Так сказал Аири

Хосок проводит рукой по корешкам книг, но воспоминания снова набрасываются на него, и он в очередной раз видит белесое семя на белых одеждах кончившего на нем омегосподина. Книга из руки с хлопком падает. Юнги не спешил слезть с члена. Продолжая сидеть на нем и слегка изгибаться, он будто впитывал в себя вырвавшийся из альфы импульс и сдавленно, тяжело дышал, проводя рукой по шее, а потом слегка оттягивая нижнюю губу. И хотя член его все еще был прикрыт полупрозрачной тканью, и Хосок видел только его мокрые очертания, он снова почувствовал возбуждение, которое готов был повторно всадить в омегосподина. — Не так быстро… — Юнги смятенно на него посмотрел, ухмыльнувшись. — Я только что спустился с небес. Если снова вытолкнешь меня, я попаду в космос, и меня ты уже не поймаешь. Хосок выдыхает, нагибаясь к раскрывшейся посередине книге, когда из-за полок выходит Юнги, надевший очки для чтения — длинные и прямоугольные, с тонкой оправой, они незамедлительно превратили его в школьного учителя, отчего альфа незаметно хихикает. Все учителя в его школе были смешными дурачками. — Все в порядке? Некоторые книги здесь старше всего дома. А дом был построен еще до появления Империи. — Я буду осторожен… И снова вполне спокойное кукольное лицо омеги заполняется Хосоковой фантазией, и он видит изгибы экстаза на милых розовых губах и улавливает фантомы сладкого оргазма, которым их окатило, словно волной. Хосок робко отводит лицо, и Юнги это замечает: — Ну? Что такое? Ты и за завтраком сегодня почти не ел. Что-то не так? Хосок не успевает выпрямиться, когда Юнги подходит к нему. Продолжая склоняться над книгой, он упрямо смотрит в начищенный паркет: — Я просто… Юнги!.. — внезапно выпрямляется, почти ударяя своей глупой головой заинтересованного омегу. Он неловко делает шаг, опрометчиво прикасаясь рукой к его животу, а потом, осознав содеянное, быстро подается спиной назад, врезаясь в книжный стеллаж, прикрытый тенью винтовой лестницы. Когда альфа впервые оказался в омегосподской библиотеке, он побоялся подходить к ней: уж слишком там резкие ступени. Да и таких больших библиотек он никогда не видел. И такого скопления книг. Юнги прикрывает рот рукой, посмеиваясь. Хосок выставляет руки: — Как твой ребенок? — выбрасывает из себя, поправляя одежду. — Он ведь уже в тебе? С ним все в порядке? И с тобой? С тобой все хорошо? Я же все сделал хорошо вчера? Ласковая, наивная улыбка разбавляет хмурость на лице омегосподина. Он нежно — даже слишком нежно — проводит рукой по его щеке, качая головой: — Глупенький. Прошло ведь совсем мало времени, чтобы понять, что соитие было успешным. Тебе об этом не говорили? — он дожидается, когда Хосок качнет головой. — Зачатие, конечно, может произойти с первого раза, но это случается достаточно редко. Даже если все получилось… пока что это трудно распознать. Нужно ждать. И, чтобы увеличить шансы и сократить ожидание, я предлагаю повторить соитие. Хосок торопливо тянется к ширинке, но Юнги снова его останавливает, смеясь уже громче: — Ну, не здесь же, альфа. Не думаешь, что тут будет неудобно? Нет. Мы будем заниматься этим каждый вечер, пока тест на беременность не покажет положительный результат. — Хорошо, — с готовностью улыбается, но снова сереет. — Ну? Что такое? — Я точно все сделал хорошо? — Мне кажется или тебе нравится похвала? — рука Юнги неожиданно для обоих спускается на его шею, но он все же не торопится отстраниться. — Все было превосходно. Если нужно, я повторю это еще раз: у тебя превосходный член. Первосортный, я бы сказал. Он доставил мне одно удовольствие. — Удовольствие!.. Вот!.. Пристыженный и даже взмокший, Хосок боязливо осматривается в библиотеке, и ноги его, стройные, изящные, скрытые