Так сказал Аири

Из комнаты Хосока выходит мерзкий смех, натянутый на разгоряченные прокуренные тела — не люди, мерзкие сущности, вдоволь испившие чужую беспомощность. Впервые Юнги понижает омегоспод в своих глазах до уровня человеческой наволочки, прикрывающий колючий скелет. Хёнри не нарушил закон Империи Аири. Юнги просто знает, что тот нарушил закон природы, он нарушил человеческое право. Альфы — все еще люди, но узаконенное превосходство стирает зыбкую грань. Насилие не перестает быть таковым, даже если какой-то святой омега когда-то давно сказал обратное. Слова Аири — ширма, скрывающая несовершенства омег. То, что Аири еще не сказал, он обязательно скажет. Империя однажды вспомнит, что он говорил о том, что альф можно бить. Империя вспомнит, что Аири сказал, что убивать альф — все равно, что убить комара. Империя об этом вспомнит, даже если Аири никогда об этом не говорил. Быть может, Юнги впадает в паранойю и позволяет самым страшным мыслям охватить его разум, но впервые столкнувшись с такой несправедливостью так отчетливо и жестко — как прокатиться щекой по асфальту — он полностью осознает несовершенство закона, который творят «совершенные» омеги. Омеги способны на насилие. И омеги тоже несут насилие. Совершенство есть только в книгах. В реальности у омег есть клыки. Громко переговариваясь, Хёнри и Хакада идут к дверям усадьбы — судя по всему, они направляются в столичную квартиру, где брат плотно обосновался несколько лет назад. Юнги не может соскрести опилки своего тела из темного угла рядом с раскрытыми дверьми в переворошенную комнату — и он знает, что Хосока воспитывали так, что произошедшее останется для него просто очередным эпизодом соития. Сейчас альф обязаны спрашивать и дожидаться их положительного ответа — другой ответ они вряд ли дадут; очень скоро, подозревает Юнги, альфы будут обязаны предоставлять секс по первому требованию. Это именно то, против чего когда-то боролись омеги. То, что омеги сами терпели раньше. Так это восстановление справедливости и законное право или же это такая же звериная сущность, которая ничем не отличается от альфийского гнева? Как опрокинутая набок мраморная статуя, где вместо кварцевых прожилок виднеются красные следы прикосновений, Хосок лежит обездвижено, и будто даже мысли его застыли в вечности. Он обезображен, но всего лишь невидимыми касаниями, чужим омежьим запахом и следами засохшей спермы на его животе, которую он не торопится с себя стереть хотя бы простынью под ним. Черные ленты хищно обвивают его запястья, пока глаза со стеклами внутри упираются в несколько использованных презервативов на полу. Как загулявший кот, оставляющий везде свои метки, Хёнри оставил после себя не только это доказательство соития, но и еще пустую пачку таблеток для эрекции на столе. Юнги сжимает кулаки: эти таблетки Хосок хранил еще со времен распределительного центра — хранил их для актов зачатия. Так и не воспользовался. — Я бы не позволил своему члену встать для них, — замечает его выражение лица. — Звучит гадко, я знаю. Но я просто не хотел, чтобы он стоял. Это плохо. Я ведь… должен… — Не должен. Они должны были тебя спросить. Дождаться твоего согласия. — Именно это я и сделал. Я дал согласие. Юнги вздыхает: — Почему? — Можно было не соглашаться? Ты сказал: «Дождаться согласия». А не просто «согласия» или «получить согласие». Просто «согласие» означает, что я могу сказать «нет». «Дождаться согласия» означает, что я могу сказать только «да». Ты ведь знаешь это. Выбора нет. Всегда знал. — Ты прав. Всегда знал. Я должен был вмешаться. — Не должен был. Да и почему? Я слышал все то, что сказал тебе твой брат. Это хорошо, что ты не вмешался. Что-то гадко-болотное неприятным шариком вздувается в Юнги. Он беспомощно разводит руками и трясет головой, чувствуя, что в нем что-то вот-вот разорвется. Если бы он вмешался, то