Так сказал Аири

Наутро боль усугубляется. Хосок искренне не понимает, как это возможно от такого быстрого полового акта и относительно небольшого члена омеги — проникновение не было ни глубоким, ни продолжительным. Он убеждает себя, что это часть принижения его природы: возможно, сопротивляется его сломанный альфийский ген — сперма омег для альф, как яд, — или, наоборот, лекарство. Скорее всего, ему нужно просто перетерпеть эти неудобства ради излечения, хотя на учебной программе не говорили о продолжительности болезненных ощущений: Хосок надеется, что это не навсегда. В одиночестве своей большой комнаты, окна которой выходят на разросшийся сад, он старается не показывать своих неудобств — так, будто его здесь могут видеть и слышать. Он не исключает такой возможности: в распределительных центрах болтали разные вещи, пока омеги-инспектора не слышали. Неторопливо, Хосок слой за слоем облачается в шелковые одежды небесно-голубого цвета: то, что он — выбранный омегой альфа-осеменитель, теперь будут видеть все. Хоть и недолго, но его будут называть «господин» и, быть может, другие омеги не захотят его опробовать или объездить. Использовать чужого осеменителя считается дурным тоном, хотя, если омеге захочется оседлать скакуна, то мало что способно остановить наездника. После снятия печати девственности он менее ценен, а, значит, омеги не слишком будут учитывать его желания. Хосок старается не думать обо всех этих вещах: в конце концов, дарить удовольствие омегам — такой же альфийский долг, и он не видит в этом ничего слишком постыдного. Однако альфы-осеменители — это не альфы для удовольствия. Использовать осеменителей в таких развлекательных целях — пустая трата семени, что империя Аири не может поощрять, так что Хосок все же немного осуждает такие действия. Задумавшийся о своем будущем — хотя о «Потом» и об «Иначе» лучше не думать, — Хосок восхищенно проводит пальцами по гладким тканям. Раньше он не носил одежду такого качества — одежда призывников, наверное, из мешков для муки, хотя он не слишком разбирается в таких деталях. Считается, что грубая кожа альф может плохо реагировать на дорогие ткани и покрываться сыпью — так сказал Аири. Пока что Хосок не видит ни покраснений, ни волдырей. Днем ранее, сразу по приезде в усадьбу Мин Юнги, с него сняли мерки и уже сшили часть нового гардероба — потому он поражается удивительной скорости, не догадываясь, что одежды скорее подогнали под него. Омегосподин заранее дал примерные мерки, потому что рассчитывал привести в дом альфу с пропорциями Хосока. Когда шкаф заполнился аквамариновым глянцевым шелком, Хосок и понял, что на какое-то время собственная жизнь станет ему не по размеру. А вот кимоно и халат-накидка подошли ему точно впору. Он послушно сидит на краю постели, всматриваясь в большой флаг империи Аири посередине стены: красный пустой круг прожигает собой дыру на белом полотне. Хосок неосознанно напевает гимн — привычка, проявляющаяся каждый раз при виде флага, — когда желудок истошно воет, совсем не попадая в ноты. Понимая, что за ним уже никого не отправят, он все же аккуратно прикасается к ручке двери и обнаруживает, что он не заперт. Один альфа из распределительного центра рассказывал, что его не выпускали из комнаты для совокупления и скармливали ему слоновьи дозы средства для эрекции. Его член использовали по другому назначению — не для зачатия. Для удовольствия. Потому не только сковывали его руки и закрывали рот кляпом — хотя не всегда, потому что рот альф тоже может использоваться для любовных игрищ, — но еще и заковывали его член в презерватив. Эти вещи делал не только взявший за него ответственность омегосподин, но и его друзья тоже. Хоть тот альфа и не слишком точно помнил детали, он