голубыми брюками, подкашиваются. Съезжая по стеллажу к полу, он обмахивает сам себя: — Удовольствие!.. — он переходит на громкий, испуганный шепот. — Я ведь не альфа для удовольствий! Я — для зачатия! А ты… ты ведь излился! Я видел своими глазами, что твой член тоже исторгнул сперму, а еще ты… — Да, Хосок. Я получил вчера отличный оргазм. Что в этом такого? — спокойно пожимает плечами. — Я знаю, что многие омеги брезгуют и отказываются получать оргазм во время зачатия — это, мол, загрязняет акт создания жизни и заранее порочит будущего ребенка. Я не могу согласиться. Я думаю о том, что если природа изначально задумала нас, омег, совершенными, то есть смысл в том, что мы получаем удовольствие от альфийских членов. Это… приятно. Если бы в этом не было смысла, то не было бы и таких ощущений. И я не хочу отказывать себе в хорошем сексе — к тому же, ты и правда привлекательный альфа. Зачем же мне лишать себя удовольствия? Хосок затаивается в нерешимости, пытаясь разобраться в резиновой жвачке запутанных нитей, в которые превратился его скудный мозг. Омега, кончающий на нем, — а не в него, — это, бесспорно, самая великолепная вещь, которая с ним происходила, но он не думал, что это произойдет так скоро. Он в принципе не думал о таком «Потом»: его дело — передать ребенка. Хосок просто не ожидал, что сам Юнги при этом будет получать удовольствие и кончать — это, вроде как, недостойно готовящегося к ребенку омегосподина. Он не знает, законно ли это. Ему никто не рассказывал, что нужно делать в таких случаях. А еще он смущен от того, что рука Юнги мягко поглаживает его грудь, будто бы пытаясь успокоить. Омега тоже это замечает, но не отходит — если он сейчас сделает резкое движение, возможно, Хосок догадается, что он не планировал этого движения: все вышло как-то спонтанно. — Просто… просто… — Хосок решает, что хочет объясниться: — Ты сказал, надо быть искренним и правдивым. Я… не понимаю… смешивать одно с другим? Альфы для осеменения и альфы для удовольствия — разное. Разные цели. Тут — зачатие. Там — удовольствие. — Ты… ты же не думаешь, что довести меня до оргазма — ниже твоего достоинства? — Ч… что?.. — Все это прекрасно знают: альфы-осеменители ценятся в обществе гораздо выше, чем альфы для удовольствия. Тебя зовут господином, чего никогда не будет, если и когда ты станешь альфой для удовольствия. Вот что я хочу сказать: ты считаешь, что доводить омег до оргазма должны другие альфы? Более низкие по положению? А ты, будучи осеменителем, считаешь такое низостью? — Что? Я… ничего не понял… Слова Юнги кажутся белым шумом, в котором Хосок не может найти ни начала, ни конца. Ему даже кажется, что омегосподин перешел на аирский, но это все же не так: все слова сказаны на хангуни. И Хосок знает каждое слово и понимает его по отдельности, но не может взять в толк, чем они друг с другом связаны и что означают, когда звучат вместе — более того, он совсем не может понять, откуда они взялись и из каких мыслей могли вырасти: он же говорил совсем о другом. Боязливо он качает головой, слегка касаясь пальцами тонких запястий омеги: — Я только… я просто не понял! Можно ли смешивать? Если можно, то хорошо!.. Это ведь законно? Нам не говорили… говорили, нужно кончить внутрь, но про вас не говорили… Я не знаю!.. Вы ведь только от альф для удовольствия кончаете? Разве нет? Одного альфу… одного альфу связали и… и… он был для осеменения! Но его облачили в презерватив и только катались на нем. И не знаю. Кажется, ему не нравилось. Я знаю. Нас и не надо спрашивать — нравится нам или нет. Но… Я-то для чего? Я же для ребенка? Или… ты тоже… хочешь… просто… удовольствия?.. Но ты не надел на меня презерватив. Я ничего не понимаю! — Я от тебя в