Выспись. Потом, с холодной головой, со своим… как его, лидером, — он кивнул в сторону Тео, — все обсудите. — Тео, — подсказала она. — Да, Тео. — Он допил воду и поставил бутылку. — У меня через три часа вылет в Берлин. Следующий концерт. Разочарование, острое и физическое, кольнуло ее под ложечкой. — Так скоро? — Так всегда. — Он вздохнул, и в этом вздохе была вся усталость тура. — Слушай, Джэни… Он назвал ее по имени во второй раз, и от этого снова побежали мурашки. — …Не дай этому миру, — он жестом обвел всю шумную комнату, — сделать тебя удобной. Не дай им отполировать твои острые края. Поверь мне, они тебе будут нужны. Он вытащил из кармана смятый стикер и что-то быстро нацарапал на обратной стороне. Не номер телефона. Это был ник в Telegram. — Если будут вопросы. По контрактам, по студийной работе. Или… если снова потеряешься за кулисами. — Он сунул ей в руку.— В общем по делу. Он не ждал ответа, не пытался обнять или поцеловать в щеку. Он видел как ее глаза наполнились слезами. Он смотрел на нее долгим, запоминающим взглядом, вложив в него что-то несказанное, — и растворился в толпе, слившись со своей командой, которая уже двигалась к выходу. Джэни ничего не смогла ему ответить, в горле стоял ком. Она сжала в ладони теплый от его руки стикер. Лиам, подкравшись с бокалом чего-то игристого, мрачно заметил: — Ну что, взяла автограф у кумира? Она обернулась к нему. В ее глазах было раздражение и слезы. Она сама не понимала почему. Ей было безумно обидно, что все так быстро окончилось, не то что бы она на что-то рассчитывала …об этом было даже думать глупо, но… — Нет, — сказала она. — Он дал мне контакты. На случай профессиональных вопросов. Лиам замер, и его ироничная маска на миг сползла, обнажив искреннее удивление. Тео, подошедший с двумя стаканами воды, услышал это. Он посмотрел на стикер в ее руке, потом на ее лицо. Что-то в нем сжалось, но он лишь протянул ей воду. — На выпей. Завтра все вместе будем разбирать ворох этих предложений. Джэни кивнула, спрятав стикер, как сокровище в самый надежный карман своей кожаной куртки. Праздник вокруг продолжался, но для нее он уже закончился. Началось что-то другое. Что-то настоящее. Она выпила воду, и ее взгляд был устремлен не в шумное настоящее, а в неизвестное будущее, в котором теперь была ниточка, ведущая к нему — к большому, сложному и безумно притягательному человеку.