Так сказал Аири

— «Рука тянется к Солнцу, но пальцы сжимает Луна. Мир сгорел в холоде снегов. Только Вечный Свет, сияющий в глазах, способен вернуть утерянный рай…» В уютной коричневой темноте меж двух стеллажных полок хорошо лежать. Наступающее лето вываливается из окон, и пол — то нетронутое жарой пространство, где можно существовать. Закинув ногу на колено, Хосок перелистывает страницу книги, рассматривая изображение. Книги с картинками он любит больше всего: может рассматривать их часами, но если Юнги это замечает, то начинает причитать и говорить, что от простого глядения на картинку никакого толку. Нужно читать и анализировать прочитанное. Так мозг заработает. Юнги стоит у полки, задумчиво вычитывая строки какого-то древнего монаха. В коротких шортах и в облегающей футболке омегосподин не похож сам на себя, но он лишь замечает, что такая погода меняет любого, а уединенность усадьбы позволяет выбить более открытую одежду. От прежнего Мин Юнги с его чопорными закрытыми белыми костюмами остаются только смешные учительские очки. Хосок смотрит на него поверх страниц и застывает на гладком животе, пытаясь не думать о том, что совсем недавно сказал министр Гвансон за завтраком. «Еще две недели, и пора его менять. Почти очевидно, что он не способен вложить в тебя дитя. Времени прошло достаточно. Если ты здоров, что естественно, и если он здоров, что проверено уже на два раза, значит, вывод один: ваши тела просто не подходят друг к другу. Такое случается. Этому нет объяснения, но такое случается. Нужно пытаться с другим альфой». Хосок хочет снять с него эти очки, поцеловать губы и заняться с ним сексом. Если Юнги позволит, прямо на полу библиотеки. — Армигеры. Ты выбрал отличную повесть. Они слились со светом. Устали сопротивляться и ушли туда, откуда пришли. Мир ничего не понял, а они ничего не добились. Они так сильно хотели спасти…. а оказалось, никто в нем не нуждается. Оставшиеся люди забыли о том, что Рай реален. Зло побеждает не тогда, когда добро уничтожено. Тогда, когда добро больше не нужно. — Вечный свет… Я так и не понял, что это. Точнее, понял. Но мне не особо понравилось, — захлопывает книгу, тут же беря другую, менее потрепанную. — Думаю, автор здесь просто хотел поместить абстрактное понятие в физический объект. Чтобы было понятно всем. Даже мне. Но мне больше нравится эта книга… — улыбается краешком губы, раскрывая ее посередине. — Про омегу-лиса и его альфу-медведя. В мире есть так много вещей, которых Аири не говорил. И я хочу узнать их. Ты точно уверен, что у тебя нет второй книги про них? Юнги звонко смеется, устраивая книгу на место, а потом становясь над Хосоком. Тот опирается на локти, любуясь этим созданием, порой состоящим из одних только точеных, тонких ног с щиколотками, которые должны быть украшены самыми дорогими драгоценностями. Все в омеге достойно любования — а глупые шорты этому мешают. — Ты ведь помнишь, что если кто-нибудь найдет хотя бы один такой том, то, вероятно, вся эта библиотека будет подожжена, а я отправлюсь на допрос, откуда уеду далеко и надолго? — Ладно. Давай тогда займемся сексом. Юнги смеется еще громче, и тогда Хосок взволнованно садится на пол: — Скажи, может, я недостаточно стараюсь? Неужели я мало даю спермы? Но я ем все то, что повышает фертильность. Я пью молоко. Я столько батончиков с орехами съел. Они ведь говорили, что тогда сперма будет хорошей. А в тебе все еще нет ребенка… — Не переживай, — задумчиво гладит его по волосам. — Я не хочу возвращаться в распределительный центр, не дав тебе дитя. Я так этого хочу… ты разве не хочешь ребенка тоже? Тогда… я что-то точно делаю не так. Давай будем делать это каждую свободную секунду? Чтобы не упустить ни одного шанса? — Тебя напугали слова моего отца? Хосок сжимает руку омеги, мягко целуя ладонь: — Не напугали. Скорее, напомнили. Ты ведь меня для этого взял. Разве… разве нет? Юнги хмыкает, когда альфа обвивает его торс и целует в гладкий живот: — Я прямо сейчас могу. Ну и что, что не в комнате для соитий. Мы там все равно уже давно не занимались сексом. Теперь всегда в твоей комнате, на кровати. Что, кстати, намного удобнее, чем на татами. Там жестко. И