пострадал бы в первую очередь Хосок. Хёнри бы сделал что-то еще более мерзкое. Юнги не имеет права показывать свое явное не безразличие к альфе — иначе брат обязательно захочет это украсть, спрятать, уничтожить. В детстве так всегда было с любимыми игрушками. — Но… почему… Юнги… Вырытая яма безнадежности вздрагивает так, что с вершинки скатываются крупицы сожалений — это Хосок переворачивается на спину, проводя рукой по груди. В прикрывающей глаза бесстыдной ночи Юнги не обратил внимания на то, что от прекрасных небесно-голубых одежд остались распоротые лоскуты. Бабочка, покинувшая свою куколку — так и Хосок теперь лежит в ошметках его жизни, которую омега так старательно наряжал в одежды, которые не по плечу альфе. — Почему мне так неприятно и так паршиво? Я ведь должен служить омегосподам. Это мой долг. Хоть я и не альфа для удовольствий, я им когда-то стану? Значит, я должен относиться к этому как к должному. Мне должно нравиться это. Уже сейчас я должен любыми способами очищать имя альф. Отвечать за преступления моих предков. Своими поступками извиниться за деяния Рина Сэйдзи. Не омеги, а Рин Сэйдзи поставил меня в такое положение. Этот альфа. Я должен служить Империи и Аири. Но я… все равно… — Извини. Юнги застывает над ним. Склоняя голову, он медленно опускает два пальца на его щеки и дожидается ответного взгляда, в котором он видит именно то, что боялся увидеть. Хосок никогда этого не скажет — быть может, этого он даже не осознает, но омега знает: то, что разрывает его грудь и наполняет вялые мысли ядом зовется обидой. Не только на весь мир. Но и на него, на Юнги. Хосок сказал, что это хорошо, что Юнги не вмешался; но омега знает: он все равно ждал, что акт унижения прекратится. — За что? — Раскрыв створки твоего разума, я раскрыл проход для боли. Ты многое начал осознавать — и осознание того, в каком мире мы живем, приносит тебе страдания. Раньше ты воспринимал все как данность, которую не исправить. Ты не знал чего-то другого — ты знал одну-единственную версию реальности, которая не могла быть неправильной. Но теперь у тебя лучше получается анализировать и сравнивать. Ты читаешь книги. Книги, которые никогда не попали бы в твои руки, будь ты у другого омеги. Даже не все омеги могут читать такие книги — если их увидят лишние глаза, у меня будут большие проблемы. С таким-то братом мне лучше сжечь библиотеку, но… Мысли в твоей голове основаны уже не только на личном опыте, но и на опыте других поколений, на знаниях других людей — более умных, образованных. Я не говорю про то, что ты глуп. Я тоже читаю эти книги и тоже учусь у людей, которые их пишут. Сейчас ты уже способен предполагать, что мир может быть другим. Твои новые аналитические умения раскрывают путь к желаниям. Невозможность осуществить желание вызывает страдание. И даже само желание — и есть страдание. Я и сам многое осознал. И многое понял. Они используют подмену понятий для того, чтобы сохранять эту иллюзию законности. Не слишком изобретательно. Но когда у каждого второго вместо головы консервная банка, то это работает. Произошедшее только что — не исполнение твоего долга. Это было изнасилование. Не столько ради удовольствия, сколько ради установления власти и самоутверждения. Естественно… — Юнги будто понимает что-то и для себя, — у омег тоже есть гордыня. Это естественно, что кто-то захочет возвыситься. Как когда-то альфы насиловали омег, теперь омеги насилуют альф — и, как и альфы, прикрываются законом и Заветом. Разные футляры, но смысл тот же. Дело не в природе альф, дело в природе человека. Это не ген насилия… это суть людского естества. Тебе больно от того, что я заточил твои мысли и чувства, как точилка точит карандаш. Когда ты спал… разве ты чувствовал все это? Слова омегосподина капля за каплей проникают в пульсирующий мозг Хосока. Каждое слово находит свое место в