Так сказал Аири

Неуловимое предчувствие заставляет Хосока остановиться и прислушаться к странным звукам, доносящимся из гостиной. Он почему-то знает: если шагнет в темную комнату, освещенную только пламенем камина, то нарушит какой-то особенный момент. Омеги чувствительны к магическим мгновениям в жизни. Способные улавливать едва незаметные изменения в самом мироздании, они обычно затаиваются, подглядывая за чудом — и, должно быть, одного их присутствия, одной лишь мысли достаточно, чтобы рождались даже вселенные. Омеги — часть великого замысла. Это альфы с их квадратным мышлением и стенами в головах не знают ничего о красоте мига и умеют лишь уничтожать. Так сказал Аири. Потому Хосок прислоняется к двери, надеясь не спугнуть нечто значимое — то, что способен уловить лишь Юнги. Через щель он видит пока что необъяснимое — такие слова в него никогда не вкладывали. Омегосподин упирается головой в каменный выступ камина и склоняется над проигрывателем пластинок. Словно держащий на своих плечах груду камней, он перекатывает почти растаявшие льдинки в еще непочатом стакане с виски. Весь в белом, он почти как призрак, горюющий о своей былой жизни — или, может, о той, что никогда не наступит. В детстве Хосока часто пугали призраками омег, которых альфы при жизни истязали настолько, что те поклялись мстить даже после смерти — потому он слегка боялся шастать по коридорам общежития. Это привидение совсем не пугает Хосока: скорее вызывает беспокойство и желание окружить его заботой. Губы Юнги слегка шевелятся, но с них не соскальзывают звуки. Хосок прежде не слышал такой музыки — будто присыпанная пылью прошедших лет, она словно плачет…

《あの人の好きな歌

波がつぶやく淋しさよ》

Аирский язык — официальный язык их великой империи Аири он не знает: альф воспитывают так, чтобы в их головах не болтались ненужные им вещи. Головы у них и так маленькие — если появятся лишние знания, они рано или поздно забудут как поднимать руку или ногу. Для того, чтобы оплодотворить омегу, не обязательно знать аирский — это язык законов, газет, официальных бумаг, высоких речей и важных решений, до которых ему нет дела. На полуострове в бытовой жизни все общаются на хангуни: и альфы, и омеги. В последнее время газеты тоже переходят на аирский, но все еще можно увидеть и привычные квадратные символы с острыми углами — значит, газета на хангуни. Многие альфы не умеют читать, поэтому, как рассудил Хосок, всем омегам удобнее перейти на аирский — там, где больше завитушек и изгибов: прямо как омежьи тела. Хосок не понимает ни слова в этой красивой песне на аирском, но ему все равно кажется, что эта песня о чем-то бесконечно печальном — голос не просто поет, но плачет. А еще Хосоку кажется, что там есть белоснежная Луна на синем (не черном) небе и одинокое лысое дерево, подпирающее собой ночь и держащее на ветках серебристый свет. Наверняка, что-то о разлуке или о морской пене, которая бесследно исчезает, когда ее запирают в бутылку. Он не видел моря — только слышал о нем. В букваре на «М» было слово «Мысль». Он заслушивается чарующим голосом. Весь этот огромный мир с его распростертыми объятиями вдруг обволакивает с головы до пят, а потом выбрасывает куда-то в бесконечную вязкую пелену на синем (не черном) небе. Раньше Хосок не задумывался о «Потом» или «Иначе» так сильно — и уж тем более не воображал о «А Если». Его глупый ум приспособлен для «Было» и «Сейчас», которые одеты в имперскую форму и связаны ленточками гимна. Оказывается, внутри него есть что-то, что тоже может грустить и болеть. — Это и есть сила искусства, альфа. Помнишь, ты говорил про музей? Но искусство не может быть заперто там — более того, искусство и не должно быть там. Стены — темница. Мир вне этих стен — вот, где зарождается искусство и где оно должно жить. Несмотря ни на что, искусство вокруг нас. И его не удержать в клетке. Побочный продукт жизнедеятельности человечества… или