Так сказал Аири

— Думаю, это к лучшему. — Естественно! Иначе и быть не может. Я к тому что в таком деле не нужны полумеры — полумеры приводят к проблемам. Тем более, это временно. — Да, временно. Нужно навести порядок, а там можно и… Юнги почти не слушает слова своего отца и прочих гостей, собравшихся в голубой комнате. В присутствии других людей фамильная усадьба меняется до неузнаваемости, на что Юнги почти обижается — дом, как бы он того ни хотел, перед гостями все равно притворяется. Богатый темный ультрамарин под надзором чужих глаз мимикрирует под что-то простое, дешевое — и вот их уже окружают бледно-васильковые стены, а картины в дорогих оправах выставляют свои фальшивые лица, меняя шедевры омежьего искусства до неузнаваемости. Все знают, но никто об этом не говорит: дома омегоспод наполнены фальшивками, и сейчас, в вечернем освещении, окутанные кислым от шампанского смехом, полотна нахально выдают себя за дешевых симулякров. Юнги с неодобрением на них смотрит, когда замечает слабое прикосновение Тэхёна к своему локтю. Многие с трудом проходят первый триместр и не высовывают нос в общество из-за тошноты и других симптомов, но этот омегосподин не упустит ни одного светского события, хотя Юнги долго его отговаривал: ничего интересного происходить не будет, гости те же, что и всегда, тема для разговоров — предельно отвратительная: ОНО все же стали лидирующей партией в Пантеоне. После ужасного убийства Ким Суджина на глазах тысяч зрителей Империя приняла решение усилить меры в отношении распоясавшихся альф. Убийцей признали альфу Пак Минджуна, лидера тайного движения за освобождение альф, которого через три дня публично казнили. Обществу Новых Омег это сыграло на руку. Юнги старается не думать об этом — временная мера, чтобы упорядочить хаос, только и всего. Люди в Империи — не дураки. Они не допустят, чтобы такая радикальная партия надолго задержалась у власти — к тому же у них только ограниченные полномочия, так что ничего слишком страшного не должно произойти. И как все же странно, что альфа Пак Минджун убил того, кто, как и он, боролся за права других альф, а не, например, радикала, который призывает сравнять альф с собаками. — Ах, а я ведь только что заметил, что эта парочка неразлучников сегодня не пьет! — напудренный до призрачного оттенка, с кляксами рыхлых румян, старый омега, прижимая оправу очков к голове, всматривается в Юнги и Тэхёна. — И молчите! Что за приложеньице? Никак детки? — Срок еще небольшой… Я пока не делал никаких мероприятий в связи с подтвержденной беременностью, хотя многие закатывают вечеринки уже после первого теста. Токсикоз… токсикоз не дает нормально существовать. Видимо, я вхожу в тот печальный процент омег, которые страдают от этого больше прочих, — взмокший, Тэхён обмахивается веером, продолжая опираться о Юнги. — А я только готовлюсь к беременности. Потому отказался от алкоголя. На время, разумеется. — Что за подготовка такая?.. — сдержанно замечает возникший за спиной Хёнри — за ним привязанной ниткой тянется дружок с острова, который особенно не нравится Юнги: расхлябанный в походке, рассыпанный в слоях несуразной одежды, раскрасивший лицо, Харуки Такада выхлебал уже половину бара и теперь смотрит на усадьбу, как на свою собственность. Имперцы-островитяне обычно паршиво относятся к людям с полуострова, хотя, казалось бы, полуостров ближе к материку, а, значит, и к остальному миру с его развивающимися технологиями. Если не вдаваться в исторические подробности, все вышло крайне скверно, и с тех пор разделенные проливом люди одной Империи питают друг к