Так сказал Аири

— Слова — нечто вроде футляра для смысла. Смысл в его общем понимании — это необъятная громадина, по размерам превышающая человеческий мозг — конечно, он не залезет внутрь черепной коробки добровольно. Поэтому смысл порционно помещают в слово, а слово закладывают в сознание. Слово «Родина» больше, чем шесть букв, например. Или слово «Семья». Или… «Жизнь». Это лишь оболочки для обозначения чего-то общего среди всех людей. И знаешь, что самое замечательное и одновременно самое ужасающее? Истинная природа вещей может не меняться — ведь это замысел вселенной. А вот футляр — человеческое изобретение. И даже смысл может измениться, ведь смысл существует лишь потому что существует человек: и в зависимости от того, как человек смотрит на вещь, раскрывается смысл. Футляр всегда можно скрутить, перекрасить, изменить материал, смять до неузнаваемости. Содержимое может остаться таким же. Поменяется отношение. Личная библиотека, оглушенная от отсутствия чужих голосов снующей прислуги, уже сгинула в сумерках, которые выпали на комнату через длинные, вытянутые окна. Хосок не дышит: лишь бы его глупое дыхание — ведь в альфах глупо все — не спугнуло омегосподина Юнги и его прелестные, но странные слова, которые червячками копошатся в углубившихся рытвинах в его мозгу: — А у тебя с другими альфами тоже такой оргазм был?.. — Хосок… — посмеивается. — Я же на серьезные темы говорю. — Я тоже. Куда серьезнее? Тебе с ними тоже было так хорошо? И… и многие омеги такое тоже испытывают? А твое семя, оно… И твоему члену тоже приятно, когда я его трогаю? А то, что я так к тебе прикоснулся… Я не удержался. Все во мне тянулось к тебе. Хотело взять посильнее и… это мой зверь? Это ген насилия так себя проявляет? Юнги покачивает головой, понимая, почему Хосок весь день сохранял молчание: снова накапливал в себе эти мысли и формировал из них разные вопросы. От трехлетки его отличает способность воздержаться и забросать вопросами в один момент — хоть и не самый подходящий. — Хосок. Я же сказал тебе: все замечательно. Думаю, наш секс может быть более… неформальным. Свободным. — Неформальным… а что если высвободится мой зверь?.. — Уж управлюсь. И ты сможешь его удержать. В этом я тоже уверен. — Секс с альфами все-таки опасный. Так сказал Аири, — серьезно качает головой. — Зверь всегда рядом. Другие альфы освобождали его с тобой? — Я этого никому не позволял. — Но это законно? Ну. Быть свободным? — не прекращает свой въедливо-смешной допрос. — Пока — да. — Пока — да, — кивает. — В памятке говорят, что мне нужно поменьше трогать тебя. — А ты кого больше должен слушать — меня или памятку? Хосок смущенно улыбается, сплетая свои пальцы: — Хочу тебя. — Вот и славно. — Хочу тебя, — повторяет с другой интонацией, меняя смысл фразы: Юнги, понимая это, закатывает глаза, но не перестает усмехаться. — Как твой ребенок, Юнги? Он уже там? С ним все хорошо? Ты уже можешь его чувствовать? А как ты его можешь почувствовать? А омега начинает любить своего ребенка сразу? — Глупенький, но очень милый альфа. Настолько милый, что я совсем не могу на тебя злиться. — За что на меня злиться? Я что-то сделал не так? — испуганно сжимается, но Юнги тут же кладет руку на его щеку: — Нет. Все так. Прости. Я и не думал злиться на тебя. Просто все еще прошло слишком мало времени, чтобы точно сказать, что ребенок во мне. Нужно хотя бы несколько недель. Нужно еще подождать… — И снова заняться сексом? — улыбается, кивая. — Нельзя упускать возможности. Я готов попытаться еще раз. Только скажи! — Как я могу тебе отказать? Но не здесь. Конечно, не здесь, — мягко пощипывает за ухо. — Слушай, вот что. Знаешь, когда я был подростком, у нас, у омег, была такая шутка. Что-то вроде игры. Каждый раз, когда происходило что-то важное — например, первый эструс или первый оседланный альфа — мы, чтобы не вдаваться в подробности, просто дарили друг другу какую-то безделушку. Ну, скажем, у меня случается первый