рассказывал, что, кажется, однажды на его члене было сразу двое. На следующий день он уже не появился в распределительном центре — его, наверняка, избрал еще один омега. Альфа был редким красавцем с отличными генами и покорным характером — таких любят использовать. Сутулясь, Хосок скромно перемещается по широким коридорам растянувшегося дома-великана, внутренности которого почему-то напоминают желудок кита или слоновью нору: в букварях на «С» был слон, а на «К» — кит. Хоть он и не знает, как выглядит желудок кита, как и не знает, где точно живут слоны, он предполагает, что размеры должны сходиться. Тут теплится что-то живое, а не такое, к чему он привык. Распределительный центр — как внутренность атомной подводной лодки, бороздящей ледяной океан; альфийское общежитие на выселках — стальной кабинет на заброшенном заводе; начальная школа — консервная банка, а больница, где все альфы проходят обязательный медицинский осмотр — ржавый темный гараж, светящийся от зеленоватого искусственного освещения. Желудок кита — большой, теплый, безопасный — нравится ему больше. Хосок держится за живот, продолжая путь по организму из стен, высокого потолка, который все еще не падает на него только чудом, и скрипящего пола. Наверное, думает он, такая боль от того, что его внутренний зверь отмирает — сперма Юнги выжигает в нем все самое гадкое, токсичное. Запах старой, но благородной древесины успокаивает его волнение так же, как и бескрайние зеленые сады за окном, где каждый куст — одно из произведений искусства. Из своей комнаты ему казалось, что сад безобразно разросся, но теперь он видит, что растения держат в узде, не позволяя выбиться из идеальной формы. Хосок прежде лишь слышал о чем-то настолько прекрасном, но никогда не видел своими глазами — потому изо всех сил пытался придумать в голове существование чего-то действительно великолепного, достойного омежьего внимания или похвалы. Но так как он альфа без богатой фантазии, он не может даже мысленно приблизиться к настоящей красоте, которую способны создавать омегоспода. Сотворенное ими обычно выставляют в музеях — альфам вход туда запрещен, ведь они портят все прекрасное. Намеренно — потому что они злы по своей природе и жаждут лишь разрушений, — и ненамеренно, потому что они глупы и портят все по врожденной неосторожности: так сказал Аири. Диковинные портреты изящных омег немало изумляют Хосока. Некоторые из них похожи на сказочных героев — облачённые в причудливые наряды с тонкой вышивкой и сверкающими драгоценностями; другие же, в зелёных камуфляжных костюмах и офицерских пиджаках, выглядят как самые настоящие герои войны — как те, что прошли через альфийский террор и положили ему конец. Хосоку нравятся и простые картинки с лесами, полями и морем, где нет ничего больше, кроме природы — она, лишенная людей, тайком расправляет плечи и облегченно выдыхает. Ему жаль, что нет картин с водопадами. В букваре на букву «В» был «велосипед». Задумавшийся о том, зачем такие простые картинки вообще существуют, если есть еще столько красивых омег без своих портретов, он смекает: так красиво мир выглядел до прихода альф. Альфы пришли и все разрушили — он обязан об этом помнить: так сказал Аири. Кухню он находит по запаху: скучковавшиеся запахи проваренной крупы, нажористого бульона и мяса горошками выкатываются из теплого помещения, слегка пачкая собой свежий, древесный аромат коридоров. Достаточно большая, но на удивление пустая кухня выглядит вполне по-человечески: здесь даже есть выход на террасу в сад — наверное, в прежнем мире в таком месте любой омега готовил бы для своей семьи с удовольствием. Нервно покусывая больную, нехорошую мысль, Хосок сам себе качает головой, а затем бьет по бедру: он не застал прежний мир, но в его