его громко работающем конвейере мыслей, который разросся так, что пришлось соорудить постройки вне стен, которые, кажется, скоро и вовсе рухнут. Хосок хмурится, а потом перехватывает пальцы омеги, прислоняет к своей щеке: — Так… так теперь будет… всегда? — Прости. Боюсь, что да. — Зачем ты это сделал со мной? — Тебе было лучше, когда ты не понимал происходящее? — Думаю, да. — И ты… ты хочешь вернуться в то состояние обратно? Хватая руку еще сильнее, Хосок уверенно качает головой: — Нет. Для чего ты это сделал? Юнги опускается перед ним на колени, впервые не зная, что ему ответить. Слова не просто теряются на языке — они не желают щелкать в голове; и только перепутанные нити чувств, сплетающиеся в сети и охватывающие органы внутри, пульсируют в немом непонимании. — Я… я не знаю, — тихо признается. — Возможно, это тоже вопрос, задевающий эго. Я хотел… посмотреть, как далеко я могу зайти. Хотел увидеть, к чему это приведет. Я — эгоист, и эгоизм мой проявляется в том, что я не могу отказать себе в том, что я хочу изведать границы возможного. Хочешь, я буду совсем искренним с тобой? Ладно. Будем честны: моя семья богата. Мой родитель — видный министр с прекрасной репутацией. У меня нет необходимости работать. Имперцы считают, что я — идеальный винтик в этом обществе. Пусть пришлось идти на жертвы. Но теперь мое имя работает на меня. Я защищен со всех сторон. И я не чувствую никакой опасности, за исключением эпизодов, когда происходят вспышки паранойи: я к ним привык. И в обычные периоды жизни я осознаю, что я построил вокруг себя несокрушимые стены. Более того, порой мне кажется, что я всесилен — хоть я и знаю, что жить с такими мыслями опасно. Но это именно то, почему я не побоялся разбудить тебя. А что они мне сделают? Причинят боль? Прекрасно, я познаю для себя что-то новое. Посадят на пожизненное? Это тоже вариант прожить жизнь и получить опыт. Убьют? Тогда приблизят меня к главной загадке человечества — и, возможно, одновременно к ее разгадке. — Порой мне кажется, что ты говоришь какую-то околесицу… — Хосок хмыкает. — Порой ты достаешь из своей замечательной головы такие слова, которые никто уже не говорит, — смеется в ответ. — «Околесица». Что за слово такое? — Я понял. Ты — скучающий безумец, проверяющий свои лимиты. — Это очень точно. — Но… почему ты выбрал меня? Юнги очерчивает его точеные пальцы: — Боюсь, это из той области, постичь которую невозможно. Не только мне. Всем людям. Мы не только физические оболочки. Мы — сгусток ощущений, эмоций, мыслей, знаний: все это формирует душу. Можно бесконечно спорить о ее существовании и ее смертности, но, видишь ли, при всем нашем техническом прогрессе мы до сих пор не знаем, как работает наше тело. Ученые до сих пор не могут с точностью сказать, что именно запускает процесс родов. Так откуда нам знать о том, что вообще не изучить приборами? Так что, пока не доказано обратное и пока существование души не опровергли, я предпочту считать, что «я» — это не только тело. И «я» — не только сознание. Будем считать, что «я» — это осмысленная физическая сущность. Слово для этого уже придумали. Душа. Когда я впервые увидел тебя, я сразу это понял, что… ты… что ты мне нужен. Объяснить этого я до сих пор не могу. И я не знаю, сделал бы я с другим альфой то же самое, что и с тобой. Быть может, другой альфа и правда остался бы только моим осеменителем. — Так я, значит, уже больше не только осеменитель? А кто тогда? А то я думал, ты сможешь забеременеть после того, как помастурбируешь мне рукой, — усмехается, потом галантно добавляет: — Омегосподин. — Хосок. Твое чувство юмора — неожиданное дополнение, с которым я пока не знаю, как совладать. И, кстати говоря, сначала я увидел всего тебя. Твои глаза сияли издалека. Только потом я подошел поближе, чтобы посмотреть на твой член, — усмехается тихо, а потом, распрямляясь, обхватывает