раз с альфой — я дарю своему другу фантик от шоколадки. И он сразу все понимает. Смысла в этом немного, но это… весело. Это дарит воспоминания и сплетает узы дружбы. Появляется что-то общее — и это что-то сближает. Однажды посреди разговора мой друг подарил мне погрызанный колпачок от ручки: так я понял, что и его первый раз все же случился. Я подарю тебе какую-нибудь безделушку, когда узнаю, что дитя во мне. И тебе не придется каждый раз спрашивать. Хорошо? Хосоку нравится эта странная, но смешная задумка, потому он охотно кивает — к тому же, он редко получал подарки, хотя, если считать, что знакомство с Юнги — подарок, то он самый удачливый среди других альф. Если он получит от омегосподина грязный, дырявый носок, он даже его запах пришьет к сердцу кровавыми нитями. Юнги незаметно чаруется его задумчивым лицом, но позже все же натягивает на себя недовольную маску — его притворство проявляется ровно настолько, насколько Хосок может его прочувствовать. Все же этот альфа — не глупый. И быстро учится. — Но все же я привел тебя в эту библиотеку не для того, чтобы обсудить моих бывших . А ты меня совсем не слушал… Хосок устало вздыхает и выпячивает нижнюю губу: — Мы их и не обсуждаем. Ты ничего не рассказываешь, — скрещивает руки. — И я не мог не слушать тебя, Юнги. Мне ведь только того и хочется — слушать твой голос. Просто я не всегда понимаю, что он говорит. Знаешь, чего я думаю? В то утро после первого акта ты сказал мне многое про искренность и правду. Но сам-то ты не такой. Ну, точнее, не всегда и не со всеми. У тебя часто слова мокрые — прямо вытекают из мозга в мозг. Или принимают нужную форму, чтобы заполнить чужие мысли. Ты выбираешь что и кому говорить. В распределительном центре ты совсем другой был. И со своим отцом. И на приеме. А когда со мной — иной. И кому мне верить? — А кому больше хочется? — мечтательно улыбается, устраивая голову на руке. — Думаю, я знаю, какой ты — настоящий. — И какой? — Тот, что дома. В безопасности. — Мало кому возможно полностью постичь другого человека. Возможно, ты просто хочешь так думать? Мечтаешь об исключительности нашей связи, м? Видишь ли ты только меня или свои мысли и представления обо мне? — Опять говоришь какие-то гадости... Юнги смеется: — Я о том, что один человек едва ли может познать другого человека. Да, я могу казаться разным в разных ситуациях. Но значит ли это то, что я притворяюсь? Или это все еще я? Ты думаешь, я сам могу ответить на этот вопрос? Человек едва ли может познать сам себя — так, нащупать границы. Мне быть с тобой еще более искренним? Учти, альфа, мало какой омега может такое раскрыть: это правда. Я не знаю сам себя. Быть может, я… быть может, ты тоже заставляешь меня меняться? — Вот смешно. Я ж из вонючего общежития вылез. Как я тебя поменяю? Да. Жизнь странная… — тяжело выдыхает, посмеиваясь. — Ты вот сказал еще про футляры. Ну… ну, например. Если мне дадут банку консервов с тушеным мясом и скажут, что внутри тушеное мясо, то это я понимаю. Но… — он проводит невидимую линию по столу, — если мне дадут банку консервов с тушеным мясом, потом сомнут банку и скажут, что это — шпроты… я ведь смогу открыть консервы. И увижу, что там тушеное мясо. И какой был смысл мять банку? И зачем говорить, что там шпроты? — Не будь наивным: никто не даст тебе вскрыть банку. Придется верить, что помятая банка с тушеным мясом — это на самом деле банка со шпротами. Со временем эту банку перекрасят. Сменят название. Напишут: «Шпроты». И ты совсем скоро забудешь о каком-то там тушеном мясе — потому что оно всегда было «Шпротами». — И я все равно мало понимаю. Зачем? Если природа этой вещи совсем другая? Зачем говорить иначе? Я, может, не люблю шпроты. Зачем тогда это все? Как-то это сложно, Юнги. Свеча на широком письменном столе трепыхается от бродящего воздуха, и ее свет, огненно-золотистый, но слегка прикусываемый подгоревшим деревянным фитилем, бросает на белое лицо омеги полупрозрачные