памяти отчего-то живет скупой, давно забытый, полутемный рассказ папы, который тот как-то с грустью нашептал ему перед сном. Тогда Хосоку такой мир — где альфы и омеги живут вместе под одной крышей — показался волшебным и нереальным, хотя папа клялся, что когда-то все было именно так. Через несколько месяцев папу забрали на службу — уже навсегда. На столе стоит уже засохшая овсянка, посыпанная орехами и лепестками роз, и стакан апельсинового сока — наверняка, для него, хотя утренний аппетит почти смеется от такой маленькой порции. Он уже тянет руки, когда слышит насмешливый голос за плечом: — Не позорься. Ты думаешь, в господском доме альфу-осеменителя будут кормить омежьей едой? Это порция омегосподина Юнги. Сегодня он предпочел не завтракать. Твоя еда, дикарь, на столе в столовой. Что ты вообще делаешь на кухне? Это помещение для прислуги. Смущенный, Хосок по привычке кланяется зашедшему человеку — кастрированному — оторопело вспоминая, что он сам сейчас — господин в голубых одеждах, которым не может помыкать какая-то прислуга. Но поздно: он успел склониться, а зашедший уже успел это увидеть. — Ах. Все хуже, чем я думал… Впрочем, я когда-то и сам был таким. Господином я буду называть тебя только при омегосподине Юнги. Мы оба знаем, кто ты такой, так к чему притворство? Мы пришли из одного места и уйдем в одно место. Просто ты чуть-чуть более удачлив, чем я. Если будут какие-то вопросы, можешь обращаться ко мне, но я прежде подумаю, стоит ли мне отвечать на них. Для начала мне нужно понять, захочу ли я тебе помогать. Если ты покажешься мне жалким червем, я нарочно усложню тебе жизнь: только потому что я так хочу — это не что-то личное, просто мне скучно и хочется хоть какого-то разнообразия в жизни. Но если ты не так плох, как я думаю, то мы можем что-то придумать, чтобы облегчить участь друг друга, — прислужник, облаченный в темно-синий костюм дворецкого усмехается, деликатно — прямо как омеги-инспектора — прикрывает рот кулаком. — Мое имя — Намджун. — Меня… — Ты думаешь, я могу не знать, как тебя зовут, дурень?.. Омегосподин Юнги приказал тебя не беспокоить: подумал, что после вчерашнего тебе потребуется выспаться и как следует отдохнуть — очень предусмотрительно с его стороны. В следующий раз можешь нажать на кнопку вызова прислуги — она у кровати. Столовая для завтрака там. Пройдем. — Столовая… для завтрака?.. — Ну, конечно, — уступчиво открывает двери. — Завтрак проводится в столовой: тут прекрасное утреннее освещение — лучи заполняют собой всю комнату, но, благодаря проектировке, не слепят в глаза. Свет будто везде, но он не мешает и делает вид, что его вовсе нет. Понимаешь? Это мы, прислужники. Мы всегда рядом. Но ты и не заметишь… — Вас… вас тут много? — Больше пяти, — смеется. Намджун показывает просторную столовую, у которой тоже есть отдельные двери в сад, которые сейчас раскрыты — вкусный воздух, напитанный весенней свежестью, прогоняет застоявшиеся запахи еды: — Бывает летом завтрак проводится на открытом воздухе, но омегосподин все же предпочитает именно это место — так, как делали все в его семье. Обед проводится либо в оранжерее — если омегосподин желает полюбоваться цветами, — либо в жёлтой комнате в западном крыле, откуда ближе всего из покоев омегосподина. Рядом находится библиотека, где омегосподин Юнги проводит долгие часы за работой. Ужин мы подаем, естественно, в длинном зале, хотя когда в усадьбе проводятся званые вечера, то мы приводим в порядок голубую комнату: она более торжественна, но в то же время располагает к разговорам и развлечениям. Можешь это все не запоминать, вряд ли ты здесь надолго. Просто иди туда, куда тебя ведет прислуга. От тебя много не требуется: днем глотай, ночью кончай. Ведь так говорят, а? Чтобы