руку альфы, слегка потягивая его за собой: — Они не причинили тебе боли? — Нет. — Ты мне не врешь? — Посмотри в мои глаза и поймешь, — впервые слабо улыбается. — Я бы не стал врать своему омегосподину. — Вижу, что не врешь. Но они не причинили тебе и удовольствия? — Почему омегосподин меня об этом спрашивает? Ты позволяешь мне узнать, что такое ревность? Если это проявление твоей ревности, то что я должен чувствовать? И разве он не видит презервативы на полу? — Я скоро начну жалеть, что расшевелил твой мозг. — Они причинили мне гадости. Я не позволял себе чувствовать хоть что-то приятное. Но, к сожалению, все равно излился. Вообще-то, нас так и учат. Не позволять чувствовать слишком много и кончать. Иначе проснется зверь. Это ты меня испортил, — шутит. — Идем. — Куда?.. — Прочь. Я подумал, что хочу сделать в этой комнате кардинальную перестановку. Кровать и кресло на свалку. Стены лучше перекрасить. И нужно будет оставить помещение на несколько месяцев на проветривание. Пока будет идти ремонт, ты будешь жить в другом месте. — Я должен… переехать прямо сейчас? Ночь… — Перечишь своему омегосподину? — улыбается. — Юнги. — Да. Сейчас. — Куда? — Ко мне, — кивает. — Ну. Идем. Я устал. Пора спать. Нет, оставь эти простыни здесь — я их видеть не хочу. Утром я попрошу их сжечь. Можем вместе посмотреть. Думаю, будет красиво, — выпуская руку, он подходит к шкафу, доставая оттуда шелковый халат. — Вот. Сначала нужно хорошенько помыться. Я люблю… — Запах мыла, — заканчивает альфа, натягивая одения. Юнги прикусывает губу. Он хотел сказать: «Твой запах». — Да. Ванну уже набрали. Идем.

***

— У нас никогда не было ванных. Чудеса. Целая бадья с горячей водой. И пена?.. — «Бадья», — Юнги закатывает глаза, становясь рядом. — Эта ванна доимперских времен. Прошлое столетие, эпоха Чосон. Поверь, ты не хочешь знать, сколько подобные вещи стоят на аукционах. — И не хочу знать, сколько грязных тел в ней побывало… Юнги не сдерживается и щипает за ягодицу смеющегося Хосока, который продолжает рассматривать красивую ванную комнату, освещенную одной лампой на комоде у стены. Раньше он здесь не бывал, но если бы ему не сказали, что это ванная омегосподина, он все равно это понял бы. Он мягко проводит рукой по широкой тумбе из какого-то светлого дерева и убеждается в своих предположениях: Юнги часто прикасается к гладкому месту у раковины. Там, где тот стоит каждое утро и умывается, небольшое углубление. Хосок его гладит. Он заглядывает в зеркало, где отражается застывший силуэт Юнги, который наблюдает за ним — Хосок смотрит на него в ответ через отражение. Зачатки неловкого рассвета, покачивающиеся от слишком раннего появления, вяло скребутся в витражи на окнах, очерчивая тонкую фигуру с лицом, на котором происходит что-то, что альфа пока не в силах расшифровать. В начале он с трудом читал книги и часто путал буквы. С эмоциями бывает так же — ему так сказал Юнги. У раковины стоят флаконы, усиливающие природный запах, крема для тела с запахом апельсина и цитрусовые духи — Хосок проводит по ним пальцами так, будто они тоже часть Юнги: бережно и нежно он проходится по крышкам, читая названия. Одна баночка не распечатана. Витамины для беременных. — У нас были только душевые. Общие. И нас часто осматривали. Голых. Проверяли у кого когда появляются волосы. Проводили какие-то там исследования. Всегда записывали. «Ага. Чон Хосок. Первый волосок в подмышечной впадине. 