вообще-то, если честно, там всегда пахло другими альфами. А у тебя в спальне нет. На кровати в самый раз. Если это можно делать в твоей комнате, значит, можно везде. — И что, думаешь, на полу библиотеки будет мягче, чем на татами? В комнате мы хотя бы можем запереться. Сюда может зайти любой прислуга. — Думаешь, они не знают, чем мы занимаемся? — Знают, конечно. Но я не думаю, что они знают, как мы это делаем. — Тогда тебе не стоило надевать эти шорты, — отдаляется. — Что, хочешь сказать, моя одежда тебя провоцирует? — Одежда? Глупости. Ты, — разводит руками, отводя лицо. — Ты видел себя? Я хочу их снять. Я ни о чем другом думать не могу. Посмотри!.. Виднеющийся бугорок в штанах альфы уже не смешит Юнги. Как брызг сочного, кислого апельсина в глаза, только это импульс, напитанный альфийским феромоном, проникающий под кожу. Это заводит. — Ты не перестаешь меня удивлять. Твоя способность возбуждаться… это что-то экстраординарное. Так проявляется твой звериный ген, а? Аири верно говорил: стоит разбудить его, то с монстром уже не совладать… Ты должен быть сдержанным, разве нет? — смеется, продолжая обхватывать голову. — Ну, Юнги… Ладно. Вечером, так вечером, — с обидой опускается на пол, снова прячась за книгой. — Мне просто так хочется… и… ты… точнее, мы… мы стали делать это меньше. Ты приезжаешь из города усталый и не хочешь залезать на мой член. А-я то его каждый вечер поднимаю. Тебе он больше не нравится? Тогда что происходит? Раньше ты так часто в город не ездил. А теперь… пропадаешь. Я слоняюсь по дому, читаю. Подружился с Намджуном. Думаю, больше он в кашу мою плевать не будет. — Больше не будет? Он раньше что, плевал? Хосок оставляет это замечание без ответа: — Нам нужно больше пытаться… ты ведь хочешь дитя… но ездишь по делам… — Как же меня это все смешит. Не могу поверить, что мой осеменитель предъявляет мне недовольства. Сам виноват, знаю. Потому радуюсь каждому твоему слову. Честно. Ну что? Твоя светлая голова теряется в догадках, чем же я занят в городе? Юнги склоняется над ним и, упираясь лбом в лоб, обхватывает теплую щеку: — Завел себе альфу для удовольствий на стороне. Я ведь могу это сделать, не так ли? — Не шути так. — А что такого? — смеется, а затем внезапно садится перед Хосоком на колени. — Я могу заниматься сексом с каким угодно альфой и никто ничего мне за это не сделает и не скажет. Мой осеменитель забывает, что я — омегосподин, который печется о своей репутации. Если я вдруг перестану развлекаться, то… подумают, что я привязался к своему домашнему альфе. Что обо мне начнут говорить? Особенно, когда ОНО набирают все больше популярности среди граждан. Хосок разглядывает сгусток мыслей на красивом, гладком лице и пытается разгадать истинный смысл слов. Юнги часто так делает. Говорит какие-то вещи откровенно прямо, лишает буквы одежд и украшений, которыми они прикрываются, но в промежутках между звуками Юнги прячет невидимые ниточки, которыми связывает свои настоящие размышления. Иногда его слова — просто слова; иногда — попытка запутать, обмануть или, наоборот, натолкнуть на размышления. Но чаще больше всего смысла занимает тишина между буквами, провисшая интонация и звук, с которым Юнги выпускает в мир свою мысль. Сейчас омегосподин Юнги привирает, но привирает с расчетом, что Хосок это поймет. Альфа хмыкает: — Когда захочешь рассказать мне, зачем ты правда ездишь в город, то я буду слушать. Но ты прав: я вообще-то только осеменитель. Можешь и не говорить. Юнги удовлетворенно закатывает глаза, кладя руки на чужие колени: — Ах, спасибо за такое благосклонное разрешение, мой умный альфа. Ты знаешь это: я занимаюсь сексом только с тобой. Более того, я… — прерывается, качая головой, а потом разводит ноги Хосока в стороны. — Я кое-что хотел попробовать. Уже давно. Порой я ловлю себя на мыслях о том, что мое желание… слегка больное. Может, даже отвратительное. Я отдаю себе отчет в том, что я — дефектный омега, которому, возможно, нужно обследоваться у сексолога. Он, наверняка, предложит мне продолжительное лечение. Но еще я допускаю, что это… естественное желание, которое имперцы захотели подавить. Ведь это… это противоречит превосходству