увеличить твою фертильность, повара составляют меню с учетом рекомендаций от государства — я готовлю тебе точно по списку. — Плюнул туда? — недоверчиво щурится. — Наверняка, плюнул. — Пока что только один раз. Потом по три раза плевать буду, — смеется сухо. — Ты ещё не подозреваешь, как тебе повезло. — Повезло с тем, что ты мне аж три раза плевать будешь? — подшучивает. Намджун непроизвольно усмехается: — Я не о том. Просто этот дом и правда хороший. Не оплошай. И не опозорься. — Я постараюсь. Думаю, омегосподину Юнги понравился мой член. — Что ж. Славно, — кивает. — Ты — первый, кого он привел. — Правда? Польщенный, Хосок задумчиво садится за стол. Комната для завтрака выглядит почти кукольной, умышленно уменьшенной, ажурной, как вышивка на старых салфетках — Юнги здесь бы смотрелся замечательно. — В качестве осеменителя, — уточняет Намджун. — Не думаешь же ты, что он отказывался от доступных ему развлечений? В комнате для соитий до тебя было много альф. Хотя ни один из тех, кто там был, не повторялся. Одноразовые. В общем-то, не обольщайся. И попытайся не привыкать к этому. Ты и сам знаешь… чем все может закончиться, — кивает на самого себя и переходит на шепот, — или подумай о том, как ты можешь тут задержаться. Хотя бы в качестве прислуги. Будешь наблюдать за тем, как растет твой ребенок. Из кухни. Или из сада, если готовить не умеешь. Хосоку кажется это логичным, хотя он не представляет, как все это можно сделать — это из раздела «Потом», о котором лучше не думать. «Сейчас» его привлекает больше: густая каша на коровьем молоке, с добавлением отварного мяса, увенчанная поджаренным яйцом; рядом, сбоку, лежит сосиска. В дополнительных блюдцах лежат ломтики плотного, черствого хлеба грубого помола, к которому Хосок привык с детства — считается, что мягкий хлеб снижает качество спермы, так что багеты и булочки едят только омеги. Настойчивый взгляд Намджуна не дает ему приняться за еду: — Чего ты ждешь от меня? Что я тебе отвечу? Ты же знаешь, что я тебе не доверяю. Домашняя прислуга. Еще и кастрированный. Когда отрезают одно, вырастает другое — про языки ваши длинные не просто так говорят. Намджун с восторгом хлопает в ладони: — Отлично. Ты не такой тупица, каким кажешься. Я тоже не буду тебе доверять. — Будем друг другу не доверять взаимно. Но… может, расскажешь, что нравится омегосподину Юнги?.. — Что ему нравится? — Намджун пожимает плечами. — Омег не постичь — а омегосподина Мин Юнги тем более. Что творится у него в душе — то не могу сказать. Для всех он вполне нормальный, обычный. Но… не знаю. Как будто он только притворяется таким, как все. — А на самом деле?.. — На самом деле? Думаю, у него нет души. Омега же… — Он говорит мне приятные вещи. И обходится он со мной прекрасно. — Я об этом и говорю: он живет совершенно нормальную жизнь. И это естественно, что он будет обходиться с тобой прекрасно. Он же — омегосподин. Да еще и таких кровей… У него превосходное воспитание. — Так странно. Его доброта ко мне — только приличие? Намджун разводит руками: — Уж неужели ты видишь за его неплохим отношением к тебе что-то еще? — смеется. — Я же сказал тебе: не обольщайся. И не надейся. Ты здесь второй день — неужели ты ждешь, что он предложит тебе приватизацию? Хосок с обидой загребает клейкую кашу — после вчерашнего соития и всех прекрасных слов омегосподина он долго не мог уснуть: все думал, что Мин Юнги передумает и пригласит его в свои покои. — Ах. Я вспомнил. Снуз, — продолжает Намджун. — Он говорил, что псинка эта — дворняга, каких поискать. Если он захочет, то тут же вышвырнет ее на улицу и на следующий день забудет о нем. Да только вот собачонка эта жила в отдельных покоях, ела лучше, чем я, а еще за ней бегал отдельный кастрированный, чтобы ухаживать