Так сказал Аири

В правдивость беременности Хосок поверил только тогда, когда Юнги начало тошнить. Помогая ему в ванной, альфа даже немного сожалел о том, что он натворил со своим омегосподином, но перемены в нем коснулись не только тела, но и внутренностей. Став необыкновенно мягким и нежным, Юнги не выпускал Хосока из своих объятий и бесконечно требовал целовать его — альфа не мог отказать, хоть и с ужасом думал о «Потом». Есть несколько государственных программ для омег и осеменителей. Программа А: Осеменитель принимается в дом омеги только до зачатия; программа Б: Осеменитель принимается в дом омеги до второго триместра беременности; программа В: Осеменитель принимается в дом омеги до родов. Прежде они этого не обсуждали: Юнги не считал должным сообщить о выборе программы, а Хосок не хотел спрашивать — точнее, не хотел узнать ответ, который бы ему не понравился. Однажды в один дождливый день, когда омегосподин не захотел подниматься с постели до самого обеда, он утянул Хосока к себе под одеяло и, прежде чем погрузиться в сладкий дневной сон, будто случайно упомянул, что до родов у них еще полно времени. В ту ночь с Намджуном они тайно открыли омегосподскую бутылку шампанского и пригубили по глотку — оказывается, алкоголь не пробуждает зверя сиюсекундно; более того, алкоголь вообще может не пробуждать спящую в альфах ненависть, а устилать тело атласными тканями приятного расслабления. Тогда, почувствовав эту мягкую пьянящую эйфорию, он прокрался к Юнги под одеяло и начал его зацеловывать. Омега, конечно, понял, что он выпил, но не сказал по этому поводу ни слова: только мечтательно обвил шею руками и уснул. Теперь Юнги много спит, и эти беззвучные минуты, лишенные поцелуев, альфа тратит на чтение. Хосок заказал на дом много книг о беременности и воспитании детей — хоть он едва ли будет до этого допущен, он все равно решил выяснить, через что будет проходить Юнги. Гроза стучится в окно. Не отвлекаясь от текста, Хосок задумчиво подходит к нему, чтобы закрыть створки. Кобальтовое небо низко застывает над землей, грозясь вот-вот рухнуть громом на шелестящие травинки выжженной земли — Юнги, будто услышавший шевеление природы, и сам просыпается, сладко потягиваясь. Хосок откладывает книгу, почти сразу оказываясь рядом с ним. Бережно гладя уже виднеющийся живот, он мягко целует место рядом с пупком, а потом смотрит на заспанного омегосподина, улыбающегося после приятного сновидения. Медленно переворачиваясь на бок, он разыскивает руку альфы, снова прикрывая глаза: — Мне снилось что-то… безумно смешное. Кажется, там был ты. Ты так меня веселил. — Ты смеялся во сне, — подтверждает. — Какой ужас. Мне не отделаться от тебя даже во снах. Хосок вытягивается на постели, ложась рядом с лицом Юнги, потом проводит пальцами по его животу, бережно сжимает руки на талии: он страшно соскучился по сексу с ним. С тех пор, как внутри омеги растет дитя, Хосоку даже думать страшно о том, чтобы вставить в омегосподина свой член, хотя тот говорит, что на ранних сроках этим вполне можно заниматься. Хоть руками и ртом все же можно сделать много приятных вещей, настоящую близость он ощущал только, когда был в нем. Порой он забывается и думает о «Потом». Потом, когда ребенок родится, они смогут повторить… …Не смогут. Максимальный срок нахождения в господском доме по программе осеменения — до родов. К тому же, у них нет официальных причин вновь заниматься соитием: Хосок уже выполнил свой главный долг — остальное относится к обязанностям альф для удовольствий, кем он еще не является. — Я чувствую себя таким огромным… — омегосподин устало кряхтит. — Я из тех, кто легко поправляется от одного лишнего грамма сладкого, а беременность и вовсе превратит меня в круглый шар. Лицо у меня уже заплыло отеками. Как мне выходить в люди? Тэхён едва ли изменился, а я уже разросся до размеров комнаты, хотя срок еще небольшой. Это все генетика. Насколько помню, отец рассказывал что-то подобное. Мы с трудом переносим беременность. Какой ужас. — Ничего страшного. Я помогу тебе во всем. И мой омегосподин говорит какие-то глупости. Разве он не знает, что у него самое прекрасное тело на свете? Тебе идет быть беременным. Улыбаясь, Юнги снова поглаживает живот, пытаясь прислушаться к внутреннему голосу: ему часто говорили, что омеги устанавливают связь со своим ребенком с самых первых дней беременности, но он не подозревал о дитя весь первый месяц. К тому же, он до сих пор с трудом может поверить в происходящее. Но это не мешает ему покрыться нежностью во всех его проявлениях — от прикосновений и голоса до обрывков мыслей, которые все чаще покрываются Хосоком. — Что с твоим лицом? — Юнги проводит носом по его щеке. — Боишься грозы? — Грозы? — вспоминает о громе, который тут же бьет за стенами дома. — Ах. Нет. Юнги… у меня есть очередной философский вопрос, на который у тебя, наверняка, нет ответа. — Валяй!.. Сейчас, когда у меня вместо мозгов жижа, я точно тебе не отвечу. Но я постараюсь его запомнить и поискать ответ в справочнике. Мягко целуя омегу в губы — что порой все еще ощущается чем-то запретным, а оттого и еще более желанным, — Хосок кладет руку на беременный живот и выдыхает. Слова, как и сердце, дрожат: — Ладно. Аири сказал про это: альфы не могут чувствовать что-то доброе и светлое, ведь мы — порождение тьмы и насилия. Если я, как альфа, не могу любить своего ребенка, потому что все во мне — это боль и разрушение, то… что еще это может быть? Что еще я тогда чувствую, когда глажу его?.. Юнги раскрывает губы будто для ответа, но все же молчит. Глаза его, в которых все так же срываются ледяные водопады, блестят уже не от льдинок — от драгоценных кристаллов, которыми он одаривает Хосока. — И если любви не существует… если любовь — это то, что придумали альфы, чтобы привязывать к себе омег, то… что привязало меня к тебе? Что тогда чувствую я?.. Что это? Что еще я могу чувствовать, когда я прикасаюсь… к тебе? Оно в моем сердце, в моем теле, вот тут, — указывает на грудь. — Я когда смотрю на тебя, я ведь… я не знаю, что со мной делается. Ну, понятное дело, я всегда хочу заниматься с тобой сексом… — подшучивает тихо, — но ведь это не только о сексе. Тут что-то еще. Что-то, чем я к тебе привязался. И я… Юнги проводит по его губам, а потом тихо целует, не выпуская из этого прикосновения добрую минуту. Почти уснувший в этой ласке, забывший о своем существовании, Хосок нехотя отдаляется, когда омега гладит его по волосам: — Что ты делаешь во вторник? — Юнги, твои шутки — это что-то совершенно не смешное. — Где я шутил? — Ты знаешь, что я каждый день тут. И планов у меня нет — кроме планов быть твоим альфой-осеменителем. Я делаю то, что ты мне велишь. Ну, не всегда. Иногда ты велишь мне не целовать тебя, а я не слушаюсь… Это ведь глупости какие-то: не целовать тебя. — Значит, ты свободен, — спокойно ложится на спину, закрывая глаза. — Во вторник мы с тобой пойдем в Бюро записей актов гражданского состояния. Я подал туда заявку около месяца назад. Очередь. Не хотел говорить, пока не подошло наше время. Хосок, я никуда тебя не отпущу — ни в какой распределительный центр. То, что я сделал с тобой… пробудил… я не имею права возвращать тебя в эту стальную банку. Я не хочу. Что там с тобой случится? И… что случится со мной без тебя? Не забывай. Я — эгоист. В первую очередь я думаю о себе. Без тебя мне будет трудно надевать обувь, — смеется. — Я собираюсь приватизировать тебя. Слово звучит отвратительно, но оно лучше всего характеризует мое намерение. И это единственная возможность сделать тебя свободным от системы и… привязать тебя ко мне еще кое-чем. Не только любовью. — Не только… любовью?.. — Очевидно. — А как же гормоны, а?… — посмеивается почти неслышно, на что Юнги мягко выдыхает: — Я помню, что сказал тогда. Возможно, гормоны тоже влияют на это. Но не только они. Я был тогда не слишком справедлив к Тэхену. Но тогда было не время разговаривать об этом. — И что тогда?… — Да. То многообразие чувств, что ты ощущаешь ко мне, можно описать лаконичным словом «Любовь». Совокупность и бурлящих гормонов, которые добавляются к совместно пережитому опыту, связывающий сразу на нескольких уровнях. Мы привыкли и привязались друг к другу. Нашим телам друг от друга приятно — это тоже вызывает в мозге позитивные ассоциации. Нашим душам тоже друг от друга приятно. И нашим сердцам. Если мы с тобой одного вида, и если ты переживаешь аналогичное моему состояние, то логично предположить, что ты ощущаешь любовь. Как и я, — с легкостью проговаривает он. — Это не драматичное признание и не борьба с чувствами, это признание очевидного факта, против которого у меня нет ничего. Посмотри, где я оказался. Я раньше в нее тоже не верил. Все меняется. Вот как далеко я смог зайти. И не собираюсь останавливаться. Знаешь, если бы мы жили в прежние времена, это означало бы то, что… — Я знаю… — шепчет влюбленно, — я читал. В доимперские времена мы бы стали считаться… супругами.