11 лет», — он резко оборачивается. — А ты так и будешь здесь стоять? Смотреть? — Мне выйти? Хосок спускается по шелковому халату к глупому, неуместному пояску — очевидно слишком тонкому и для его тела, и для его желаний. Гладкая ткань скользит по телу, как скользит луч солнца по первому снегу, а потом падает в расщелину — к ногам. Распрямляя грудь и плечи, он подходит к Юнги, но останавливается в шаге, замечая появившийся взгляд. Между тем, как на него смотрели омеги в распределительном центре и между тем, как на него сейчас смотрит Юнги, разница во всего лишь одну тонкую межбровную морщинку, в которой прячется не оценка покупателя, а восхищение творца. Искусство запада под строгим запретом — именно поэтому Юнги въедливо изучил все, до чего можно было добраться. В стране Гелиоса, в краю первобытных омег, щеголяющих в мехах, и альф, разделяющих ложе с другими альфами, как с супругами, ходят чудные мифы и легенды. Оживший Ахилл, слепленный из любви божеств и украшенный солнечными лучами, стоит прямо перед ним, не зная ни о своей неуязвимости, ни о своем великолепии, к которому Юнги хочет припасть и сдаться. До чего же глупо, думает он, что существо, сотканное из первозданной материи, из сияющих звезд, убежден в том, что он — отрыжка природы. Юнги ищет в нем кракелюры, разошедшиеся по коже вместе со временем, и штришки, оставленные создателем. Он высматривает на нем отпечатки самой жизни и, будто смотрясь в зеркало, замечает пульсацию вселенной и на себе. В меру крепкие плечи сужаются к твердому торсу и гладкому животу, который переходит к промежности. Когда Юнги увидел это обнаженное тело в самый первый раз, он уже знал это: он не просто хочет им обладать. Он хочет, чтобы этот альфа обладал им. — И что вы… просто лежите в этой горячей бадье и… чего-то ждете? — Расслабляемся. Наслаждаемся. Попробуй. Это приятно. Подожди. Не с этой гадостью. Стягивая полотенце с вешалки, Юнги мочит его в воде и возвращается к Хосоку, пытаясь не смотреть на отвратительное клеймо «А» на груди. В смутные времена установления Империи многие альфы пытались скрывать свою природу — с тех пор их всех клеймят сразу после установления явных половых признаков. Мягкие движения Юнги стирают засохшую сперму с его торса. Вообще-то их учили, что семя омег, хоть и пустое, но все равно ценное: его нужно беречь и любить. Семя не несет в себе жизни, но существует для того, чтобы оставлять на альфах следы и выжигать в них зверье. Так сказал Аири. Поэтому Хосок с удовольствием наблюдает, как омегосподин его очищает. Он решает, что сперма Хёнри и Хакады ничего в нем не выжжет. После альфа нерешительно вступает в ванну сначала одной ногой, затем второй. Идеально теплая вода вынуждает его поскорее погрузиться с головой и провести руками по телу. Медленно выныривая, он устраивается поудобнее: это странное действие и впрямь оказывается приятным: — Омегосподин знает толк в хороших вещах!.. Я это знаю не только потому что он любит эти ванные, но и еще потому что он выбрал меня. Я и правда был хорошим выбором. Как повезло, что у омегосподина Юнги отличный вкус. Хосок не так давно начал пробовать шутить: вкус колкостей и реакция Юнги особенно нравятся ему. Ему интересно вставлять слова поперек языка и выворачивать их. Слова могут менять свой смысл в зависимости от того, в каком месте они стоят — поэтому он старается ставить их с умом. Шутки будто бы делают его чуть более похожим на настоящего человека. Но когда он смотрит на омегосподина Юнги в этот раз, шутить ему больше не хочется. Не глаза. Расплывшиеся светящиеся озера с сияющими кристаллами из водопада. Как будто кто-то запустил огоньки в небо после дождя — вот так же Юнги вдруг смотрит на него, а потом медленно, но уверенно тянется к своей рубашке на пуговицах и начинает ее расстегивать. Хосок пугается. Остатки его прошлой версии взволнованно смущаются и напоминают о себе: он — плевок эволюции, грязь под ногами омеги, не достойная ни луча внимания богоподобных существ. Альфа рос с этими установками годами — они бесследно не исчезнут и не оставят свое место раскопок в мозгу. Обнаженный омега. Даже мечтать о том, чтобы хотя бы один омегосподин показал что-то под своими одеждами, решительно глупо. В распределительном центре он и другие альфы шепотом