другу не самые светлые чувства. Но дрянь липнет к дряни: потому Хёнри, получивший свое военное образование в Эдо, быстро спелся с Такада, сыном тамошнего генерала. — Хёнри, — сухо замечает Юнги. — Хёнри!.. — вскидывает руки отец, почти ласково поглаживая сына по щекам. — Я тебя совсем не ждал сегодня!.. Ах, как славно!.. Подвыпивший министр Мин Гвансон — более худшая версия трезвого министра Мин Гвансона. Проявляется это в основном в излишней чувствительности, которая ведет к резким высказываниям. Не всегда. Часто — просто как порыв любви к одному из сыновей. — Как я мог такое пропустить? В конце концов, это, вообще-то, тоже мой дом. Я же не гость здесь — мне не нужны приглашения. Я могу заявляться сюда, когда хочу. И лучше бы вообще вечеринки согласовывать со мной. Юнги высматривает какую-нибудь грязную вилку на фуршетном столе — вонзить ее в глаз брату. Нагромождение мышц на устойчивом скелете, шастающее по обретенному покою, по земному раю, в который превращается усадьба, когда там нет лишних людей — Хёнри-нарушитель топчет эти благодатные земли и оскверняет их только своим взглядом. К счастью, он проводит все больше времени и в Эдо, и в Хансоне, но Юнги и впрямь начал забывать о том, что братец может заявиться в дом в любое время. — Мне бы присесть… — шепчет на ухо Тэхён, и Юнги порывается к стене — там, где скучают стулья с их изысканной обивкой. Хёнри преграждает путь: — Как давно у тебя этот твой альфа? Неужели он все еще не засадил тебе дитя? — Наступление беременности порой затягивается, — Юнги отстраняется. — Многим нужны месяцы, чтобы случилось зачатие. — Ну, то есть, ребенка в тебе еще нет, я правильно понял? Может, он стреляет в холостую? Вы уже проверяли его? А что если ты взял больного пса? Теперь Юнги высматривает нож на столе. — Чушь. Все медицинские тесты в норме. — Тогда где дитя? Вы вообще трахаетесь или ты его для красоты взял? — Хёнри, — Гвансон смеется, отвлекая внимание смущенных омег, собравшихся рядом. — Очень любезно, что ты решил поинтересоваться делами брата. Я тоже был этим обеспокоен. Но не так давно именно я был тем, кто настоял на проверке здоровья этого самца повторно. Ну, не доверяю я этим распределительным центрам, пусть хоть три имперских статуса на себя натянут. Но этот кобель здоров. Им нужно время. Природа знает, когда это сделать. Знаешь, когда я зачинал тебя, ты-то вышел с первых попыток. А вот Юнги… пришлось помучаться. Несколько месяцев я занимался этими отвратительными соитиями и в итоге все же получилось. Но я тоже думаю, что если и через месяц не выйдет беременности, то стоит поменять альфу. Что их, мало что ли? — Главное — не привязываться, — поднимает палец Хёнри, и Юнги отмечает его заплетающуюся речь. — Уж позвольте вмешаться в ваш милый разговор, — начинает Хакада, — но здесь, на полуострове, конечно… диковато. У нас, на Хонсю, мы уже давно не держим альф в домах, уж тем более не отдаем им целые покои. Мы придерживаемся более прогрессивных взглядов. А привязываться к альфам… вот так… держать их рядом… разве это не отвратительно? Уже давно существуют центры осеменения — по крайней мере у нас, на острове. Нужно будет основать такие места и здесь. Это удобно, быстро, практично. Омега приходит туда, как на косметическую процедуру. Знаете, некоторые даже используют седацию — ничего не чувствуют, что там внизу происходит. Смотрят сериал, пока альфа сам себя возбуждает, а потом заканчивает внутрь. Даже не нужно шевелиться. Правда, они не успевают досмотреть даже до заставки!.. — хохочет громко, втягивая омег в эту шутку; те посмеиваются скорее вежливо — так себя убеждает Юнги. Тэхён сжимает кисть, вяло опадая на плечо. Юнги кивает ему, собираясь отойти, но друг кивает уже в сторону уборной. — Ах, да, — кивает Хёнри, снова задерживая их. — Хотел вам первыми показать. Он недолго копошится в кармане, доставая круглый красный значок, который тут же прикалывает к лацкану пиджака: — Я вступил в Партию Общества Новых Омег, — хвалится. — Хёнри!.. — Юнги ошеломленно округляет глаза. — Ты… Они же!.. — А что? — Хакада прочищает горло. — Что-то не так? ОНО заботится об Империи и о Благе. Так кто они, омегосподин Юнги? Мне очень интересно послушать мнение того, кто держит альфу в доме. — …Будущее Империи!.. — лаконично отвечает Гвансон, похлопывая Юнги по плечу в сторону ванной. — У него мозги набекрень: гормоны. Тело готовится к ребенку, так что мозг перестает нормально функционировать. Отведи-ка этого молодого человека освежиться: ему что-то плохо. Хёнри продолжает бахвальство: — А я давно говорил: такое прозябание псин в господских домах — пустая трата спермы. Все эти планы — зачатие, до рождения, после рождения… Представляшь! Какие-то безумцы действительно берут это зверье с собой на роды!.. Они же жрут плаценту — я сам это видел. А если ребенок выходит слабым, они запросто могут сожрать и его. Нужно оставлять их в доме на четкий срок. Ну, скажем, недели три? Не получилось за месяц — альфа в отставку. А лучше и впрямь это делать не в омегосподских домах — чтобы не привыкали в такой жизни. Но ты послушай! Наши допотопные омеги все еще могут приватизировать альф! Ты можешь в это поверить? Мне есть, что сказать ОНО!.. — О… они прислушаются… И снова дом ведет себя паршиво: притворяется, будто в нем мало света. Глядя на брата и его друга из-за плеча, Юнги кажется, что те тонут в черноте, чего быть не может: синяя комната прекрасно освещена. Гостевая уборная на первом этаже сообщена с другой комнатой — сейчас тихой, покрытой тенью, уютной — куда Юнги с радостью бы ушел; дверь туда приоткрыта, хотя омега точно помнит, как закрывал ее. Он принюхивается. Тэхён склоняется не над унитазом, над раковиной. Быстро похлопывая себя по щекам, он обдает себя холодной водой, а потом повисает на тумбе, мучительно выдыхая. Юнги массирует ему поясницу — срок, конечно, еще маленький, и тяжесть ребенка почти неощутима, он все же хочет облегчить тяжесть. — Быть может, тебе прилечь в восточном крыле? Дом ведь огромный. Я попрошу прислугу подготовить тебе постель. Тебе лучше выспаться. Завтра с утра позавтракаем и отправимся на прогулку в сад. Весна в самом расцвете — гулять здесь одно удовольствие. Сходим на конюшню, погладим лошадей. Лошади очень чутки к беременным, кстати. Успокаивают. Тот мотает головой, кусая губы: — Мне лучше домой. Зря я вообще сюда приехал. Зря я… Юнги… Холодные мокрые руки перехватывают его пальцы. Взгляд, всегда такой наивный, озорной, не сдержанный, легкий — такой, какой бывает у человека, не привязывающегося к знаниям, — мутнеет. Это не значит, что Тэхён глупый — просто он выбрал другой способ чувствовать и осознавать мир: через прикосновения, через звук, через вкус на языке, через мазки на картинах и через запахи во флаконах. Если бы Тэхён писал, он вполне мог бы стать провидцем. Губы его разъезжаются в странной, дрожащей улыбке: — А что ты думаешь об Обществе Новых Омег? — спрашивает шепотом, не моргая. — Не то, что мой брат. Тэхён. Брось. Мы знаем друг друга с детства. И даже больше, — делает длинную паузу. — Мне не нужно говорить это вслух. Ты и так знаешь, что я о них думаю. Тэхён резко притягивает Юнги к себе и обхватывает шею руками: — Зря я