за шерстью и подбирать дерьмо, которое тот откладывал повсюду. А два года назад, помнишь?.. — Собачий грипп?.. Всех альф заставили проверяться. Хотя болели только собаки, животные. Все равно нас проверяли… — Приятного мало, да? Я тоже помню это. А Снуз-то здоровый был — еще б ему не быть здоровым с таким-то омегосподином, но указ есть указ. Профилактика. Этот район был в зоне риска, а какой-то внимательный сосед сообщил куда следует. Они приехали почти сразу после анонимного звонка доброжелателя. Омегосподин Мин Юнги ведь не хочет, чтобы вспышка собачьего гриппа превратилась в эпидемию? Не хочет. Тогда будьте добры вашу собачонку отдать… Снуза усыпили прямо здесь, в доме. Чего его возить куда-то, тратить ценные ресурсы? Да и пусть сам хозяин позаботится о захоронении: не дело это Империи собак закапывать. Хотя нас бы закопали. Омегосподин отказался спустить Снуза с рук: тот даже не понял ничего, хвостиком вилял, думал, пойдет в мячик играть. У него еще бантик на головке был — как сейчас помню. Не дворняга же, как омегосподин говорил, пудель. Подох у него на руках, вот так. Омегосподин Мин Юнги был неутешен. Я впервые увидел тогда, что омегосподин способен плакать: оказывается, он любил эту собачку больше всего на свете. Сам и закопал его… хотя рекомендовали сжечь. — Мог бы… мог бы спрятать Снуза, раз так его любил… — тихо предполагает Хосок, втягивая голову: слова эти не слишком хорошо говорить — есть в них что-то противоимперское. — А я же говорю: омегосподина не постичь. Он чтит законы Империи Аири. Если нужно — значит, нужно. Хосок задумчиво вытягивает губу, складывая эту историю воедино. Намджун, видя его долгие размышления, наклоняется к уху: — Это значит, нужно быть верным, как мелкая собачка. И тогда, быть может, господин построит для тебя конуру. Предварительно отрезав тебе член. Но не мечтай слишком. Я об этом. — Что толку, если в любой момент могут прийти и… — Да. В любой момент могут прийти и забрать нас. Поаккуратнее со словами, — прерывает его Намджун, медленно растягиваясь в улыбке. — Не болтай слишком много. Ты же мне не доверяешь? Так и не говори того, что я могу использовать против тебя. Вот твой первый совет. Хосок сжимает ложку, с подозрением глядя на прислужника: некоторые омегоспода подкупают кастратов и засылают осеменителям. После таких проверок те возвращаются уже не в распределительный центр — в места гораздо более далекие. Смотря тому в глаза, Хосок медленно разрезает сосиску, а потом отправляет кусочек в рот. Уверенные, звонкие шаги со стороны террасы отвлекают альф. Когда Мин Юнги появляется в дверях, Хосок подрывается со стула и тут же об этом жалеет: боль вновь сжимает нижнюю половину тела, но мгновенно отступает, стоит ему увидеть омегосподина, по которому он, кажется, уже успел соскучиться. Именно этим и опасно омежье внимание: оно слишком быстро становится жизненно необходимым. Юнги облачен в старомодный белый сюртук с двойным рядом блестящих пуговиц, белые брюки и высокие начищенные сапоги. Словно принц, сошедший со страниц сказки: черные, курчавые волосы обрамляют молочное лицо, сияющее от утренней свежести и от поцелуев ароматного воздуха на щеках. Хосок завороженно вздыхает, млея. Его омегосподин кажется ему самым прекрасным существом на свете. К счастью, Намджун, кланяясь, покидает столовую. Пусть Хосок уверен, что тот будет подслушивать, ему все же легче от отсутствия дворецкого в комнате. — Ах, ты уже проснулся? Я думал, ты проспишь дольше. Утром я отправляюсь на конные прогулки — это хорошо для здоровья, но после успешного зачатия я уже не смогу делать это так часто. Нужно и тебя посадить на коня, тебе должно понравиться. Я даже вижу, как ты отлично будешь смотреться в седле. Ты не боишься лошадей? Многие