обсуждали омежьи запястья — обнаженные ноги Юнги, как он думал, уже и есть возможный максимум наготы. — Нет, — Юнги застывает, опуская подбородок. — Смотри на меня. Хосок все же припадает к бортику ванны, затаив дыхание — омегосподин продолжает только после того, как убеждается, что он смотрит. Ткань расходится на груди Юнги, и белое пятно его кожи раскрашивается слабым золотистым освещением комнаты. Омега переходит к брюкам. Расстегивает ширинку и стягивает их, остается в нижнем белье, но застывает — это последний шаг перед возможностью вернуться в отправную точку, где хаос еще может контролироваться. Подходя к Хосоку вплотную, он задумчиво смотрит на выглядывающие из-под пены очертания медового тела. Его отвлекает прикосновение. Зачарованный, альфа ведет по телу рукой, и с его полураскрытых губ сочится мягкое восхищение. Юнги знает. Никто и никогда больше не будет смотреть на него так, как это делает Хосок сейчас. И ни на кого другого он не посмотрит так, как он смотрит на Хосока сейчас. — Чего ты остановился, омегосподин? Если ты хочешь проверить то, как далеко ты можешь зайти, то тебе еще есть куда шагать. Юнги порывисто хватает его за волосы, и тогда Хосок судорожно обхватывает его бедра и устраивает лицо в паху. Он шумно втягивает омежий запах в промежности и проводит носом по члену под тканью. — Хочешь взглянуть? — Ты говоришь много умных вещей, Юнги. Но иногда задаешь глупые вопросы. — Помнишь, что я тебе говорил? Не бывает глупых вопросов. Каждый вопрос имеет право на существование. Вдруг тебе не нравится? Вдруг я, сам того не зная, применяю к тебе насилие? Учти, я вырос в условиях омежьего превосходства. Наше с тобой мировоззрение на принципиально разных уровнях. Не из-за наших личных желаний — нас так воспитали. Даже мне порой трудно понять, правильно ли я поступаю. И ты вырос в той же реальности. Ты тоже можешь не понимать, происходит ли над тобой насилие или нет. Подумай. Может, тебе не хочется? Со мной у тебя и правда есть выбор. Я уйду, если ты хочешь остаться один. Я могу проверить, как далеко я могу зайти. А как далеко можешь зайти ты? — Ты сказал, что не знаешь, сделал бы ты то же самое с другим альфой. Я тебе тоже кое-что скажу. Я не знаю, захотел бы я слушать другого омегу так, как захотел слушать тебя. Может, все то, что происходит со мной, это не только твои труды. И не только мое желание. Может, это «мы». — Это твое «да»? — Это мое «да». — Тогда сними это с меня. Старающийся показывать свою уверенность, надеющийся властвовать над положением, Юнги с удивлением не может контролировать даже свое тело. Он почти стягивается в узелок ощущений и теряет свою человеческую ипостась, когда горячие, мокрые пальцы Хосока ведут по его его груди и застывают у сосков. — Тебе же тоже тут приятно? Я хочу, чтобы тебе всегда было приятно. Хосок скользит по груди к мягкому животу. Даже в теплом свете он кажется слишком белым — как перламутровые жемчужные бусы или стакан свежего молока. Их поили в детстве молоком. Говорили, что тогда сперма будет хорошей. Не сдерживаясь, альфа проводит носом по коже и слегка задевает ее губами, потом тянет пальцами по резинке трусов. Омега сжимает руки на его волосах, когда Хосок медленно стягивает белье, а после беззвучно смотрит на его омежье начало. С притворной уверенностью и с натянутым превосходством Юнги улыбается, видя его трепет, но снова нисходит до песчинки под ногтем альфы — Хосок тянется к его паху и, обхватывая его за ягодицы, вжимается в него. Поцелуй в низ живота перестает делать Юнги омегосподином и превращает его в омегу, готового потребовать сделать это снова — не просто требовать, а слезливо молить об этом. Он закрывает глаза, подставляясь, и когда чувствует там что-то мокрое — вероятно, язык, — с трудом отстраняется, чтобы занести ногу над бортиком, а потом погрузиться в ванну. Вода почти