омег. Жаль, что я за свою жизнь прочитал так много книг — иначе я бы не знал, что так можно. И вдвое жаль, что я полюбил истории, которые прячутся на страницах — иначе я бы не захотел… повторить… повторить это. Кто я такой, чтобы отказывать самому себе? И тебе будет приятно. Облачная задумчивость вмиг сменяется щелкающим, хищным взглядом. Юнги, возвышаясь над Хосоком, голодно проводит языком по своей губе, пока альфа трепетно, как просящий о милостыне, взглядом молит о поцелуе — и тут же получает его вместе с пламенным прикосновением к груди. Сжимая ягодицы Юнги, Хосок пытается усадить его на свои бедра — чтобы хотя бы через штаны толкнуться между его ягодиц и испытать приятное напряжение, но омега отстраняется и спускается к его шее. Когда рука Юнги обхватывает его член, он вопросительно поднимает голову: мастурбация — это приятно, но ему гораздо больше хочется оказаться внутри омегосподина. Почувствовать тугое, приятное сжатие, уловить мокрое тепло и насладиться его изгибающимся в судорогах и экстазе теле — все то, к чему так стремится Хосок, сжимается вместе с рукой Юнги на нем. — О, нет, — догадывается он о ходе мыслей. — Мы попробуем кое-что другое. Я попробую кое-что другое. Юнги расстегивает его брюки. Садясь на колени, он массирует член через трусы и властно смотрит в глаза, будто насмехаясь над зыбким положением альфы, который перекручивается от плотных касаний. Когда омега приспускает его трусы и притягивает лицо к паху, Хосок совсем распрямляется и хватает омегосподина за плечи: — Ты… ты что… — Я хочу попробовать это слишком давно, — обхватывает член за основание и проводит пальцами по влажной головке. — Я же сказал тебе: я могу быть дефектным. Но с другой стороны это желание осталось с древних времен. Позволь… Горячее дыхание Юнги появляется слишком рядом с головкой. Придерживая его за плечи, Хосок тяжело выдыхает и отдаляется: — Как будто я могу сказать тебе «нет». — Но ты действительно можешь сказать мне «нет». — Я знаю. Я не хочу. Кончик языка проходится по головке сначала почти неловко, неощутимо — но уже это выбивает Хосока из самого себя и заставляет его рухнуть на пол. Ни один приличный омега никогда в жизни не прикоснулся бы к члену альфы даже кончиком мизинца, но Юнги оказывается еще более развратной, а оттого и более прекрасной версией человеческого создания. Омегосподин проводит по головке уже всей поверхностью шершавого языка и только позже добавляет губы, влажно обсасывающие конец. Хосок помыкивает и сжимает кулаки у торса, приказывает себе сохранять спокойствие: если он случайно толкнется в этот влажный, теплый рот… Юнги, устраиваясь поудобнее, обхватывает его бедра и углубляется. Язык скользит, обвивая головку, пока губы посасывают ее; когда он начинает быстро шевелить головой, ускоряя чмокающие движения, Хосок зарывается пальцами в его черные волосы и направляет его, неосознанно пытаясь задержать его рот поглубже. Разводя ноги, он выгибается и отдается этому порыву полностью, стараясь не думать о том, что происходящее — это то, за что его легко могут кастрировать. Сосущий его член Мин Юнги сжимает бедра и с жаром помыкивает. Хосок позволяет стону спуститься с его губ — ему кажется, это тоже порадует омегосподина. — Наконец-то… я знаю… его вкус, — прерывисто проговаривает он и потом облизывает головку и похлопывает ей по своим губам. Два круглых ледяных глаза, поцарапанные жаром желания, подрагивают: — Я хочу… чтобы ты закончил мне в рот. Я ужасен, да?.. Знаю, что ужасен. Проверяю… как далеко я могу зайти, — рот его снова раскрывается, заглатывая пульсирующий орган. Хосок знает, что не сможет долго сдерживаться — пучки подступающего оргазма уже скручивают его живот. Мысль о том, чтобы кончить своему омегосподину прямо в рот пугает своей мерзостью и одновременно завораживает своей дикой необузданностью и пониманием отсутствия каких-либо лимитов. — Может… может, не стоит… — хватает его за волосы. — Я почти… но… может… все же… — Прошу. Мне интересно узнать ее вкус. Хосок разрывается где-то посередине самого себя. Из надлома брызжет белесая жидкость, которую Юнги с готовностью глотает и, облизывая губы, наслаждается неверующим взглядом