тени. Они почти как грязь, потому Хосок хочет провести рукой по гладкой щеке и вернуть неприкосновенность гладким полотнам кожи, но застывший на нем взгляд голубых льдинок стыдит его. Чувствуя себя самым большим глупцом на свете, он печально опускает плечи, снова глядя на раскрытую книгу перед собой: урок чтения затянулся, и буквы начали напрыгивать друг на друга. — Я очень глупый. Прости. Наверное, опять сказал какие-то дурости. Тебе, наверное, не нужно тратить на меня свое время. Хочешь, займемся сексом? Я могу даже прямо сейчас. Юнги непроизвольно усмехается, по обыкновению изящно прикрывая сухие губы костяшками: — Устал на сегодня? — Можем еще чуть-чуть почитать. Но, думаю, толку будет больше от моего члена, а не от моей головы. Я готов довести тебя до оргазма. Честно-честно. — Не говори мне, что у тебя даже от чтения занудных книг может появиться эрекция. — Почему книги-то? — искренне не понимает. — Ты-то ведь тоже рядом. Юнги со спокойствием хлопает его по колену и переворачивает следующую страницу своей книги на аирском языке. Хосок знает, что тот только пробегается глазами по тексту. Наверное, из-за того, что омегосподин так много читал, он и стал вот таким умным. Вот так быстро и красиво составлять слова в идеальном, будто придуманным самой природой порядке!.. Даже учителя в школе не говорили так складно — хотя Хосок считал их придуривающимися дурачками, что-то в них все же было. И ведь Юнги ни разу не останавливался, чтобы подобрать подходящее слово и не задумался о том, как точнее выразить свою мысль — голос его извивается ручейком, который потом превращается в водопад с кристалликами льда. — Почему ты такой умный, Юнги? — Моя работа. Она не пыльная, конечно, но я занимаюсь ей каждый день, за исключением некоторых, когда мне невыносимо поднять свое тело с постели, — почти не реагирует, сохраняя спокойствие. — Если бы я хотел, я бы не работал ни дня в своей жизни — ты и сам видишь эту усадьбу и помнишь, кем работает мой родитель, — но я решил, что моему мозгу нужно дело. Я не из тех, кто любит бездельничать и прожигать жизнь на всем готовом: я не говорю, что я не пользуюсь благами своей семьи, но, если уж у меня уже хорошие стартовые условия, то я постараюсь использовать эти вводные данные, чтобы проникнуть внутрь смысла. Я с детства стремился к знаниям любого происхождения. Докапывался до того, откуда они растут — из какой почвы, то есть. Это древние знания или они появились в эпоху Империи Аири? И во что вырастают эти знания: исполинское дерево или вредоносный сорняк, который нужно состричь. Ловить смыслы за их хвосты и усаживать в удобные, понятные слова — вот, что я делаю. Писатели гонятся за тенью идеи, за блеском, скользнувшим на сизом небе, за ветром, за который не ухватиться. Я пытаюсь расшифровать то, что они тогда увидели в порыве прозрения, и подобрать этим фантазиям более точную форму. Составить галлюцинации мозга писателя в правильный порядок на листе — так, чтобы каждый человек смог увидеть то же видение, что видел творец. Знаешь, во все времена говорили, что люди творчества нечто вроде пророков. Не все, конечно. Избранные. Их сложно найти и легко не увидеть за теми, кто мастерски притворяется, но истинные творцы знают о будущем мира больше, чем кто-либо. Нет. Не политики, не ученые и не банкиры. Творцы. Они могут чувствовать настроение мира, облачать это в форму и бросать на бумагу. Придумывать истории — то же, что создавать будущее. Может, поэтому мне так нравится копошиться в нагромождении чужих слов. Придумывать я не могу. А вот подглядывать в эти видения и расшифровывать — да. Наверное, это не работа и даже не призвание — а мое эгоистичное желание знать больше других. Я, конечно, получаю зарплату, но, кажется, ни разу не обналичивал чек — не знаю даже, где и как это делать. Ну? Как тебе мой ответ? Хосок взбудоражено выдыхает: — Ах. Когда мы сможем заняться сексом? Я поскорее хочу доставить тебе оргазм.