выплескивается, когда омега устраивается в ногах Хосока и разводит их в стороны. Взволнованно Хосок распрямляется, подаваясь спиной назад, на что Юнги мягко усмехается: — Нужно быть чистым. Смыть всю грязь. Ноги… — массирует его ступни и постепенно поднимается по голени выше; вставая на колени, подается вперед. — Здесь тоже… — проводит по промежности, но не останавливается там. Гладит по животу и далее оставляет руки на груди альфы. — И тут… и тебе здесь приятно, да? Хосок сглатывает, откидываясь на бортик. Юнги кладет руки сначала на его шею, потом на щеки. Приближаясь к лицу, он вынуждает Хосока притянуться. Устроившись на бедрах альфы, омегосподин шепчет: — Маковая крошка. — Что?.. — Все смотрю на эту маковую крошку. Так хочется ее… смахнуть. Губы Юнги замирают над родинкой на губе Хосока. Он останавливается в последнее мгновение, слегка толкаясь своим носом в нос альфы: — Но я знаю, что ее не смахнуть. Хочу попробовать. Так сильно… Хосок сжимает его тело, с неожиданной силой впиваясь в губы. Порыв опадает на Юнги, и он облегченно выдыхает, обхватывая голову Хосока, но не торопясь углублять поцелуй — сначала мягко, почти дразняще, он приоткрывает стиснутые губы и проводит по ним языком. Истративший всего себя на этот первый, дикий импульс, Хосок замирает, ожидая продолжения, ведь так далеко он никогда не заходил. Никогда прежде он никого не целовал. Юнги ведет губами по краю, а потом, наконец, запускает свой язык в рот альфы. Тот отвечает сначала нерешительно, но потом, пробуя, и сам проталкивается вперед. Его пальцы на талии омеги сжимаются, выдавая нетерпение, и тогда тот с силой оттягивает его за волосы и, возвышаясь, дает себе волю. Нетронутые губы воспаляют дикий жар. Этот огонь — впервые разведенный первобытным человеком костер — пьянит Юнги, заставляя его бесстыдно присасываться к губам и издавать стыдные звуки: — Высуни язык. Когда Хосок делает это, Юнги обхватывает его губами и шумно посасывает, потом возвращаясь на пылкие губы — прямиком к маковой крошке, которую жадно целует, а потом обводит своим языком. — Не получается, да? Смахнуть? Тебе нужно стараться больше. Альф так воспитывают: стараться для омеги больше. Может, тебе нужно постараться для альфы тоже? — подначивает Хосок, и Юнги игриво шикает: — Какой же ты паршивец. Не могу поверить в то, что слышу это, — бросает всего себя на его грудь, перемещаясь к уху — слегка оттягивая мочку: это, наконец, приструнивает зверя. — И что ты теперь со мной сделаешь, а? Юнги проводит рукой по его горячей груди, задерживая взгляд во взгляде. Он коротко целует его, прежде чем окончательно оторваться: — Позволь мне отмыть тебя, высушить и уложить в постель. Затем я планирую тебя снова поцеловать. А еще я очень хочу спать. И ты, думаю, тоже. — Никакого секса?.. — Между альфой и омегой порой бывают вещи помимо секса.

***

После того, что с ним сделали омеги, Хосок не особо хотел даже думать о новом соитии, но тепло его омегосподина, его мягкие, вкусные поцелуи и чарующий запах вынуждают забыть о произошедшем и вспомнить о желании вставить член в Юнги. В конце концов, его не били и не истязали — просто трахнули. Приятного мало, но его к этому и готовили. Но его омегосподин и впрямь облачается в свою одежду для сна и, широко зевая, устраивается на постели. Хосок нерешительно стоит рядом, все же раскрывая одеяло и ложась рядом. Юнги почти сразу притягивает его в объятиях и устало укладывает голову на грудь. Он смекает: оказывается, и впрямь бывает что-то помимо соитий. Зарываясь в копну вкусно пахнущих волос, Хосок обнимает его за талию, проводит по ягодице, несколько раз сжимая ее, а потом прячет нос в тайник на шее омегосподина. Юнги подставляет свое лицо. Хосок его целует. Оба понимают, что они перешли все разумные границы. Хосок с ужасом думает о «Потом». Юнги осознает, что «Сейчас» меняет все «Потом».