панацея для того, чтобы не думать о конечности этой жизнедеятельности? Никто и никогда не ответит тебе на этот вопрос, милый альфа. Ну? Чего же ты стоишь там? Я тебя жду. Нам пора отправляться на прием. Хосок нерешительно открывает двери, массируя странно пульсирующую грудь. — Ну?.. — Юнги… а что такое… панацея? Омегосподин смеется, пока альфа продолжает нащупывать на груди пробравшуюся внутрь него музыку: — И о чем… о чем эта песня? — Панацея. Волшебное лекарство от всего на свете. Ты ведь и без слов понял, о чем она. Зачем тебе объяснять то, что ты уже чувствуешь? Если искусство нужно объяснять словами, то это не искусство вовсе. Сначала появляется чувство, и оно направляет мысли — слова-объяснения, как посредники, здесь не требуются. Слова ведь это только условности, которые кое-как обозначают происходящий хаос внутри. Футляры. Но можно ли надеть слово на чувство? А если чувства у всех разные, то можно ли придумать стандартное слово для обозначения творящегося внутри? Если, когда ты смотришь на картину или слушаешь песню, без посредников чувства не возникают, то это полная ерунда или, если хочешь, подделка. Ах. Сейчас бесконечно много подделок. Даже подлинники оказываются подделками. Напомни мне позаниматься с тобой аирским. Я думаю, ты сделаешь большие успехи. Слова нужны для книг. В книгах много всего. Хосок не понимает всей этой ерунды, что ему наговорил омегосподин. Ему просто хочется заняться с ним сексом — и для этого ему не нужно это все понимать. — Мы же не… — Пока ты под моей ответственностью, я могу делать с тобой все, что пожелаю. Они говорят, вы — глупые. Но почему? Потому что вас такими сотворили или потому что вас такими... творят? Ты понимаешь разницу? — Ну… — Наверное… наверное, я заговорил об этом рано, — Юнги выпивает стакан с виски полностью и звонко ставит его на каменный выступ. — Можешь забыть, если хочешь. Но если эти слова хоть чуточку тебя побеспокоили, то рекомендую их сохранить в себе. Но не болтать их повсюду. Только со мной. Помнишь, я говорил про искренность и правду? С ними нужно быть осторожными. Они могут погубить. Так что пока что давай использовать это правило только дома. — Зачем мне… зачем мне знать аирский? — Пока мы имеем возможность разговаривать на одном языке, но, очевидно, Империя хочет это вскоре исправить. Хангуни все чаще называют языком полуостровных деревенщин, тогда как аирский продвигают как единственный и совершенный язык Блага. Если альфы и омеги начнут говорить на разных языках, то… ах… Никто никогда больше не посмотрит на альф с уважением. — Но разве… мы… достойны уважения?.. Мы, из-за которых было столько кровопролитий… Наша кровь… кровь зверей. Монстров. — Конечно, конечно. Я не отрицаю. Но что будет с омегами, которые будут продолжать говорить на хангуни? — странная улыбка растягивает лицо омегосподина, и Хосок никак не может взять в толк, что она значит. — Я ведь думаю об омегах. О себе. Я, например, люблю изучать языки. И люблю говорить на хангуни. Меня ведь начнут клеймить, нет? Могут подумать не то, что я люблю свой родной язык, а то, что я слишком добр к вам, к альфам. Подстилаюсь под вас. А хангуни, язык моих предков и моей родины, прочно закрепится в истории, как язык агрессии и насилия. Но ведь это не так. И потом... шаг за шагом... мы станем абсолютно разными видами. Будем жить в двух разных реальностях. Я немного выпил. Прости, если мои мысли тебя смущают. От алкоголя язык всегда становится более гладким. Хосок безвольно опускает голову, когда Юнги к нему приближается. Омегосподин сказал столько умных и странных слов, которые разбегаются по его памяти, не желая соскользнуть хоть в какую-нибудь извилину — а извилин у альф и так немного: так сказал Аири. Желая схватить хотя бы одно словечко за хвост, а потом растерзать его, как тушку курицы, чтобы добраться до смыслов-внутренностей, он не замечает взгляд остановившегося