его отдал, — шепчет. — Кого? — Мне его уже не найти. Я перехотел на следующий день. Да нет. Я и не хотел этого делать. Понял, что ошибка. А уже поздно. Я ведь думал. О приватизации. Но решил: глупо. Засмеют. Что обо мне будут говорить? Я и альфа? Мой отец выгнал бы меня из дома. Вот и отдал. А на следующий день вернулся. В распределительный центр. А его там уже нет. — Ты про своего осеменителя? — понимает. — Чонгук?.. — Они засекречивают информацию. Перенаправляют альф в другое место. Может, другой город. Другой конец Империи. Я предлагал даже заплатить. Мне намекнули, чтобы я больше не думал о таком. Но я знаю. Просто не того человека спросил. Был бы нужный человек, я бы уже знал, где он. Он был бы уже дома. Снова дома. А я не к тому подошел. А к кому подходить — не знаю. Если снова задам вопрос не тому… Он только сказал, что нужно было пользоваться возможностью, пока она была. А я его сдал. Испугался. И потерял. Расплющенная искренность, выползающая из Тэхёна, поражает Юнги. Омега словоохотлив лишь тогда, когда речь заходит об искусстве и истории — своими внутренними переживаниями они, хоть и знакомые с малолетства, едва ли делились. Теперь Тэхёна стошнило словами, и Юнги не знает, что с ними лучше сделать: вытереть и смыть или попытаться разглядеть в них сгустки здравых мыслей. Но он помнит: за дверьми несколько омег, примкнувших к ОНО — у всех стен есть уши. — Слушай… вот, что… ты, наверное, утомился на сегодня. Тебе нужно прилечь, отдохнуть. — Ты… ты уже видел такой же взгляд? Наверняка, видел. Если еще нет, то уже скоро. Хосок тоже такой. Хороший. Чонгук. Он так смотрел. У него бусины вместо глаз. Такие, как на браслете из рубина. Только лучше. Потому что настоящие. Ты даже не представляешь, как он на меня смотрел, Юнги. Как будто я — вся вселенная. Разве это законно — чувствовать себя исключительным? И я ведь знаю. Никто никогда на меня так больше не посмотрит. Знаешь, что самое горькое? И я ни на кого так больше не посмотрю. Кажется… я совсем его потерял, да? И я подумал… а… почему тогда?.. Голос Тэхёна становится обрывистым, и звуки со свистом соскальзывают с губ и слипаются с его сожалением, после падения превращаясь в размазанную по тарелке кашу. Юнги обнимает его за плечи и слегка покачивает, надеясь так хоть чуть-чуть успокоить, но вдруг с замиранием раскрывает глаза: он чувствует не только подросший беременный живот друга, но и природу всей его слезливой слабости — физическая тоска по альфе. Надо же. — Внутри я, за исключением ребенка, пуст, — шепчет Тэхён. — Может, вот в чем дело. Может, поэтому не стоило так надолго оставлять альфу в доме. Ты… привязываешься… Не просто привязываешься. Ты ведь понимаешь, о чем я? — Гормоны, — судорожно замечает Юнги, надеясь прогнать из головы Хосока. — Сейчас тебе хочется тепла и безопасности. Природа вложила в нас знание о том, что мы можем получить его от альфы… потому ты и хочешь увидеть своего осеменителя. Просто природа. — Но если природа сделала нас совершенными… то для чего привязала к альфам? Почему вложила в нас это знание? Ведь если мы говорим о… эволюции… значит, эта тяга в нас существует, потому что… она важна для выживания. Значит, альфы все же нужны? И не только для осеменения? Но ведь Аири сказал, что это не так. Аири говорил, что альфы — худшее порождение природы. И мы, омеги, обязаны оборвать все дикие узы, связывающие нас. Оставить первобытное в первобытном и шагать к Благу. А если в нас есть эта тяга, то, значит, мы, омеги, все же не совершенны? Но… но ведь это заложено в нас? Любить. — Тэхён, — прерывает омега, опасливо