***

Покои Юнги — не одна спальня, а сразу несколько соединенных между собой комнат — точным бросанием дротика вонзены в угол западного крыла усадьбы, откуда открывается лучший вид на зеленые предместья и на цветочный сад: там будто кто-то выпотрошил саму красоту и неаккуратно разбросал по земле — капли крови проросли из земли и взметнулись к небу в причудливых узорах. Хосок долго не решается оторваться от окон и пытается сосчитать все цвета и даже перечислить их, с удивлением обнаруживая, что никогда прежде он не видел столько соцветий в одном месте — они ярко переливаются даже ночью. И ему отчего-то приятно, что когда-то альфы-прислужники высадили все эти цветы под окнами Юнги: это естественно. Он должен любоваться такими видами каждый день. А еще от окон ему отойти попросту неловко: он уже освоился в своей спальне и привык к кнопке вызова прислуги — он даже посвятил целый вечер, чтобы подействовать на нервы Намджуну, который накануне пригрозил подсыпать ему слабительное в завтрак, и потому Хосок бесконечно вызывал его к себе в комнату, требуя принести то одно, то другое. Возможно, после этого кастрированный и впрямь плюнет ему в еду, но Хосок не привередливый: случалось питаться кое-чем похуже. Ему уже хорошо известна и комната для соития — тело наполняется вожделенным жаром, даже когда он проходит мимо, так что часто он огорчает сам себя. «Тише, тише», говорит он, похлопывая себя по животу. «Омегосподин занят. Не сейчас». Ему нравится проводить время в столовой. Временами, когда Юнги ловит буквы, Хосок подолгу сидит на террасе рядом с ней, пересчитывая все деревья и все цветы, а потом снова возвращается к книге, где омеги уничтожают огнедышащих тварей. Но покои омегосподина Мин Юнги это что-то новое. Альфы редко допускаются до таких священных земель, потому он старается не наследить и не оставить даже своего запаха. Стараясь забить самого себя в угол, как пыльный комок, он сковывает руки за спиной, терпеливо дожидаясь, когда Юнги покинет ванную комнату — он слышит плеск воды, потому не может не представить глянцевое оголенное тело, на котором танцуют блики расплывшегося света. Наверное, под одеждами омегосподин округлый — как Луна, как озеро, как обласканный морем камень. Разве его кривые, острые пальцы могут прикасаться к такому чудесному существу? Тяжелая мысль опускается на дно желудка, просачивается к промежности. Голый Юнги в воображении побуждает его член приготовиться к соитию — в конце концов, для чего еще омегосподин пригласил его в свои покои? Он знает: омеги занимаются сексом с альфами не только в комнатах для соитий. — Чего ты там стоишь? Я же включил тебе телевизор — хотел, чтобы ты посмотрел немного. Хосок млеет, опуская руки, и весь его жар, спустившийся к паху, поднимается во всем теле и в первую очередь разрывает сердечную мышцу. Без своих формальных одежд Юнги кажется совсем крохотным, тонущем в балахоне странной, бесформенной футболки, из-под которой виднеются две тонкие ножки, шагающие по полу босиком — мокрые следы тянутся от ванной комнаты прямиком к дивану перед телевизором. Хосок мечтает припасть к этим недолговечным отпечаткам, доказывающим существование чего-то божественного, и в то же время напоминающим о скоротечности волшебства. Юнги проводит по волосам сначала рукой, потом полотенцем, которое шлепает на пол — прямиком на тающие следы, — и вновь непонимающе глядит на него. — Тут идут вечерние дебаты. Помнишь, мы как-то с моим братом о них говорили? Тихие и ОНО. Они сейчас спорят в Пантеоне. Вся Империя за этим следит. — Но… звука нет, — нерешительно замечает. — Я убрал его. Я не собираюсь слушать их: словами-футлярами еще можно больно бросаться, причинять раны, путать ими. Если использовать нужный голос, смешивать с мимикой и жестами, то от правды ничего не останется. Ты уже понял, что я так и делаю, верно? Так я делаю, чтобы обеспечить себе существование в этой стране. Знаешь, и я не думаю, что нагло вру: просто это моя вторая личность, которую я надеваю, как костюм на работу. Я ей не сопротивляюсь, не противлюсь, она мне не чужда. Сейчас мне любопытно посмотреть на то, что