восторге, — чистосердечно признается Юнги, нехотя высвобождаясь из прикосновений. Юнги похлапывает его по плечу, затем поднимая лежащую на полу книгу. Выбор Хосока он одобряет: «Омежья комедия» древнего античного поэта, который рассказывал о совсем другом мире — о том, где альфы и омеги жили иначе. Дико. Но… впечатляюще. И хоть она написана на хангуни, немногие могут ее прочитать и постичь истинный смысл: многие слова там в своих первобытных формах, а грамматические конструкции нечто вроде тяжеловесных гигантов, сдерживающих падающие небеса многочисленных смыслов — сейчас так уже никто не изъясняется. Тяжело вздыхая, Юнги проходится по ровным столбцам стихов, а потом глядит на искренне испуганного Хосока, который и не догадывается, что подарил ему вчера один из лучших оргазмов в жизни. Хоть альфа не скован цепями, мысли в этой красивой темноволосой голове спрятаны в темницу, которая строились там с самого его рождения. Если какая-то новая идея попадает в эту западню, она попросту отскакивает от стальных стен, а потом, не напитанная осознанием, отмирает. Юнги задумчиво всматривается в смоляные капельки глаз, надеясь разыскать там хоть один луч света. Споря с собой, он качает головой и отрицательно отвечает на собственные вопросы. — Все в порядке. Это абсолютно точно законно. Ведь пока ты под моей ответственностью, я могу делать с тобой все, что хочу. А я хочу получать от тебя оргазм. Это ведь приятно. Когда я тебя выбирал — помнишь, в распределительном центре? — ты подготавливался к демонстрации, а я читал о тебе записи. Тогда инспектор сказал мне, что естественное возбуждение повышает шансы успешного зачатия. Вам этого не рассказывали? Хосок качает головой: — Только дали памятку о том, что нужно лежать и кончить внутрь. Ну, говорили, что нужно слушать омегосподина. То, что вы тоже кончаете во время зачатия — такого точно никто не говорил. — Забавно, — Юнги пожимает плечом. — И… странно. Но ладно. Не знаю, как делают другие омегоспода — лично я не планирую сдерживаться. — Но мне сдерживаться нужно. Сказали, что если не сдерживаться, то выйдет зверь, который чинит всем насилие и причиняет боль. Я что-то с собой сделаю, если причиню боль тебе. Не позволю… — бьет себя по бедру. — Ты — самый красивый омега из всех, кого я видел. Из всех людей. И ты очень добрый. Я никогда не сделаю тебе больно. И потому во время секса буду сдержанным. Внутри ведь сидит непредсказуемый зверь. Вдруг он возьмет верх надо мной? Так сказал Аири. Юнги поддевает его острый подбородок пальцами, заставляя взглянуть на себя: — Раньше альфы не сдерживались во время секса. — И к чему это привело?.. Аири говорил… — Да, я знаю, — перебивает. — Я к тому, что не все пары альф и омег были несчастны. Многие пары… получали взаимное удовольствие. Есть много старых книг… об этом. О первозданном, диком сексе, который породил современный мир. Я читал кое-что… о том, как раньше спаривались. У них были совсем другие обычаи. Они делали это голыми. И у них даже была страсть, которую нельзя описать словами в книгах — так, по крайней мере, там пишут… и была… любовь. — Любовь между альфой и омегой была придумана альфами, чтобы сдерживать омег. Омеги могут любить. Альфы — нет. Альфы умеют только разрушать. Омеги создают и любят. Альфы это поняли. Чтобы привязать омег, они начали притворяться. Но ни один альфа не может полюбить. Так сказал Аири. Хосок вытаскивает из себя эти слова, как давно вшитые в него карточки с информацией, которую его когда-то заставили выучить. Юнги нажал на нем кнопку, которая запустила этот механизм, тараторящий выскобленными на черепной коробке словами. Эти слова выпадают из альфы машинально, механически, без искры понимания — потому что его этому выдрессировали. Юнги