омеги. У того на губах все еще жужжат непонятные слова, рожденные из странных мыслей — к тому же, Хосок не особо знает, разрешено ли говорить все эти вещи. Как будто бы нет. Юнги прикусывает губу, проводя пальцем по его подбородку, а потом проговаривает совсем-совсем тихо, будто только для себя: — И что это все такое? Процент насилия действительно снизился. В Империи прекратились войны… последние годы мы живем в процветании. Экономика в расцвете. Люди богатеют. Здания строятся. Но в это же время из альф вымывают всю человечность... вы правда люди или... кто вы? Я все никак не могу понять, кто же тут прав… Будто я где-то на середине пути к истине. Понимаешь? Хосок безнадежно выдыхает и кивает, хотя он ничего не понимает. Он совершенно запутался. И Юнги это тоже видит — потому мягко улыбается: — Не забивай голову. У меня бывают такие периоды. Я поддаюсь паранойе… и ты видишь, что происходит. — Что такое паранойя?.. — Подозрительные мысли. Мрачное, упадническое настроение. — Я могу что-то сделать, чтобы поднять его?.. — О, да. Конечно! Как только поднимешь свой член! — шутит, похлопывая его по паху. — Не сейчас. Прошу, не налегай сегодня на еду. Теперь перед сексом ты можешь кушать, просто… вдруг тебе станет плохо? Все же это твой первый раз… в таком плане. Я бы хотел после приема предпринять первую попытку зачатия. — Это же… хорошо, но и… и тебе пить не нужно. Алкоголь плохо действует на альф. Может, твоя паранойя тоже из-за него. Особенно плохо пить на голодный желудок, Юнги. — Откуда знаешь? — Я спрашивал. Намджун сказал мне, что ты снова пропустил прием пищи. Я подумал, что, может, тебе просто не нравится такая еда, какую он готовит? Я предложил ему пожарить большой кусок мяса — такой, какой мне на ужин дают. Этот служака чуть было не запустил в меня кастрюлю. Обиделся. — О, да. Намджун такой. Я его держу, потому что он меня забавляет. Особенно его убежденность в том, что я не знаю о том, что происходит в моем же доме. Пускай себе развлекается — он безобидный. — Ну… он пригрозил отрезать мне пальцы. Сказал, что осеменителю они все равно не нужны, — слабо усмехается. — Но я настоял на чем-то мясном. Это странно, что считается, что вам нужно есть меньше мяса. Разве этими цветами можно наесться? — Аири говорил, что альфы эволюционировали от плотоядных приматов. Омеги — от травоядных. Ученые составляют меню согласно нашим биологическим видам. Природа! — А я думал, и я, и ты — человеки. Люди, то есть. Ну… у омег же тоже есть клыки? — И что?.. Хосок с энтузиазмом загибает свою губу, демонстрируя белые, ровные жемчужинки: — Альфы ведь очень ценные, когда зубы вот такие же ровные, как у меня. У меня и у папы такие были. И у дедушки. У дедушки вообще — его и на выставки возили. Ни разу в жизни у него зубы не болели. И у папы, и у меня тоже. Значит, и дитя, скорее всего, возьмет такие же хорошие зубы. А то их дорого лечить. Ребенок мучаться будет, если у альфы гнилье во рту. Мы поэтому очень часто ходим к зубным врачам — проверяют, оценивают. Если зубы хорошие, то это сразу другой сорт альф. Я, наверное, потому такой… ценный. Был. Попал в хороший распределительный центр. А потом к тебе. Шум этой бормашины, конечно… страшный. Да ведь и больно так. Аири сказал, что мы мало чувствуем боль, но в этом кресле всегда больно. Так много альф там кричит. Мне не сверлили, хотя что-то там делали. Другим прибором — такой длинной, стальной штукой. Очень неприятно. И зубные техники злые какие-то, но мне сказали однажды, что клыки у нас есть, потому что мы раньше без вилок и ножей ели пищу. Ну. Когда охотились. И когда убивали добычу. Наверное, прямо клыками и могли убивать. Раньше они длиннее были. Теперь вот такими остались. Ну и я подумал: если у омег есть клыки, значит, вы тоже… тоже ели зубами. И… и охотились. И… убив… Омегосподин сжимает его запястье, только взглядом вынуждая замолчать. Хосок стыдливо кусает