говорят их тела. И глаза. Руки. Слушать бессмысленно — не я один мастер перекатывать воду из головы в голову. Ну? Ты так и будешь там стоять? Я думаю, тебе стоит взглянуть. Вообще-то, сейчас решается судьба альф. Юнги поддевает тощую ногу к своему торсу, заинтересованно всматриваясь в мелькающие изображения на цветном телевизоре. Скрюченные морды политиков, обвинительно протянутые руки, кулаки на столах зала заседания. Внизу бежит быстрая текстовая строка на хангуни — значит, все эти омеги кричат на аирском. Омега тоже замечает этот текст, потому несколько раз жмет на пульт и меняет масштаб — текстовая строка съедается. Держа руки на паху, Хосок осторожно подходит к дивану, нерешительно глядя на Юнги — если он не в церемониальных одеждах, то, очевидно, он не готовится к сексу. Но если он мылся, то как будто он готовился. Сегодня они еще им не занимались. Хотя они не в комнате соитий. Но он показывает свои обнаженные ноги. И при этом он увлеченно смотрит телевизор, будто совсем не думая о попытке зачатия. Мысль о том, что, кажется, они все же не займутся сексом, заметно огорчает Хосока — ему очень-очень хочется кончить внутрь. Он садится на самый край дивана, продолжая держать руки на коленях. — Вообще-то есть не только Тихие и ОНО. ОНО — Общество Новых Омег — радикалы, как я уже сказал. Радикалов мало кто любит. Им сложно завоевать доверие и занять твердые позиции: большинство людей не готовы примыкать к крайним взглядам в условиях стабильности — а сейчас в Империи именно период стабильности. Честно тебе скажу, мало какой омега поддержит призывы оновцев: что, мол, альфы — не люди, а общественная собственность. Потому я не думаю, что у них что-то получится. А Тихие… хоть мне нравятся их идеи, они как-то… кажется, сами не слишком верят в них. Предлагают изменения с расчетом на то, что эти идеи у них в любой момент могут забрать, а они и не будут сопротивляться. Этого я не понимаю. Ким Суджину нужно быть более решительным. Тебе нравится Ким Суджин? «Мне нравишься ты. Займемся сексом?», почти проговаривает Хосок. Юнги расслабленно опирается о спинку дивана и слегка вытягивает ноги — щиколотки у него, как бантики на корсете доимперских омег или ажурные драгоценности на тонких шеях — вообще-то Хосок впервые видит его вот настолько оголенным, и его тело не может не ответить на такую неожиданную откровенность. Омега снова проводит по влажным волосам, распыляя цветочно-цитрусовый запах, который действует опьяняюще — крупные мурашки застывают на задней поверхности шеи, потом падают вниз живота. В брюках тесно от возбужденного члена. — Ким Суджин? — сухо проговаривает. — Не знаю. Наверное, дурак какой-то. — Омегосподин-то?.. — То есть!.. — опоминается. — Конечно же, нет! Омегосподин Ким Суджин совсем не дурак!.. Я не то хотел сказать!.. — Успокойся, — слегка поддевает ногой по его колену. — Я могу согласиться с тобой. Но он — один из немногих, кто борется за твои права. — Мои права?.. — Ты ведь не животное… — зевает, — но кто я такой, чтобы размышлять об этом? Мой папа, думаю, думает иначе. Пока что тайно. Брат — уже открыто. Если честно, я думаю, им симпатизирует Общество Новых Омег. Но… ничего у них не получится. — А… а… а ты?.. — боязливо распрямляется. — Что — я? — Тебе нравится Ким Суджин? Или… или ОНО? — У меня нет мнения, — пожимает плечами. — До тех пор, пока не происходит откровенного насилия — а оно не произойдет, ведь мы — омеги, лишенные гена насилия, — мне все равно. Империя Аири идет дорогой процветания и Блага: и порой неизвестно, какая именно дорога к этому приведет. — Ты льешь воду. — Ты прекрасно начал это понимать, — усмехается. Хосок переключает внимание на телевизор, надеясь отвлечься и унять жар. Юнги закидывает ногу на колено так, что ступня его — высеченная изо льда фигура — почти касается его руки, будто это протянутое приглашение оставить на его коже мокрые отметины. Клыки альфы чешутся, когда он плотоядно поглядывает на щиколотку и слышит отчетливое желание вонзиться в острую коленку зубами, а потом закинуть его ногу на плечо и прижать изумительное и такое доступное — опасно доступное — тело к дивану. Вот омегосподин, схваченный сильными руками, лежит перед ним, раздвинув ноги — горячее гнездо коршуна, в которое приземляется Хосок, чтобы разорвать добычу, пойманную на охоте. Манящий пах, разворошенный похотью, становится влажной обителью, где сначала будет разливаться горячее трение покрывающихся влагой членов. Затем он медленно проникнет внутрь, ловя перекаты красоты на фарфоровом лице: губы Мин Юнги раскроются в сладком предвкушении, а брови устремятся друг другу. Омега будет смотреть на него моляще, волнительно, скомкано — только бы он избавил его от этого невыносимого возбуждения! Утолил бы его нестерпимую жажду отдаться! Он сожмет его плечи — не с силой, ломающей кости, но с силой, соединяющей детали, — и начнет танцевать в нем, разжигая гневливый, порочный пожар в обоих. Омегосподин забудет о своих умных словах — из рта будут предательски высовыватья глупые писки, которые Хосок бережно соберет и будет обсасывать, как спелые лесные ягоды. То будет рык того самого зверя, о котором Хосока предупреждали. Он его не захочет удерживать — потому что он знает, что это на самом деле то, что нужно омегосподину Мин Юнги. Он резко встает с дивана, потому что эти мысли подталкивают его к постыдному преступлению. Юнги озадаченно смотрит на него, а потом, глядя на пах, легко посмеивается — будто срывает спелый плод с осунувшейся ветки. Искорки бегут по Хосоку — это омегосподин перехватывает его руку: — Я сегодня устал. Никаких сил нет, чтобы взобраться на твой член. Мне же постоянно приходится двигаться и прыгать на тебе. Это требует усилий. Нужно было тебе заранее сказать. Но спасибо, что ты как всегда готов. — Тогда… можно я… пойду… Мне… мне нужно… — Останься. Садись. Неожиданно холодный, приказной тон сжимает его. Юнги тянет его за руку, вынуждая сесть на диван. Дальше — хуже. Омегосподин встает на колени, а потом ставит руки на бедра альфы, останавливаясь совсем рядом с его лицом — собственные действия сбивают его самого, потому Юнги нервно усмехается рядом Хосоком, по которому от этого сразу пробегается новая, мучащая волна возбуждения. Юнги знает, что то, что он делает — безумие. Многие омеги назовут его грязным извращенцем и будут правы, но, кажется, он не может отказаться от своей природы желающего добраться до сути вещей человека: и если он все же подобен доимперскому развратнику, подстилающему свой зад под альфу, то он попробует хотя бы одну каплю того набухающего в нем безумия, которое появляется все чаще. В конце концов, он всегда рвался обрести знания — независимо от их происхождения. Он не приемлет, когда кто-то что-то ему запрещает: потому он не может отказать самому себе в том, чтобы утолить этот зов. Влажно выдыхая, прикусывая губу, он вдруг кладет свою руку на пах Хосока и приближается к его уху. Он не касается мочки — не хватает одного крошечного рвения, милиимпульса, но альфа чувствует это так, будто две планеты ударились друг от друга. Юнги тихо выдыхает: — Ох. Я помогу тебе. Рука Юнги сжимается на члене в голубых штанах. В Хосока стреляет молния — почти подскакивая, он хватается за чужую кисть и порывается отстранить продолжающего свои движения омегосподина. — Не надо, не надо, не надо… — Ты не хочешь, чтобы я помог тебе? — покорно застывает, чем доставляет только больше страданий альфе. — Такая грязь!.. Если ты не хочешь зачатия или удовольствия для себя, то это ниже твоего достоинства! Твои руки не должны это делать — я сам! Я сделаю это сам! Прошу, не пачкайся!.. Хочешь — можешь посмотреть. Я знаю, что некоторые омеги любят на такое смотреть!.. Но трогать член своими руками!.. Смотри, смотри!.. — торопится расстегнуть ширинку, и Юнги посмеивается: — Но я хочу. Подумай… ведь твой член достаточно «чистый» для моего лона, разве нет? Так какая разница, дотронулись ли я до тебя рукой. Для меня разницы нет. Мне интересно. И хочется. И тебе будет приятно. — Юнги… — Я не буду делать это против твоей воли, — застывает. — Остановиться? — Омегосподин… — О. Мне нравится… — склоняет голову. — Сейчас мне нравится, что ты называешь меня омегосподином. Скажи все, что ты думаешь, альфа. Скажи