альфы. Вид омегосподина, сидящего на коленях и всё ещё удерживающего пальцами его горячий, влажный член, едва не сталкивает альфу с края пропасти в звериное состояние. Он хочет прижать Юнги к полу и трахнуть по-настоящему — чтобы тот изнемогал от движений в нем, чтобы белая полоска спермы скатывалась у него меж ягодиц, чтобы он остался без одежды: в одних только его поцелуях. — Солоновато. Ну, все. Сперму я проглотил. Теперь ребенок точно будет во мне, — довольно сжимает губы, вытягивает шею. — Шучу, конечно. Это не так работает. Тебе понравилось? Альфа рыпается и, крепко сжимая руку на его шее, впивается в терпкие, липкие губы. Он очень хочет, чтобы на губах Юнги осталось побольше его спермы — он сам ее слижет, чтобы омега поменьше впитал в себя эту дрянь. Хосок сплетается с языком, громко мычит в его губы, а затем резко отдаляет, вынуждая выпрямиться и опереться спиной в книжный шкаф. — Что этот осеменитель задумал?.. Хосок расстегивает его шорты и спускает сразу с нижним бельем. Омежий член тоже возбужден — и альфа аккуратно обхватывает его пальцами и проводит носом по гладкому паху. — Ты же знаешь, что мой член не такой чувствительный, верно? Все омежье наслаждение находится слегка в другом месте, — гладит его по волосам, но совсем не сопротивляется, расставляя ноги пошире. — Если тебе интересно попробовать, я не возражаю. Я… От неожиданности Юнги прерывается. Хосок целует его в пах, а потом добавляет дрожащую неопытную робость в самый конец, укладывая это щекочущее движение на мокрый язык. Губы звонко заглатывают конец, и Юнги, понявший теперь ощущения альфы, почти сгибается пополам. Член не слишком большой. Выдыхая, Хосок берет его во всю длину и упирается носом в пах. — Ах, альфа… это… ах… да… — удлиняя движения, Юнги толкается в рот, но не слишком сильно: даже это движение заставляет Хосока поперхнуться. — Прости… Хосок не замечает, что в уголках его глаз скопились слезы. Не слыша омегосподина, он снова берет во всю длину и повторяет движение, а потом поднимает свой просящий взгляд на Мин Юнги. Превращаясь в смятый комок бумаги, омега хватается за спину альфы и несколько раз судорожно перекручивается; все его чувства сначала застывают на самом конце, а потом вдруг лопаются — Хосок с готовностью принимает теплую омежью сперму и тут же глотает ее. — Ну вот… — тяжело дыша, через время Юнги похлопывает его по спине. — Теперь ты тоже будешь беременным.

***

Вечер слоняется по мягко освещенной кухне. Хосок любит это время суток, в особенности, если в усадьбе только он с Юнги и с домашней прислугой, спрятавшейся по углам. Ужины, которые министр Мин Гвансон проводит в компании младшего сына, становятся натянутыми пружинами, которые скрипят не высказанными претензиями — альфа и вправду задержался в омегосподском доме и все еще не дал дитя. Хосок решает для себя, что сделает все возможное, чтобы зачатие свершилось: в конце концов, это то немногое, что он может дать Юнги в ответ на все сотворенное добро, хоть зачастую проснувшиеся мысли его тревожат. «Потом» и «Иначе» запрыгивают на «Сейчас» и «Было». Он часто фантазирует о том, как может перемениться его жизнь, если Юнги вдруг задумается о… Впрочем, даже поднимать тему об этом странно и страшно. И глупо. Ведь он все еще не дал дитя. Возможно, министр прав: их тела могут не подходить друг другу. Его семя может пригодиться другому омеге, а Юнги должен найти другого осеменителя — более удачливого. Но хуже, когда в дом приезжает Хёнри. После произошедшего он едва ли смотрит на Хосока, но порой он ловит его устрашающий, темный взгляд, в котором расходятся темные лужи скрытых мыслей. Общество Новых Омег сменили свои небольшие значки на красную повязку на рукаве — там золотом выведены слова о превосходстве омег. Хёнри ее никогда не снимает. Намджун ставит деревянный поднос на кухонную тумбу, кивает Хосоку. Подогретое молоко и пара овсяных печений. До того, как решиться стать родителем, Юнги придерживался строгой диеты, но сейчас, стоя на пороге беременности, он позволяет себе перекусы перед самым сном: особенно он любит овсяное печенье без каких-либо добавок, но Намджун все равно на всякий случай ставит мисочку с вареньем