губу, осознавая, как долго времени он занял, чтобы сказать, наверное, очередную глупость. Может, зубной техник его вовсе обманул, чтобы выставить вот в таком глупом свете… но Мин Юнги продолжает задумчиво смотреть на него, а колкое прикосновение к запястью вскоре сменяется на легкое поглаживание, которое затем растворяется: — Если бы это было так, то это значило бы, что омеги тоже когда-то несли насилие. Но ведь это только в альфах. Альфы — носители зверского гена. Омеги не такие. Мы дарим жизнь. Воспроизводим ее. Просто некоторые стебли тоже нужно откусывать. Овощи. Фрукты. Яблоки, например. Они же жесткие. Или морковь. — Да. Наверное, зубной врач меня обманул. Как обычно. Одному альфе из моего блока однажды сказали, что у него в желудке завелись грызуны — потому так живот болел. Я тогда ребенком был, лет десять. Он уже постарше. Но грызунов не любил. Боялся их — потому что те как-то укусили его отца на поле, он долго мучился и умер от какой-то странной болезни. Пить не мог, от солнца кричал. Саяма решил вырезать этих мышей ножом, чтоб не ждать операции — ему бы и так ее не сделали, очередь же большая, ждать уж точно несколько месяцев. А живот так болел, что он спать не мог. Все думал, что мыши его изнутри выгрызают. Так и разрезал себя, пытался найти их там. И помер. Нам сказали позже, что никаких грызунов в наших телах попросту не может быть. Сказали, что Саяма ослышался — что, мол, не грызуны это были, а паразиты. Паразитов-то можно лекарствами вывести, а этот альфа-дурачок снова все понял не так. Да только я сам несколько раз слышал, как тот врач про грызунов говорил, смеялся над ним, потому что те скоро съедят его глазные яблоки изнутри — это я точно помню. Мне и самому страшно было. Прости. Я не хотел сказать, что вы тоже хищники… Все становится хуже. Теперь, как кажется Хосоку, его омегосподин смотрит на него с неприязнью, потому он спешит исправиться: — Я как всегда все перепутал! Ваши клыки для фруктов — это точно. Наши для мяса, для убийств… Юнги! Прости меня! Сегодня ночью я сделаю все возможное, чтобы зачать с тобой ребенка! Очень-очень постараюсь. Тебе будет хорошо. Мышей внутри меня точно нет, — виновато добавляет Хосок, округляя глаза. Юнги смягчается, снова проводя ладонью по лицу. Он слегка задерживает палец на верхней губе — на соблазнительной родинке, которую ему почему-то захотелось смахнуть губами.

***

Омега в идеально сшитом военном мундире крутит лицо Хосока из стороны в сторону, уже по обыкновению поднимая губы и разглядывая зубы: — Какие ровные! И крепкие! Никакого кариеса! Удивительно. Кариес передается по наследству. Никогда не видел таких идеальных зубов!.. Юнги пытается приостановить подвыпившего брата за локоть, но тот вырывается и, громко хохоча, взъерошивает темные волосы альфы: — Ну, какой сладкий кекс! Я бы и сам его откусил!.. — Хёнри. — Ай, да брось. Впервые вижу твоего официального альфу-осеменителя. Я должен устроить ему проверку, — хлопает его по груди, снова сжимая губы Хосока. — Слушай, как закончишь с ним, дай его мне. Уж очень он мне приглянулся. Вот прямо сейчас бы его объездил — знаю я тут одну симпатичную подсобку. В прошлый раз попробовал альфу омегосподина Чхве. Вот уж самец, — звонко шлепает Хосока по ягодицам, отчего Юнги пристыжено осматривается, а потом все же хватает брата за плечо, но сдерживает слова: — И кем тогда наши дети будут приходиться друг другу? Лучше не допускать такого родства. Хёнри смеется на весь зал: — Что за глупости ты говоришь? Я не собираюсь заводить от него ребенка — я хочу его трахнуть!.. У меня ж нет никаких документов на него: кто признает отпрыска, если он появится? Свой долг я ещё успею исполнить. Ах, где ты его откопал? — Хёнри. Он — мой альфа-осеменитель. Он не для твоего удовольствия. — Да? Правда что ли? И что будет, если я все-таки его объезжу? Что мне будет-то? Что ты сделаешь, а? Он ведь не приватизирован — значит, его тело будет и должно использоваться в целях размножения. Правда, никто не узнает, что я надену на него презерватив, ха-ха! — Хёнри обхватывает Юнги за плечо. — Не будь таким строгим. Вечно ты за эти правила держишься, будто они кровью у тебя на спине высечены. Никто давно не следит за такими вещами — я тебе больше скажу, совсем скоро исчезнет та грань между осеменителями и шлюхами. Государственная собственность для общего пользования!.. Никаких рамок, условий. Бери и трахай!.. — Хёнри!... — Юнги отстраняет брата, перехватывая Хосока за локоть. — Ты пьян. Ты говоришь глупости. Откуда в тебе такие мысли?.. Посмотри на себя: ты носишь офицерскую форму — ты должен нести доблесть и честь омеги, а не поддаваться таким странным идеям и мыслям. Откуда ты это все только взял? — Ах, а ты не слышал, братик? — О чем ты говоришь? — Партия «Общество Новых Омег». ОНО. Они хотят восстановить историческую справедливость и воздать альфам по заслугам… Альфы и правда скоро станут просто псинами без прав и голоса. Общественные туалеты, ха!.. Никакой приватизации, распределения, выбора, содержания — общее для общего. ОНО создадут лучшее общество — так они говорят!.. Они обещают искоренить эти выкидыши прошлого. — Но они — радикалы!.. Ни один здравомыслящий омега не подпустит их к Пантеону… — Да ну? Про Аири когда-то говорили так же. — В прошлом году их освистали. — В этом дали высказаться. А еще послушали. И я уверен, что в этот раз многие услышали. В прошлом году они были не вовремя — Империя все еще не отошла от последствий наводнений на Юге. В этом году явились в назначенный час. Брось, Юнги. Он — всего лишь альфа. Таких еще миллионы. — Пока мы живем при текущих законах, я буду придерживаться их. Он закреплен за мной, и я несу за него ответственность. Если тебе так хочется с ним соития, то дождись, пока я перестану им пользоваться. Сейчас я настаиваю на том, чтобы ты не трогал его. — Ты? настаиваешь? Но… что-то я запамятовал… Но если я попрошу его, а он мне не откажет… ты не можешь не дать мне его. Верно? — Хёнри… — Верно или нет, братик? — Верно, — признает, опуская плечи. Хосок, как пугало, набитое страхом, смущением и волнением, стыдливо прячет голову в плечи и старается не слышать этих кусающихся слов. О «Потом» лучше не думать, но «Потом» все равно пугает всех альф, которые шепчутся о нем на кромке ночи куда-нибудь в уголок подушки. «Потом» придет кто-то похуже и все изменит. «Потом» совсем не станет света. «Потом» их звериный ген испепелят настолько, что не оставят их самих. Юнги незаметно поглаживает его локоть, внешне не выдавая ни беспокойства, ни нервозности — пусть слова его вступили в конфронтацию со словами его брата, голос у него ни разу не дрогнул. Это восхищает Хосока. Если бы он сейчас заговорил, у него получилось бы только пискнуть. Зал приемов, торжественная обстановка, высокие речи преимущественно на аирском языке не нравятся ему — он хочет поскорее вернуться в усадьбу, чтобы поднять свой член и ввести его в омегу. Это то «Потом», которое не пугает его, а успокаивает. Но Хёнри, этот высокий, статный омега с правильными чертами лица, слегка более квадратный и крупный, не останавливается, размахивая руками: — Ты всегда был ревнивцем и собственником! — глотает шампанское. — Ты в курсе, что наша империя Аири учит делиться? И я уверен, что ты не хочешь давать мне его только потому что это я. Тэхёну бы ты дал — ты к этому дармоеду относишься лучше, чем к родному брату. Ладно, пока я не буду трогать его. Но потом не выбрасывай. Я найду ему применение. Мы ведь за переработку отходов! Я займусь общественно-важным делом! Мин Хёнри еще долго бубнит, пока не захлебывается в выпивке и не растворяется в толпе людей в поисках нового бокала. Юнги провожает его взглядом, и только когда тот совсем исчезает, охватывает вторую ладонь Хосока. Он знает определенно точно, что тот слышал каждое слово