осматриваясь. — Не думаю, что нам стоит говорить об этом… сейчас. Я лучше попрошу приготовить тебе чай с мелиссой, а потом уложу спать. Здесь, в усадьбе. Тебе ни к чему ехать в таком состоянии домой — туда, где сейчас… — Никого нет? — усмехается, отстраняясь. — Не переживай. Я попросил своего папу побыть рядом со мной. Мне лучше вернуться. Зря я… — Хочешь… хочешь я попробую… — переходит на совсем беззвучный шепот, и потому прижимается к чужому уху. — Ты ведь знаешь, кто мой отец. Может… я наведу справки. Узнаю. Наверняка, это можно решить. — Пока… пока не поднимай эту тему… мне… ах… — Тэхён проводит рукой по животу, отходя. — Возможно, я правда очень устал. Забудь, что я сказал. Особенно про любовь. Она может быть только к моему ребенку — вот, что я чувствую. Точно. Ее так много, а? Мне просто пока некуда ее деть, — неловко посмеивается. — Вероятнее всего… — замечает, но отмечает внутри себя сомнение. — Отправляйся в прихожую. Я попрошу водителя отвезти тебя домой. Я съезжу с тобой. Все равно мне здесь не особо хочется находиться. Тэхён задает безмолвный вопрос — Юнги разводит руками: — Нужно воспользоваться уборной. Естественная нужда. Я быстро. Не уезжай без меня. Когда дверь закрывается, Юнги быстро разворачивается и прижимается к поверхности, закрывая замок. Прячущийся в темноте за тумбой Хосок осторожно высовывает свой чудный носик, а потом хлопает темными глазами, будто спрашивая разрешение. Юнги усмехается, разочарованно покачивая головой — он помогал Хосоку собираться на этот ужин, но в последний момент передумал выводить его в синюю комнату и, как оказалось, поступил верно. Если бы Хёнри и Хакада увидели бы альфу среди собравшихся, то поведение их было бы куда отвратительнее. Но все же ему обидно, что такая красота беспризорно слоняется по коридорам усадьбы — небесно-голубой очень к лицу Хосоку. — Ты очень красивый, — вылетает из Юнги — он даже прикрывает рот пальцами, удивляясь своей несдержанности. Осчастливленный Хосок не торопится распрямляться — будто боясь быть обнаруженным, он пригибается и приближается к Юнги, затем обвивая его руки: — Ты красивее, омегосподин. — Льстишь и не краснеешь? — Тут темно. Ты не можешь знать, покраснел я или нет. Юнги проводит рукой по его горячей щеке: — Ладно. Льстишь и краснеешь. Что ты тут делаешь, а?.. — Искал твоего общества. — Искал моего общества? — Соскучился, — хмыкает. — И подглядывал за тем, что мы делаем в синей комнате? — Разве что немного. Все равно это скучно. Мало что слышно. Старый омега в красном пиджаке положил сверкающий прибор в свою сумку. — Я знаю. Все это знают. Омегосподин Сухен страдает клептоманией. Ты подслушал весь разговор с Тэхёном? — Это уже было интереснее. И моей вины в этом почти нет. Это вы пришли на мою базу. — На твою «базу»? Опираясь о дверь, Юнги снова усмехается, с наслаждением отмечая, что Хосок играется его пальцами, медленно приближаясь к его паху. — В детстве мы часто играли в шпионов. Ну, знаешь. Как в годы войны. Делились на два отряда. На общей территории прятали знамя. Нужно было разыскать его раньше другой команды. Но фишка еще в том, что в каждой из команд был шпион, который был за другой отряд. Предатель. Он должен был запутать всех и привести своих к победе. Можно было делать всякие трюки, обманывать, передавать друг другу знаки. Если один из якобы твоей команды не приходил на базу — значит, у него не было нужной информации. Значит, он — шпион. Если ты на «базе» — ты свой. — Получается, если я пришел на базу — я «твой». Двусмысленность фразы Юнги отмечает почти сразу. Брать свои слова назад он не хочет — ему нравится их звучание, пусть они звучат старомодно и слегка паршиво. — Если ты находишь и шпиона, и знамя, то всю оставшуюся неделю все батончики с сухофруктами достаются тебе. Их нам выдавали после обеда. Потому мы все так хотели выиграть. Нам говорили, что от таких батончиков скорее вырастет хороший член. Альф с хорошим членом выбирали в осеменители. Ну и зубы тоже. И здоровье. Член, зубы, здоровье. Красота. Как думаешь, я много батончиков съел за свою жизнь? — Хосок смеется, облизываясь — и это движение, проскакивающее во мраке, обдает Юнги странной магнитической волной. — Думаю, что много. Думаю, ты был лучшим среди остальных. Новый блеск — уже почти что хищный и насмехающийся — мелькает в глазах Хосока перед тем, как он рыпается вперед. Юнги с трудом выдыхает, упираясь макушкой в дверь, когда тот прижимается лицом к его паху, обхватывает бедра: — Мы займемся сегодня сексом? — Хосок… — запускает пальцы в копну его волос, но не отстраняет вжимающееся в его промежность лицо. — Мне нужно будет отлучиться. Ты сам слышал. Тэхёну… тоскливо. — Потому что он больше не со своим альфой? — Не со своим осеменителем, — исправляет. — Просто гормоны. Когда омега носит в себе дитя, гормональный фон меняется. — Я все равно не понимаю, что это такое, — продолжает прижиматься лицом к члену Юнги. — Ты хочешь узнать, что я думаю? — Конечно, хочу. Главное, понимать, когда ты можешь это делать, а когда нет. В синей комнате не можешь. С моим папой и братом не можешь. Здесь можешь. Со мной можешь. — Когда я на «базе», я могу, — кивает, вбирая в себя омежий запах. — Я думаю, твой друг прав. — Если он прав, значит, Аири — нет. — Аири давно мертв. С него спроса нет. Задать вопросы некому — он уже не ответит. Остался только Завет. Но разве Завет — не книга? А я уже понял, Юнги, что у всех книг есть свой редактор. У Завета, наверняка, были такие, как ты. Тоже искатели смыслов и теней от пролетающих мыслей творца. Но все ли они любят истину так, как ты? — Хосок... — Ты ведь знаешь, как это — править текст. И ты знаешь, как сильно можно изменить смысл, если поменять слова местами... Не знаю, Юнги. Я так много стал думать. Обо всем. И вот... Тэхён-то ведь жив. И он чувствует. Связь. Тягу. Тоску. Любовь. Он все это чувствует. Но книга говорит, что он не может это чувствовать. Что правдивее? Слово или человек? — Я не… …И он хочет сказать Хосоку о том, чтобы он замолчал. С тех пор, как тот начал говорить более вдумчиво, Юнги все чаще стал задумываться о вещах, которые раньше проходили мимо него — без осознания, без задержки в голове, без возникающих вопросов: потому что это было привычно. Хосок начал подсвечивать прежде темные места, которые из-за недостатка света казались гладкими — теперь Юнги видит шероховатости. И пусть многое из того, что говорит Хосок опасно в первую очередь для него самого, Юнги все равно не жалеет о том, что начал делать — он вставляет ключи знаний в замки его разума: что случится, если он отопрет клетку? Оттуда вырвется зверь или… такой же человек? И слова Хосока, бесспорно, заставляют Юнги запинаться все чаще и чаще. — Тэхён ждет меня, — слегка отстраняет лицо альфы, проводя рукой по своему приятно-теплому члену. — Я хочу съездить с ним до города, проводить до порога квартиры. Скрашу его настроение во время поездки. И проверю, что дома его действительно ждет омегосподин Ким, его родитель. Потом я вернусь. К этому времени прием должен подойти к концу. — Ты — хороший друг. Потом мы займемся сексом? — Потом мы займемся сексом. Но… прошу тебя. Жди в своих покоях. Не броди по дому, пока здесь Хёнри.