и медом. Собираясь отнести угощения своему омегосподину, Хосок почти забывается, но мягкое прикосновение прислужника спускает его с небес на землю. — Все еще нет?.. — Не думаешь ли ты, что это не твое дело?.. — Хосок вырывает свой локоть, но кастрированный вплотную приближается к нему, переходя на шепот: — Если это твоя тактика, то продолжай ее придерживаться. Постарайся задержаться здесь как можно дольше. Если тебя опять упекут в распределительный центр, то оттуда-то уже не сбежать. А тут… тут мы почти свободны. Думаю, осталось немного. — Что ты? О чем ты? — Ты так много мыслей посвящаешь своему омегосподину, что совсем перестал слушать радио и смотреть телевизор? — Омегосподин Юнги говорит, что все это дурости. ОНО со дня на день покинут Пантеон — эти их кровожадные реформы… вряд ли их поддержат. В Империи Аири еще много сознательных людей. Они просто не допустят, чтобы нас… лишили вообще всех прав. — Ага… как хорошо тебя выдрессировали. Ты говоришь словами омегосподина Юнги, но только вот вдруг он и сам не хочет верить в очевидное? — качает головой. — Думаю, омегосподин как никто другой знает, что ждет всех альф в этой дрянной стране. Может, ему проще тебя обманывать, а не объяснять, почему ты станешь обладателем прав свиньи совсем скоро? Слушай… я знаю, в начале мы не очень ладили, но… ты совсем не гадкий. И я не хочу, чтобы ты попадал в неприятности. — Что за благородство? Я все равно не буду верить ни единому твоему слову… — Я знаю. Не надо верить. Но послушай то, что я тебе скажу… До покоев Юнги Хосок доходит в странной безмолвной тяжести, которая стала опадать на его плечи исключительно после его пробуждения от странного сна, которым он заболел в детстве и в котором он провел большую часть жизни. Окутанный текстами Завета и словами Аири, он и впрямь не предполагал, что жизнь не только может быть иной, но еще и то, что он сам ее может менять. «Аири сказал: все войны в мире — от альф. Все беды, страдания, лишения — от альф. Альфы — носители гена насилия. Отныне власть в мире принадлежит омегам, ибо создающие жизнь наследуют и землю — возмездие теперь принадлежит омегосподам. Альфы же — плевок эволюции, обязанный смириться со своим низшим положением и подчиниться во имя общего Блага» — он вспоминает эти строки, и туманная мысль подсказывает ему, что он где-то на середине дороги к истине. — Что стряслось? На тебя напали призраки, пока ты шел сюда? — лежащий на кровати Юнги усмехается. Хосок ставит поднос на столик, почти не глядя на него — после ванны он в одном халате. Это значит, что у них сейчас будет секс. — Призраки? — Ну, конечно. Старые дома полны призраков, которые овладевают умом и телом жителей дома. Они питаются их страхами и… нет, я не могу продолжать шутить. Что с твоим лицом? Хосок склоняется над омегой, мягко обхватывая его шею. Задумчиво он ведет по его щеке, а потом застывает у губ. — Юнги? Что будет «Потом»? — Я надеялся услышать что-то бытовое по типу «где моя футболка», а не очередной философский вопрос на несколько часов рассуждений, — Юнги утягивает его за собой на постель и укладывает к себе на грудь. — Что будет «Потом»? Мой милый альфа, раньше из-за этого вопроса возникали целые религиозные течения. Если ты задаешь этот вопрос в широком смысле, то я бессилен — я не могу дать тебе ответ. Слишком много составляющих. Каждый винтик может измениться и поменять течение всех процессов. Если ты спрашиваешь в более узком смысле — между нами, то есть, — то, предполагаю, что потом у нас с тобой будет секс. — А потом? — усмехается. — Потом, надеюсь, положительный тест на беременность. — А потом? — А потом я, как порядочный гражданин, должен вернуть тебя в распределительный центр, где ты продолжишь свою службу в качестве осеменителя. Правда, тебе придется притворяться глупеньким, чтобы омеги не сделали тебе ничего плохого, но, думаю, ты справишься. Хосок зарывается носом в шею Юнги. Мягко гладя его по волосам, он ложится на бок и опирается на локоть: — Ты ведь совсем не порядочный. — А ты наблюдателен. — И вообще. Ты должен был сказать, что потом наступит Благо. Так говорит Аири. Все, происходящее в Империи делается для наступления