Хёнри — и ни одно слово не обидело его, потому что он уже привык. — Я забыл сказать. Ты выглядишь превосходно, Хосок. …вот тогда альфа и меняется в лице, покрываясь румянцем. Сутулясь, он все же осматривается вокруг, мельком глядя на дипломатов, министров, представителей средств массовой информации и особо важных бизнесменов. Многие гости в сопровождении альф: Хосок видит только пару небесно-голубых костюмов осеменителей, как у него. В основном здесь альфы в розовом — для пустого соития, секса на несколько вечеров, для удовольствия. Все, как и Хосок, немногословны — примитивные куколки, пришитые к локтям омег, они бездумно двигаются по залу, красуясь и получая комплименты. И, как и Хосок, они получают голодные взгляды собравшихся. Он в таком месте впервые и только смутно догадывается, что происходит после официальной части. Юнги знает, что многие обмениваются своими спутниками в розовом: альфы — не общественное достояние; иногда они… общественное место. Как и сказал Хёнри. Хотя пока что у них все же спрашивают разрешение… Юнги задумчиво выдыхает, массируя большую, теплую ладонь альфы: — К моему сожалению, мое происхождение обвязывает бывать на таких мероприятиях. Скоро мы отправимся обратно. Не нужно слушать то, что говорят тут люди. Собирают все на свете. Хёнри, он… когда был подростком, попал в аварию. Травма головы. С тех пор он немного… экспрессивный. Хосок кивает. Он не знает, что значит слово «экспрессивный». — ОНО едва ли завоюют сердца граждан. Их речи опасны и попросту лишены здравого смысла… Они — дикари, хотя мне больно и обидно говорить так об омегах. Они трактуют текст Завета с какой-то извращенной точки зрения. В Империи много интеллигентных омег, которые понимают что к чему. Например, тихие. Партия «Тихая реформа», ты о них слышал? Они не говорят о революции и свержении, но настаивают, что в Империи должны произойти изменения и послабления в вопросах альф. Они говорят… — он переходит на шепот, — вы… вы не животные. Многие слушают тихих. Их разумные слова громче радикальных лозунгов этих дикарей. Обилие сложных слов утомляет Хосока. ОНО и Тихие относятся к «Потом», а об этом ему думать уже наскучило — пусть омеги решают все эти дела. Однако он все же услужливо и вполне осознанно кивает, желая угодить своему омегосподину: — Вернемся. И сразу займемся сексом. — Для начала хорошенько помоемся… — Юнги смеется от неожиданности. — Люблю запах чистой кожи. И еще роз. И цитрус. Цитрус все еще так дико популярен, что я уже должен был устать от него, но нет… Министр в темно-зеленой униформе, держа в руках шампанское, поднимается на подсвеченную сцену, над которой висит большой флаг Империи. Хосок перестает слушать милое щебетание омеги и моментально вспоминает текст гимна, а еще сказанные Аири слова. «Аири сказал: все войны в мире — от альф. Все беды, страдания, лишения — от альф. Альфы — носители гена насилия. Отныне власть в мире принадлежит омегам, ибо создающие жизнь наследуют и землю — возмездие теперь принадлежит омегосподам. Альфы же — плевок эволюции, обязанный смириться со своим низшим положением и подчиниться во имя общего Блага» Юнги разочарованно смотрит на министра и давит зевок, расслабляя руку на локте своего спутника. — Близится годовщина объединения народов!.. — начинает министр. — Империя Аири — Великая Империя спокойствия и естественного порядка — пришла на полуостров в начале этого века для того, чтобы вернуть величие этих земель, утерянное во эру альфийского гнета и непрекращающегося террора, который мы никогда не забудем! Теперь, когда омеги вернули мир в эти плодородные места, нас ждет только Благо!.. Мы собрались здесь сегодня, чтобы начать подготовку к торжествам… …Юнги, забываясь, перестает слушать речь. Он гадает, возможно ли наступление Блага там, где что-то определенно сломано. И ему кажется, что этот надломленный механизм рано или поздно даст о себе знать.