разочарованно сглатывает, делая шаг назад. Возможно, он все же ошибся. Ничего страшного, успокаивает себя он. То, что этот альфа бесповоротно сломан, возможно, даже к лучшему: если он не будет стремиться утолить свою жажду знаний, то точно не накликает беду. Хосок продолжает выплевывать мысли: — Есть только родительская любовь омеги к ребенку и ничего более. Все в мире имеет вложенный смысл, и смысл подчиняется омегам. Любовь нужна эволюции для того, чтобы взрастить поколение — то, что древние люди называли волшебным чувством, сейчас служит для продолжения рода. Всегда служило, просто раньше альфы прятали истинный смысл за своими животными желаниями. Так сказал Аири. — Да, да, — скучающе зевает, поправляя очки на переносице. — Все так. В Завете об этом несколько глав. Это так беспокоило Аири когда-то, что он в какой-то момент забыл, что нужно остановиться. Все рассуждали и рассуждал… Любовь ведь заботит всех омег. Потому Аири и сказал так много. Любви не существует. Только между омегой-родителем и ребенком. Закрывая «Омежью комедию», Юнги направляется к своему рабочему столу и собирается бросить осеменителю, что следующее соитие произойдет около пяти вечера — как раз после продуктивной рабочей сессии и перед ужином. Его останавливает мягкое прикосновение к руке. Они не договаривались о таких тактильностях, но Юнги сам вчера сказал, что если Хосок хочет, он может прикоснуться к нему — возможно, подумал, что это разрешение касается не только соития. Однако отчего-то Юнги не хочет снова поднимать этот вопрос и расставлять их границы: это ощущение его тепла ему приятно. И от пальцев Хосока по коже расходится горячее море взволнованных мурашек, которые испуганно забиваются в сердце, а потом потрошат резервуары с красным смущением. Кожа Юнги бледная от природы, потому краска проявляется на лице только легкой розовой тенью, которую можно воспринять просто как здоровый цвет лица. — Но я тогда не понимаю… — тихо шепчет Хосок, пригибаясь. — Ведь когда у омег появляется ребенок, то альфа, помогший сотворить этого ребенка… тоже чувствует это, — кивает. — Ну. Любовь к ребенку. Это ведь не вымысел? — С чего ты решил, что альфы могут любить своих детей? У альф нет никакой привязки к своим отпрыскам. Они лишь кончают внутрь, засаживая семя — вот и вся работа. Вы даже можете и не знать о своих детях. Такие правила в природе… — всматривается напряженно. — Но я… это потому что я чувствовал это. Меня любил мой папа. А его любил его папа, мой дедушка. Я ее чувствовал. — Ее? — Любовь. И я их любил. — И… какой она была? — Мягкой. И теплой. И с ней не страшно. Ты ведь чувствовал такое от своего папы? Юнги не отвечает на этот вопрос. Только сейчас он задумывается о том, что, возможно, его родитель из тех омег, которым такое чуждо. В детстве его воспитывали другие омеги и приглядывали старые кастрированные с тонкими голосами и пухлыми животами. Он не очень-то помнит мягкость, тепло и безопасность рядом с папой. — Если альфы умеют только разрушать и приносить боль, то… Юнги, я просто… не все могу понимать. Очень мало чего. Может… я запутался? Я плохо учился. Извини. Глупости… забудь. Я просто… мне бы хотелось быть таким же умным, как ты. Я только повторяю за тобой. Не получается. — Брось. Всему можно научиться. Даже свободно думать. — Свободно думать? — он смеется. — Зачем? — Свободная мысль рождает светлые идеи. Наша Империя Аири строит процветающую жизнь. Мы должны делиться мыслями, чтобы наступило Благо. — Я не знаю, законно ли это… — Законно ли свободно думать? Попробуй для начала. Я никому не скажу. Юнги выпаливает это быстрее, чем успевает задуматься: он тоже слышал много разных вещей. Например, о том, что порой альфы в распределительных