Блага. Если бы тебя спросил кто-то, кто не я, а ты бы ответил вот так, у тебя были бы проблемы. Да? Ты тоже привык свободно думать. Не забывай. Ты должен быть на базе, чтобы говорить такие вещи, — посмеивается. Хосок знает: последняя мысль наивна и смешна: чтоб он чему-то учил своего омегосподина!... Но Юнги кашляет от мыслей и запинается о слова Хосока. Он и впрямь даже не задумался о «правильном» варианте ответа на его вопрос. Тоже ложась на бок лицом к альфе, он проводит пальцем по его лицу, а потом оставляет руку на плече: — А ты вообще не должен думать о «Потом». — Не должен. Но я думаю. Юнги… ОНО…. Юнги закрывает его рот пальцами: — Я не хочу, чтобы эти слова звучали в моем доме. Особенно в моей спальне. Особенно с твоих губ. Они недолговечны. Скоро они исчезнут. Я… я не верю, что они добьются своих целей. Иногда, знаешь, достаточно одного тихого вечера, чтобы изменить историю. — О чем ты говоришь, омегосподин? — Всякие глупости, — обхватывает шею и чмокает в нее. — Ну что? Как насчет того, чтобы заняться соитием? Хосок смеется, быстро целуя в губы: — Ты не хочешь говорить со мной на серьезные темы, верно? Я ведь не глупый. Уже. Вроде как. — Не глупый. Это мои разговоры глупые, только и всего. Не обращай на них внимания. Лучше… поцелуй меня еще раз. И Хосок это делает. Когда Юнги сжимает его в своих объятиях, отвечая на томное прикосновение, он тоже ненароком думает о «Потом». О том, как Хосок будет возвращаться в жизнь, в которой ему уже нет места; о том, как он сам будет привыкать к пустоте, которая останется после альфы. Когда Хосок пытается отстраниться, Юнги прижимает его в себе обратно, будто сейчас ему требуется совсем не секс — только эти поцелуи, способные разбавить разлитые чернила в голове. Юнги знает. Расстаться — единственный правильный вариант «Потом», которого он должен придерживаться. Но он не желает, чтобы такое «Потом» наступало. Утягивая и укладывая Хосока на себя, он раздвигает ноги и устраивает его таз в своей промежности. Порывисто отрываясь от губ, альфа вопросительно смотрит на него, на что Юнги, улыбаясь, кивает. Время пришло. Несколько долгих десятилетий существования Империи Аири, именно омегоспода седлали когда-то доминирующих альф и управляли всем ходом секса. Распределительные центры велят не поощрять альф и не вкладывать в их безобразные руки свободу; единственная рекомендуемая поза — поза наездника, когда альфа безвольно лежит под омегой, позволяя скакать на его члене, но Юнги более не намерен сдерживать зверя. Ему нужно не это. Не просто член — весь альфа, все его тело, вся суть и каждая изгибающаяся эмоция и стонущее чувство. Даже если внутри Хосока и живет монстр, что — теперь это очевидно — маловероятно, Юнги знает, что они смогут, если не удержать его, то насладиться его пылом. Использовать этого зверя. Хосок — последний человек на планете, способный причинить ему хоть какую-то боль. И, осознавая, что он добровольно сходит с пьедестала совершенства и позволяет своей гордыне лечь под альфу, Юнги желанно решается на действительно пассивную позицию. Это оказывается неожиданно сковывающим: никогда прежде Юнги не делал этого. Хосок ведет носом по его шее, останавливаясь у груди. Целуя ее, он развязывает пояс халата, снова засматриваясь его телом, будто впервые — и, принимая его восхищенный взгляд, Юнги подносит палец ко рту и игриво кусает его: разве это законно — чувствовать себя исключительным? Он решает, что пока что законно — потом он будет действовать по ситуации. Хосок обводит его очерченные линии, в которых в человеческую кожу спрятана божественная грация, проявляющаяся даже в самом малом движении. Он целует его живот, искреннее надеясь вскоре поселить там жизнь, а потом опускается к паху. Улыбаясь, он поднимает взгляд на румяного Юнги: — Может, я тоже дефектный, омегосподин? Я тоже хочу кое-что попробовать. — Что же? — переплетает их пальцы. — Поцеловать тебя. — Поцеловать? Это доступно тебе всегда, когда я рядом. Целуй. Хосок качает головой, а затем проводит пальцами меж влажных от возбуждения ягодиц: — Вот тут. — Ах… — Что если я попрошу тебя… встать на колени…. и повернуться ко мне спиной? Юнги игриво проводит