мне. Сидящие на цепи слова прогрызают в щеках Хосока дыры. Они с трудом просачиваются через сжатые губы, и он перестает сопротивляться, решая спустить вообще всех псов, которые в последнее время громко воют в нем: — Омегосподин, ты делаешь со мной много странных вещей — таких, какие бы не сделал никто другой. Это пугает и одновременно притягивает. В детстве… рядом с общежитием… была трансформаторная будка. Огромная, жужжащая. Нам запрещали соваться внутрь — убьет током. Но кто-то сказал, что омеги внутри прячут еду. Сладости. Так хотелось заглянуть внутрь… но постоянно казалось, что охрана за нами следит. И я знаю, что омеги специально это сказали, чтобы кто-то из нас поджарился, — сдаваясь, он прижимает руку омеги к своему паху и безвольно опадает на его плечо, подталкивая к пальцам свою ноющую промежность. — Так я — нечто вроде трансформаторной будки, а? — облизывает губы, углубляя движения. Хосок плаксиво признается: — Порой мне хочется быть не только твоим осеменителем. Мне такого хочется… Тебе лучше не знать. Это плохо. В моей голове появляются не только все эти… желания… как я беру тебя. Как вжимаю. Как… как двигаюсь в тебе… но еще и мысли. Я будто просыпаюсь после долгого сна. И думаю. Почему ты так делаешь. Почему я делаю так. Почему мы живем именно так. И почему мы не можем… иначе… Тебе лучше сдать меня обратно — я сломался. Что-то не так… — Наоборот. Ты исцеляешься. Я знал, что ты задумаешься об этом… Я знал, что альфы не глупы по своей природе… — Юнги упирается грудью в его плечо и двигает рукой по члену, все еще скрытому тканью. Задумываясь, он резко обхватывает его, заставляя Хосока сдавленно выдохнуть. — Только вот во мне были опасения, что ты работаешь на Пантеон. Чтобы сдать меня. Либо ты слишком хорошо притворяешься, либо… Сконфуженный блеск в глазах отметает все сомнения Мин Юнги: так играть невозможно — просто его паранойя как и всегда разукрасила все в ненатурально-черные цвета. Во всяком случае, даже если вдруг окажется, что Хосок — подставной альфа, ему уже все равно. Стать политическим преступником — это тоже своеобразный способ прожить жизнь. — Мне остановиться? Я правда хочу попробовать это сделать. Я не делал этого альфам. Никогда. Только омегам. — Омегам?.. — Долгая история. Хосок? — Я не могу отказать омегосподину. Если ты этого хочешь… Он уверенно поднимает его подбородок, шикая: — Помнишь, что я говорил о лжи? Не терплю ее. Если она есть у тебя во рту — выплюнь. Скажи мне свое истинное желание. — Я хочу этого. Пожалуйста, помоги мне, омегосподин. Юнги быстро садится на пол, а потом стаскивает с Хосока брюки, почти сразу разводя его ноги в стороны. Возбужденный, слегка покрасневший член устремлен вверх — он осторожно притрагивается к нему, с любопытством рассматривая. Омега притрагивается пальцем к блестящей головке, вызывая в осеменителе мгновенную дрожащую реакцию, скручивающуюся у него где-то в животе. Потом он плавно проводит рукой к основанию, обхватывает яички, но не замечает такого же яркого ответа, потому возвращается на всю длину и начинает быстро водить рукой по члену. Сорванные движения Хосока, приостановившиеся после резкого импульса, его разбросанные в стороны руки, тянущиеся в стороны пальцы: все в альфе стремится к тому, чтобы поскорее высвободиться из держащих его оков. Сплюснутый, стыдливый стон соскакивает с альфийских губ, и тогда Юнги с сокрушением обнаруживает и свое возбуждение, тоже требующее трения — но не в этот раз; не в этот раз он опробует и другую вещь — ту, которую делают ртом. В этот раз он доводит Хосока до оргазма только своей рукой — тот, вжимающийся в спинку дивана, выгибающий грудь, кусающий свою губу, скребущийся по обивке, разводит ноги и все же толкается в кулак: это Юнги тоже нравится. Оргазмический взрыв дребезжит в Хосоке: он обильно изливается в чужую руку, затем почти со стыдом глядя на абсолютно зачарованного им Мин Юнги. Они не видят, что прямой эфир по телевизору превратился в репортаж с места преступления: какой-то мерзавец — уж, конечно, грязный альфа — застрелил Ким Суджина в Пантеоне в то же самое мгновение, когда Хосок кончил.