альфы, к сожалению, слегка пугливы: раньше они не видели живых коней, а животные все чувствуют и в ответ начинают беспокоиться. Так и бедро можно сломать. Но это все не сегодня, разумеется. Болит?.. — Все в порядке, омегосподин… — начинает он, но тут же прерывается — Юнги выставляет руку: — Формальности… — закатывает глаза. — Не нужно. Ты можешь свободно перемещаться по дому, желать все, чего тебе желается — в разумных пределах — и говорить, что вздумается. Я не хочу, чтобы ты назвал меня омегосподином. Пока ты не прислуга, разумеется, — уточняет. — Ах, нужно было обговорить это раньше, но скажу это сейчас: я не хочу, чтобы между нами была стена почтительности и вежливости. Пока ты мой альфа-осеменитель, я хочу быть свободным с тобой, а не думать о том, как ты ко мне обратился. Называй меня Юнги. Просто Юнги. И да: я не выдерживаю лжи. Я знаю, что большинство людей говорит подтекстами, потому что большинство просто недостаточно мужественно, чтобы говорить правду. Я сказал, что не выдерживаю лжи, но будет точнее сказать, что я стремлюсь к искренности во всем и потому прошу ее у других. Так как ты в моем распоряжении, я прошу искренности и от тебя. Когда я задаю вопрос, я надеюсь услышать правду — потому что я достаточно храбр, чтобы услышать любую вариацию истины. Если я захочу быть обманутым, я пойду в Пантеон, но от своего альфы я ожидаю того же, что буду давать ему я. Не такая большая просьба, верно? — Все так… Хосок робеет от присутствия такого облаченного в человеческую обертку изящества. Юнги опирается о стол, рукой поддевая его подбородок: — Я знаю, что иногда просто трудно говорить какие-то вещи прямо. Этому нужно учиться, поэтому я дам тебе время. Ты удивишься тому, как сильно может измениться твой мир. Больно?.. — Да. — Странно. Мой омежий член не мог ничего повредить. Если бы там было что-то ужасное, наблюдатели бы сказали и дали бы рекомендации… Крови же не было? Я не видел. Не заметил? — Нет. Ничего не было. Остатки спермы успешно вышли, и крови не было. Все было прекрасно. Очень. Юнги усмехается, не убирая пальцы с подбородка: — Хочешь, я отправлю к тебе доктора? У меня не эти костоломы и людоеды — у меня частный, семейный врач. Он будет относиться к тебе так же, как отнесся бы ко мне. Он, кстати, будет курировать беременность. Ну? Хочешь? Пусть осмотрит. — Не думаю, что это повреждение. Это… анатомия альфы… наш проход ведь не предназначен для проникновения. И, наверное, семя выжигает альфийский звериный ген. Вот и… Юнги умиляется, гладя его по голове: — Анатомия. Какие ещё умные слова ты знаешь?.. Я шучу. Я вижу твой взгляд. Я знаю, что ты умный. Ты умеешь читать и писать, верно? Хосок поджимает губы, возвращаясь к еде: — Немного. Не так прекрасно, как омегоспода, но кое-что читать я могу. Писать тоже… Юнги убирает от него руки, вдруг скрещивая пальцы и устраивая их перед собой на столе. Хосок затаивает дыхание, незаметно округляя глаза — кажется, он сказал что-то лишнее. — Но… — как будто нервно усмехается. — Для чего тебя… учили читать и писать? Разве альфам… это нужно? А если нужно, то для чего? «Чтобы передавать секретную информацию врагам и шпионам?! Чтобы попытаться устроить революцию?! Чтобы что?!» — такие вопросы Хосок слышал только в детстве и те были адресованы его отцу. Он не должен был это услышать, но стены в общежитии были тонкими. Уже давно позабыв об этом, Хосок всего лишь хотел покрасоваться перед своим омегосподином, но, кажется увлекся. Верно сказал Аири: альфы — глупейшие существа на свете. — Я… — Хосок… я шучу!.. — Юнги легко посмеивается, тормоша его по ладони. — Мне кажется, это наоборот прогрессивно. Почему бы и нет? Я слышал, что на Юге снова начали открываться школы для альф — то, что их все позакрывали несколько