ногой по его плечу, высовывает язык: — О. Я соглашусь на твое пикантное предложение. Переворачиваясь на живот, Юнги привстает на коленях и опускает грудь к постели. Подобное он испытывал в студенческие годы, когда пустился во многие сексуальные эксперименты с другим омегой: это — то немногое, что могло доставить удовольствие, но после таких игр неизбежно хотелось насадиться на альфийский член, что было недоступно. Стоя на коленях, Хосок льнет к его ягодицам и обхватывает их руками. Шумно вдыхая его аромат, он тянется к проходу, уже влажному от сочной омежьей смазки. Первое прикосновение туда — и впрямь поцелуй. С неожиданностью для себя Юнги почти валится на постель, а потом не сдерживает свой голос и дает ему простонать. Хосок, обхватывая одной рукой его твердый член и слегка водя по нему рукой, проталкивается меж ягодиц глубже, запуская туда язык. Сначала он очерчивает проход, проходясь по самой кромке, слабо толкается, а потом, почувствовав решимость, проникает внутрь. Юнги хватается за простыни, стыдливо подставляя свой изнывающий зад под быстрые движения языком и губами. Дотягиваясь до волос альфы, он прижимает его голову к своему проходу, изнывая от щекотных прикосновений, которых становится недостаточно. Слизывая цитрусовую сладость и чувствуя, что Юнги покачивается в такт толчкам, Хосок почти пьянеет от вкуса своего омеги. Его возбужденный член, требующий трения, тоже увлажнился, но альфа не отдаляется от прохода, тщательно вылизывая изнывающее место. — Войди в меня. Будь во мне. Сейчас же, — приказывает Юнги, отстраняясь. — Я так хочу… Хосок помогает омеге перевернуться и лечь на постель спиной — в такой позе он еще никогда не видел своего господина. Обычно возвышающийся, грозный, страстный, Юнги выглядит теперь зачарованным садом, который приглашающе раскрывает свои ворота. Не удерживаясь, Хосок быстро проводит кончиком языка по лежащему на животе розоватому члену, а потом притягивает его к себе за бедра. Он в шаге от того, чтобы превратиться в коршуна и переворошить это гнездо. Облизываясь, он прислоняет свой член к члену омеги и проводит по ним рукой, останавливаясь у оснований. — Не сдерживайся. Высвободи. Высвободи этого зверя… я хочу… — Юнги жмется губам, где-то в складках поцелуя проговаривая: — Я хочу принадлежать тебе. Мокрый проход сводит Хосока с ума, когда он медленно вводит туда свой член и следит за лицом Юнги — тот сладостно взвывает, подтягивая согнутые ноги к груди. Хосок придерживает его под коленями, делая первый, пробный толчок, а потом вбирает губами все дрожащие стоны с губ омегосподина. — Это чувствуется… совсем иначе… — Юнги сжимает его плечо. — Совсем… продолжай. Умоляю, не останавливайся. Хосок. Трахни. Он покорно ускоряется, но затем, теряясь приятных теплых ощущениях сжатия, распадается в разрывающем его голодном рыке, который снимает с него сдерживающие печати. И он становится животным чувством, припечатывающим чужое, мокрое от пота тело к постели: так, как это было всегда до прихода Империи Аири. Он — хищник, клыками разрывающий молящуюся об этом добычу. Кидаясь на чужие покрасневшие губы и покрывая их голодными поцелуями, Хосок приподнимает таз Юнги над постелью, слегка меняя угол входа — выгибаясь, омега сладко стонет: — Мне так… нравится… чувствовать тебя в себе. — Мне нравится быть в тебе, — срывает Хосок, шлепая омегосподина по ягодицам. Вот он какой: беспощадный, голодный, дикий, неутомимый. Звериный ген овладевает им. И вот их тела, покрывающиеся укусами и следами засосов, безобразно выкручиваются на постели. Омегосподин и осеменитель исчезают из «Сейчас». Теперь они — альфа и омега, познавшие свою природную суть — ту, которую никогда не перечеркнуть Аири. И этот секрет, разразившийся в их телах, словно молния — прямая угроза их жизням. Покрываясь светом оргазма, сжимаясь, изливаясь и постанывая, Хосок все равно не может забыть слова Намджуна: он посоветовал быть наготове и в нужный час вместе с другими прислужниками покинуть усадьбу и нелегально пересечь границу — пока это еще возможно. Когда Общество Новых Омег добьется своего, альфам уже не видать свободы, — вот, о чем идут непрекращающиеся разговоры в Империи.