***

Дом, исторгнувший из себя гостей, гудит. Каждый раз после приемов он немного вибрирует — ему требуется еще несколько дней, чтобы снова напитаться благостной тишиной. Юнги задумчиво бросает легкий плащ на кухонный стул, наливая себе воды: поездка вышла слегка напряженной. Тэхён молчал, клюя носом, но по итогу не соврал — в их апартаментах в старом фонде центра Хансона их действительно ждал омегосподин Ким, уже облачившийся в одежды для сна. — Намджун. Я приму быстрый душ и воспользуюсь альфой. Помоги ему подготовиться и отведи в комнату для соитий… Кастрированный сливается со стеной, необыкновенно стеснительно отводя голову: альфа никогда таким не был, и Юнги бросает на него серьезный, требовательный взгляд. — Мне велели… не соваться, — перехватывает он пальцы, опуская голову. — Возможно, омегосподин, ваш осеменитель сейчас… занят. — Занят? — Ваш брат… Юнги не слушает окончания фразы — срываясь, он летит по темным коридорам, надеясь на то, что это всего лишь недоразумение. Намджун понял Хёнри превратно, только и всего. К тому же, Хосок не дал бы свое согласие на соитие, а Хёнри, поскольку он тоже омега, хоть и паршивый, физиологически не смог бы пойти на насилие — в омегах нет этой злости, что когда-то повелевала всеми альфами и всем миром. Покои Хосока пахнут сексом. Телом, потом, естественными запахами, феромонами. Там стоит издевательский смех. И там несколько тел. Сейчас Хосока, связанного по запястьям черными лентами, седлает Хакада. Быстро двигаясь на нем, он держит его за шею, а потом звонко шлепает по щеке — из закрытого кляпом рта альфы доносится только стон. Не тот стон, к которому Юнги уже привык. Этот — о боли. — Очередь. Кресло дымится. Юнги замечает там изможденного Хёнри без брюк — его промежность прикрывает длинная рубаха. Усталый, он затягивается сигаретой, а потом, облизав губу, кивает на Хакаду: — Он хотел испробовать наших полуостровных шлюх. Я не мог отказать гостю. — Хёнри… — Юнги, — выпрямляется в кресле, давя окурок о подлокотник кресла — чертовски дорогого, старого кресла, пережившего революцию и войну. — Я буду с тобой прям: твои симпатии к альфам мне не нравятся. Мир меняется. И наша Империя тоже. Тебе же лучше, если ты перестанешь относиться к этому зверю, как к равному. Хакада выгибается, продолжая седлать Хосока и прыгать на его члене — тот лежит неподвижно. Юнги в ужасе от того, насколько лицо его безэмоционально. Будто он уже мертвый. — И прежде, чем ты мне что-то возразишь… советую тебе передумать. Мы не будем спорить из-за этого альфы. Да, он твой осеменитель, но… нигде не написано о том, что его не могут использовать другие омеги для развлечения. Юнги не дышит. Замечает использованный презерватив у кровати. — И если ты хочешь, чтобы с этим альфой ничего не сделалось, ты закроешь рот и выйдешь. Если ты не будешь спорить, мы закончим быстрее: а мы ведь все равно потратим тут какое-то время. Это в твоих интересах не мешать нам. Или хочешь присоединиться? Учти, если ты сейчас встанешь на его защиту, я вполне серьезно начну заниматься твоим воспитанием. Ты забыл, что альфы — порождение насилия. Они должны знать свое место. Так что? Оседлаешь его? Можешь даже снять презерватив, если он твой осеменитель. Давно пора сделать дело и отдать его в распределительный центр. В конце концов, омеги имеют право брать этих тварей в любой момент. Даже без разрешения. Таково наше естественное право. Покрывающийся мушками, Юнги отстраненно качает головой. Собственный голос кажется ему далеким эхом: — Аири… Аири такого не говорил. — Значит, Аири так скажет, — усмехается Хёнри. — У него потрясающий член. Даже для шлюхи с полуострова, — замечает Хакада, приостанавливаясь. — Я могу понять, почему твой брат хочет держать его рядом с собой. Такого трахать и трахать. Да? Ну? — бьет по щеке. — Что молчишь? Нравится? Скажи, что нравится. Юнги закрывает глаза. Молча разворачивается. Он дает темноте коридора сожрать себя, а холоду пола сжать конечности. Но он запрещает себе отдаляться от приоткрытых дверей и вслушивается в каждый отвратительный звук, доносящийся оттуда. Он должен запомнить эту выжженную окурком минуту его жизни.