лет назад, думаю, было ошибкой. Новые школы, конечно, не на весь учебный день — так, на несколько часов. И изучают там основам тяжелых физических профессий. Ну, как раз для вас, для альф. Есть те, кому повезло еще меньше: не пригодные ни для зачатия, ни для удовольствия, они, тем не менее, помогают нашей Империи процветать. Кто-то ведь должен делать и такую работу? Если вы массово будете уметь читать хотя бы инструкции для работы, то процесс пойдет куда быстрее. Передавать информацию друг другу исключительно в устной форме проблематично и долго. Пока вы все запомните… У тебя есть любимые книги? Резкая смена темы почти заставляет Хосока поперхнуться: — Книги?.. Ах… омегос… Юнги… У альф нет книг. Только буквари. С картинками. «А» — Аири. «В» — Велосипед. «Б» — Букварь. «Г» — Государство. Я нашел такой в распределительном центре. И еще у меня был в детстве один. Я случайно выучил его наизусть. И потом мне стало… скучно его читать. Даже с закрытыми глазами я пересказывал его слово в слово, ничего не упускал. «Д» — Достоинство. «Е» — Единство. «К» — Кит. Другие альфы смеялись. Ну… по-доброму — им нравилось. Их забавляло это. Они просили сделать это еще и еще… Еще я читал брошюры о том, как правильно сношаться. Там, конечно, больше картинок, но я весь текст тоже прочитал. «Лежи, сохраняй спокойствие. Не трогай. Не толкай. Кончай внутрь». — Удивительно, — тихо восхищается, поражая Хосока мелодичным голосом, полным одобрения. — Мы обязательно сходим в библиотеку. Ну, в мою, в домашнюю. Я покажу тебе свои любимые книги. О, ты обязательно должен прочесть «Эхо зова». И еще «Уютную надежду» — там про гнездование омег, но написано очень деликатно и даже романтично, хотя я не особо люблю такое. И еще… ах… я увлекся, — прижимает губы. — У нас будет немного времени, так что я покажу тебе свои любимые истории. Ах, чего же ты так смотришь на меня? Многие омеги замечательно относятся к альфам. Не только я такой. Мне просто… не в тягость быть приличным человеком. Хосок скромно усмехается, опуская свои глаза — хотя это и было трудно. Даже если этот омегосподин просто притворяется порядочным человеком, пусть: это не помешает Хосоку пропитаться теплом к нему. — Почему же ты не завтракал, Юнги?.. Будущий родитель должен быть полон сил. — Ах. Ну какой же заботливый. Решил поберечь фигуру. А сейчас смотрю на твою аппетитную миску и думаю, что пошло все к черту. Что это такое он тебе наложил? Выглядит так дико… и одновременно любопытно. Я слышал, что для осеменителей есть специальное меню, но все это выглядит так, будто мой холодильник взорвался, а на твою тарелку приземлились ошметки. — Это вкусно. — Отлично. Позавтракаю с тобой. Все равно присутствие ребенка в моем теле внесет определенные коррективы в фигуру. — Я уверен, что твое беременное тело будет прекрасным. Только позволь поскорее сделать его таким. Мне этого очень хочется. Очень хочется дать тебе дитя. — Не хочу торопиться и приступать к этому, пока тебе все ещё больно. Прошу заметить, что раньше альфы плевали на самочувствие омеги и делали это когда вздумается. — И я благодарен за твою чуткость… — Да. Я же не зверь, — Юнги кивает, снова проводя рукой по лицу альфы. — Юнги. В твоем саду очень красивые кусты. Они как… фигуры. Как животные разные. Никогда такого не видел. Такое… такое выставляют в музеях? Наверняка. Тут все как в музее. Только, наверное, в музее кусты как-то сажают? Им же нужна земля? Юнги заливается громким смехом, хотя Хосок не видит для этого причин. Но когда он замечает его взгляд, то понимает, что все же делает все правильно — пока что его омеге все нравится. Взгляд Намджуна он тоже замечает. Занося уже свежую овсянку для господина, дворецкий быстро прикусывает Хосока своими хитрыми глазами.