***

Хосок суетливо прячет помятую брошюру под футон, но Юнги все равно замечает торчащий из-под настила край бумаги и сухо посмеивается. Рекомендованные позы для зачатия ребенка. Юнги не слишком собирается придерживаться именно их — все равно вся инициатива исходит от омеги: альфам не рекомендуется занимать доминирующую позицию из-за возможности пробуждения их злобного монстра, только и всего. Облаченный в голубой легкий халат — красное кимоно надевается только для первого акта, — под которым просвечивает манящее, вкусное тело, Хосок кажется напряженным. Пока Юнги подготавливался и облачался в церемониальные одежды, тот не мешкался и поднял свой член, хотя его скованная поза едва ли возбуждает, скорее вызывает смешок жалости. Впрочем, говорят, возбуждение — вещь ненужная для зачатия; главное — механика. Юнги свободно проходится по небольшой комнате-татами, выключая основной свет и оставляя лишь пару ламп за бумажными ширмами. Во время первого соития все должно было быть максимально четко и прозрачно — в первую очередь для наблюдателей, — но сейчас никто не проникнет внутрь, а, значит, можно заняться этим в более интимной обстановке, к которой он уже привык. Когда начинает звучать музыка, Хосок недоуменно поднимает голову, но не замечает проигрыватель — он тоже стоит за ширмой. Песня на аирском не плачет, а скорее ласкает, танцует и даже соблазняет — это его радует. — Расслабься. Я не откушу твой член… постараюсь, по крайней мере. Я голодный, но все же воздержусь от плоти. Расслабиться не удается, потому что Хосок с сожалением вспоминает о «Было». В темные годы альфы насильно вынуждали омег брать их грязные члены в рот, чтобы унизить — теперь даже помыслить о таком ощущается низким преступлением, за которое он хочет попросить прощения. Он сжимается, когда Юнги присаживается на колени у его ног, а потом кладет руку на бедро. — Ах. Я вижу, что ты уже готов. Я уже говорил тебе, что у тебя просто потрясающий член? Такой красивый. Хосок смотрит в потолок, пока чужая рука проходится по легкой ткани халата и сдвигает ее. Подол щекочет конец, падает на живот — его напряженный, жаждущий член теперь раскрыт. Юнги одет — и будет одет в течение всего процесса: совокупляться для зачатия голыми — отвратительно. Омеги вообще не раздеваются догола во время секса: это не просто дурной тон — это оскорбление для господ. Так сказал Аири. — Это ведь твой первый раз. Ну. Настоящий. Если хочешь знать, вам в этом плане даже проще. Когда первый раз через отверстие происходит у нас, у омег, это достаточно часто больно — даже если нас перед этим подготавливают. Альфам желательно хорошенько расслабить нас для проникновения, но сейчас столько дурех, что о таком можно забыть — вы же боитесь нас касаться. Тычете своим отростком куда ни попадя… А вот когда у вас происходит первый раз через член, то вам совсем не больно. Вам сразу приятно. И почему так, а?.. Очередная несправедливость. — Прости… прости, Юнги… — Ну, что ты? В этом ведь нет твоей вины. Тебя так соорудили. Мне правда хочется, чтобы твой первый раз был приятным. Мне это совсем не сложно. Напротив. Мне… интересно, как ты будешь себя вести и что будешь чувствовать. Хочу увидеть это… предвкушаю. Последние слова укладываются на его ухо вожделенным шепотом. Хосок сжимается и раскрывает рот, когда рука Юнги ложится на его пах и сжимается. Из скрутившегося от ощущений альфы вырывается удивленное «О», сменяющееся омежьим смешком. Продолжая игриво водить ладонью по промежности, другой рукой Юнги тянется к памяткам под футоном. — «Спокойно!», — читает на хангуни,— «Нет зверю! Нельзя много трогать! Не будьте впереди! Нельзя целовать! Иначе проснется зверь!.. Толкать ровно, глубоко». А красивые картинки, а? Красочные. Я почти что возбуждаюсь, глядя на них, — улыбается, переворачивая брошюру. — «Альфа! Трогай себя сам! Спускай семя в омегу! Зверь не проснется». Они просят вас мастурбировать, а заканчивать в нас, чтобы избежать всех этих неловкостей и неудобностей? Мило. Но ведь… — Если ты желаешь, я и