***

Хосок не может сконцентрироваться на чтении. В каждой строке он видит обнаженную ногу Юнги; там, где выведена черная буква, он представляет гладкие волосы омегосподина. Переворачивает страницу, а там — вывернутое от эмоций тело, усеянное его поцелуями, укусами, слюной, спермой. Жаркое лето тоже не помогает сконцентрироваться — он хочет снять одежду сначала с себя, потом с Юнги. Хочет бесконечно долго лежать с ним голышом, греться под солнцем и обниматься. Хочет получать поцелуи и прикосновения. Хочет слушать умные слова. Хочет поймать его голос и смущенную улыбку. Вот что забавно: Юнги и правда смущается, когда Хосок называет его красивым. Раньше не смущался. Но что-то будто произошло, и теперь смущается. А еще он хочет задать ему один вопрос. В омегосподинской ванной много бутыльков с кремами и мазями — все еще с цитрусовыми вкусами, потому иногда альфа тайно нюхает бутыльки. Не так давно Хосок порезался, когда брился — надеясь отыскать ватку и что-то для обработки раны, он раскрыл дверцы тумбы. Ему пришлось спросить Намджуна, что делают таблетки «Новигет». Кастрированный тоже этого не знал. Спросил у кого-то еще. А тот узнал у альфы, который долго жил с омегой. Это противозачаточные таблетки. Бутылек был почти пустым. Когда Хосок слышит за собой шаги Юнги, то торопливо закрывает книгу и складывает исписанные листы бумаги так, будто там он написал не свои размышления о прочитанном, а его странные догадки о том, что омегосподин намеренно не зачинает. Стараясь выглядеть естественно, он выпрямляется и почти небрежно смотрит за окно — там, где разрастаются цветы, а длинные ветви деревьев почти падают в библиотеку из раскрытых окон. С легкостью перышка, Юнги усаживается на деревянный стол и скрещивает ноги, но Хосок вскоре замечает какое-то странное выражение лица: такое бывает у людей, когда они заблудились в лесу — по крайней мере, ему кажется, что именно с такой задумчивостью и ходят заблудшие. Очень скоро омега скрывает это натянутой легкостью и его обычной насмешливостью: — Что ты читаешь? — глядит на обложку. — О. Это сложное чтение. «Эхо забытых голосов». Депрессивно. Тебе нравится? — Автор уделяет слишком много внимания деревьям. Скучно. — Согласен, — натянуто зевает и будто боязливо сцепляет свои пальцы. — Ты хочешь мне что-то сказать? — Хосок распрямляет спину, и Юнги нервно посмеивается: — Ну вот. Ты научился считывать меня. — Ты нервничаешь. Любой заметит…. — хмурится. — Но почему? Ты разве умеешь нервничать?.. — Бывает и такое. Бывают жизненные ситуации, с которыми я никогда не сталкивался. Они новые. Значит, я не знаю, как мне лучше действовать. Иногда в каких-то ситуациях у меня нет собственного житейского опыта — в таком случае я должен опираться на опыт других людей, но так как он все еще чужой, я не могу знать, подойдет ли он конкретно мне. — Бла-бла-бла. Ладно. Я все знаю. — Знаешь… знаешь что?.. — Я не рылся в твоих вещах. Просто… кровь была… думал… что-то найдется… и… Юнги, не выдерживая, перехватывает его руку и вдруг кладет на ладонь изогнутую проволоку от шампанского, которая обычно бывает на пробках. Хосок непонимающе смотрит на нее, потом вопросительно глядя на омегосподина. — Это называется мюзле, — объясняется он. — Мюзле? — качает головой. — Для чего ты мне даешь мюзле? — Я не просто даю тебе это. Я…. я тебе дарю мюзле, — спрыгивает со стола, покачиваясь из стороны в сторону. — Помнишь… помнишь, я сказал тебе… Хосок не дает ему договорить. Срываясь со стула и падая на колени, он бережно обхватывает живот Юнги, прижимаясь ухом к мягкой, теплой коже. Он широко улыбается, вспоминая почти забытый разговор, происходивший в полутьме едва раскрывшего створки разума — Юнги пообещал подарить ему какую-нибудь безделушку, как только зачатие будет успешным. — Он уже может пинаться? Ты его чувствуешь? Ты его уже любишь? — Глупый…. — мечтательно, Юнги склоняет голову и гладит Хосока по волосам. — Он еще размером с горошинку. Хосок… Он знает. После успешного зачатия он должен вернуться в распределительный центр. Он должен продолжить нести свою службу.