центрах — засланные шпионы, которые проникают в господские дома и узнают не просто секреты высокопоставленных омег — они еще и разыскивают инакомыслящих. Не просто разыскивают — сдают их в Пантеон. Оторопело Юнги сощуривается, панически очерчивая в голове все его взаимодействия с Хосоком: возможно, если этот альфа работает на правительство, на него уже скопилось несколько статей. Юнги давно не слышал в своей голове этот отчетливый, параноидальный шепот, изрядно изводивший его в студенческом возрасте: он тогда много экспериментировал и пробовал с омегами различные взаимодействия, которая Империя не очень-то поощряет. В конечном итоге, он и сам решил, что не хочет заниматься такими вещами — удовольствия от них было мало, только неудобство и дискомфорт, который никак нельзя было отыскать даже в самых нетривиальных позах. Но с тех пор на него будто навалился странный надзор откуда-то сверху, постоянно уточняющий у него, когда он возьмет себе альфу и решит исполнить свой долг. Он успокаивает себя: пока что он не сделал ничего особо предосудительного — пока Хосок находится на его попечении, он может делать с ним все, что заблагорассудится, даже читать запрещенные книги. Но смогут ли Юнги привлечь за то, что он решил поговорить с Хосоком, как с равным? Возможно, это и есть то самое опасное, что он сделал. Хосок не понимает изменившееся выражение на лице его омегосподина. Наверное, он сказал что-то не то — попытался покрасоваться своими отросшими мыслями, но теперь совсем теряется и не знает, куда их девать и что с ними делать. Они начинают мешаться в голове и постоянно выкатываться в «Потом» и «Иначе», которые тревожно вибрируют. Если он поделится своими страхами с омегосподином, его тут же вернут в распределительный центр? А что ему нужно сделать, чтобы омега снова получил оргазм, если он ему так нравится? А как ему быть после — когда ребенок появится в омеге? Вдруг он полюбит своего ребенка? Вдруг он уже любит его, цветущего в лоне Юнги? — Говори, Хосок, — настаивает, приближаясь. — Что ты хотел мне сказать? — Помнишь… ты мне сказал… что они… они делают это специально? Может… ты все-таки прав?… Если я могу думать о том, что «Было», то я могу вспомнить, что раньше альфы тоже были врачами, учеными и художниками. Писателями. Это как так? Мин Юнги оторопело вздыхает, быстро пряча руки за спину. Незаметно он прячет «Омежью комедию» под пиджак. — Не знаю, Хосок. Я о таком не думал, если честно. Аири говорил, что альфы просто пользовались всем тем, что создали омеги. Мне нужно идти. Работы еще много. Хоть я работаю с уже пойманными на бумагу словами, меня ждут эти охотники предложений. Мне нужно несколько часов в тишине — постарайся не шуметь так сильно. Возьми книгу вон с того стеллажа. Подростковая литература. Написано очень легким языком, всякий поймет. Там о омегах-героях, которые спасают мир от огненных драконов и их альф-наездников. Если хочешь начинать читать книги, то начинай с этого. Хотя, конечно, я считаю, что каждый альфа в Империи Аири должен знать такие вещи, как «Лоно», «Звериный ген» и историю альфийского террора. Я знаю, что вас заставляют выучить основные события, но печатные буквы, пойманные глазами, остаются в голове на долгий срок. Подготовься к пяти часам вечера для секса. Я бы хотел поскорее зачать. Нужно использовать каждую удобную минуту для этого. К тому же, нельзя тебя задерживать в одном доме надолго — есть еще много омег, которым пригодится твое семя. Хосок кивает, но странное, слякотное расстройство раскатывается в его груди: почему-то ему кажется, что он сделал что-то не так. — Юнги. Я понял. Я буду хорошим альфой для тебя. В пять часов ты снова кончишь. Хорошо? Я сделаю так, чтобы ты получил удовольствие.