сам могу… — Хосок обхватывает свой член, задевая горячие пальцы Юнги. — Тебе, наверное, гадко его трогать. Этот грубый, уродливый отросток. Я могу сам. Точно! Я доведу себя. А закончу в тебя. Тогда нам не придется… — Ну, ну. Я сам решу, чего я желаю. У меня ведь точно такой же отросток. Ничего уродливого я в нем не вижу. Наоборот… Скажи. Тебе ведь приятно? Когда Хосок быстро кивает, Юнги облизывается, растирая пальцем выступившую смазку. Альфа хватается за свой халат и сжимает пальцы ног от этих удивительно приятных, горячих ощущений: ему говорили, что порой семяизвержение может происходить раньше положенного — не в омегу, — потому немного опасается, что это может случиться. Тратить семя вот так впустую попросту глупо, хотя Юнги будто намеренно выводит его на этот поступок, уплотняя и ускоряя свои движения. Нехотя Хосок закатывает глаза, лишь слегка подаваясь навстречу руке, а потом широко разводя ноги. — Какой же ты хороший… — звучит где-то совсем рядом, а потом шуршит в складках тканей: Юнги приподнимает свою одежду и устраивается на его бедрах. Хосок смотрит на него, совсем изменившегося, завороженно и желанно. Воспаленный член горит от необузданного желания, которого не было раньше в таком объеме: он словно переполненный резервуар. Юнги опускает подолы одежды, скрывая их органы, но очень скоро альфа чувствует на своем конце что-то тугое и горячее. Омегосподин не спешит насадиться сразу же — будто играясь, он опирается руками о его грудь и виляет ягодицами, меж которых изнемогает напряженный член. — Влажно, да? Хосок снова кивает, чувствуя природную смазку, обильно пахнущую цветочными феромонами — от этого запаха его собственный член тоже увлажняется. — Если хочешь… можешь прикоснуться ко мне, — кивает Юнги. — Я не против. Так будет даже лучше. Хосок отрывает руки от футона и сдержанно хватается за тонкую талию, помогая Юнги медленно опуститься — тот делает это с протяжным выдохом, который приятно расходится по телу. Теплое, липкое сжатие охватывает Хосока, и он цепляется за напряженное тело, неосознанно прижимая чужие бедра к себе: так, чтобы омега полностью на него сел и чтобы между их кожей не было расстояния. У своего живота Хосок чувствует что-то еще — чужой твердый член и горячие яички. Под белыми одеждами, что-то влажно хлюпает. Когда Юнги подается вперед, устраиваясь, и проводя своим началом по альфийскому животу, звук повторяется. — Ах… Хорошо… Хосок. Твой член очень, очень хорош. Хочу… Юнги привстает и сразу опускается. Дикое, нестерпимое желание толкнуться почти завладевает Хосоком: этот жгучий импульс пробуждает в нем того самого зверя, о котором все предупреждали — в этот момент инициативу перехватывает Юнги. Он снова приподнимается, а потом опускается, низко выдыхая. Хосок чаруется его заплывшим от наслаждения лицом. Альфа хочет сказать ему об этом, но когда Юнги ускоряется, то вдруг взвывает от того же ощущения, которым покрывается омега. Собственный звук пугает его. Это голос зверя. Он должен быть сдержанным. Этот же голос приказывает ему оторвать таз от пола и удлинить движение. Он не позволяет. Юнги на нем вдруг изгибается, подаваясь назад и раскрывая губы. Руками он опирается о колени альфы, продолжая красиво извиваться. Хосок тихо скулит, не зная, куда себя деть: он превращается в напряженный шар, готовый расколоться на мелкие осколки. «Омегосподин, прекрати это!» — хочет взмолиться он, но все же почти сразу лопается. Член изливается в лоно омеги под его стыдный скулеж, вырывающийся из-под искусанных, горячих губ. Оргазм скручивает его тело, хотя Юнги продолжает настойчиво танцевать на нем, уже плотно прижимая руки к груди. Он почти яростно смотрит Хосоку в глаза: — Я еще не все! Подо… подожди… «Что — не все?», теряется Хосок. «Я же закончил. Ты можешь остановиться. Ребенок в тебе! Я ведь не для удовольствия! Я для зачатия!». Юнги вдруг застывает на нем, снова выгибая спину назад. Под церемониальными одеждами Хосок видит очертания возбужденного омежьего члена — мокрого от излившегося в ткань семени.