***

И впрямь комедия. Юнги попытался обработать свои зудящие мысли, которые раскрылись ранами после разговора с глупым альфой. Убедить себя в том, что он глупый, не получилось. И не получилось забыть о клыках, которые он носит в своем рту — так же, как и все омеги мира. У каждого есть клыки. И клыки были у предков. Они разрывали этими клыками добычу и приносили тем смерть. Ученым не нужно доказывать отсутствие в омегах тяги к насилию — природа вложила это доказательство в их голодные, клыкастые пасти. И сейчас, двигаясь на горячем члене Хосока, вжимая руки в его широкую грудь, Юнги ожесточенно проводит языком по своим клыкам, а после тихо шипит, глядя на сдерживающего осеменителя. Альфе требуется немало сил, чтобы не толкнуться в него, а Юнги кусает губы, чтобы не приказать это сделать: ведь ему нужно именно это. Грубая сила, которая вжала бы его в футон, а не тихо и покорно подкладывалась под него. Ему нужен вожделенный, мокрый рык на ухо и доказывающие страсть красные полосы на спине. Ему нужны чужие губы на его губах и быстрый язык во рту — ему нужна не только сперма, но и слюна, остающаяся на коже. Одного альфийского члена внутри недостаточно — ему нужен альфа целиком и полностью. Тяжело дыша, Юнги сжимает пальцы на горячей шее и смотрит в искрящиеся медовые соты. В них мелькает так старательно сдерживаемый призрак зверя, которого он отчаянно жаждет увидеть и почувствовать на себе. Юнги ускоряется и затем перехватывает руку Хосока и плотно вжимает ее в свою грудь, скрытую церемониальными одеждами. Альфа не ждет дальнейших указаний — он сам сжимает руку на соске и массирует ноющее место через ткань. Юнги очень хочет, чтобы осеменитель вонзился в его плоть зубами и обвел языком возбужденный сосок, но Хосок невозможно покорен и кроток. Это выводит: — Возьми, — сдавленно приказывает он, продолжая извиваться. Хосок не понимает, потому Юнги добавляет: — Мой член. В свою руку. Если тела омег совершенны сами по себе, то для чего настолько приятно от альф? Отчего их тела тянутся к неокученным грубым телам, от которых зачастую плохо пахнет? Если умы омег — сияющие алмазы знаний, то отчего же они не могут приказать себе и отказаться от этих мешков с тестостероном? Омежья комедия. Когда Хосок обхватывает его начало и неловко застывает на самом окончании. Юнги просяще взывает — его орган все еще скрыт тканью, и трение о покалывающую ткань выкручивает из тела, как лампочку из патрона. — Мокро… — вожделенно замечает Хосок, растирая сперму Юнги по ткани. И от этого, наверное, он и не удерживается. Продолжая держать член Юнги, он подается пахом вперед, заставляя того застыть и томно простонать. От этого движения омега валится на грудь, а потом обнаруживает на своей талии чужие сильные руки, вполне способные разорвать его на кусочки — худшее из всего, он, вероятно, не захочет сопротивляться. «Теперь этот зверь меня задушит», думает Юнги, но сам тут же комкается — потому что толчки ускоряются. Хосок прижимает его тело к своему, уже откровенно трахая — грязно, неприкрыто, неприлично. Громко. Хосок отчаянно стонет на его ухо, кончая внутрь. Юнги прижимается лицом к массиву вздымающейся груди, раскатанной на простынях, как плавящийся от жары асфальт. Он раскрывает рот — стоит ему захотеть, как из него вывалится язык, а затем и отвратительные поцелуи. Он все же сдерживается, а потом с наслаждением ощущает в себе новую порцию теплой спермы. — Прости!.. — Хосок тяжело дышит, отстраняя руки. — Я… зверь!.. Не удержал… — Все в порядке, — продолжает лежать на нем. — Ладно. Завтра начнем наши занятия в библиотеке.