***

Бюро записей актов гражданского состояния — песочно-коричневая клякса в виде здания на окраине Хансона, куда они добирались дольше часа — прячется за невысоким, обшарпанным забором. Юнги просит побыть на свежем воздухе, чтобы прийти в себя после дороги. Плотоядное солнце весь путь скреблось в салон автомобиля, потому всю поездку Хосок держал вентилятор перед лицом дремлющего Юнги, который для такого события принарядился в очаровательный бежевый костюм — его он подбирал к небесно-голубым одеждам альфы. Круглый и совсем безобидный, — будто это не он содержит в библиотеке своего дома весь список запрещенных книг и будто это не он сделал с Хосоком все те вещи, из-за которых того могут легко казнить, — Юнги изнывает без прикосновений своего альфы. Сейчас взяться за руки было бы опрометчиво — по крайней мере, до тех пор, пока Хосок еще официально состоит на учете государства и все еще, вроде как, исполняет свой долг. Широкие проспекты Хансона еще не многолюдны; мимо проезжают редкие машины, за которыми Хосок с интересом наблюдает — ему были любопытны эти жестяные склянки на колесах, которые двигаются с помощью волшебства. Хоть Юнги и пытался объяснить принципы работы двигателей внутреннего сгорания, альфа предпочел и дальше думать о том, что под капотом этих лакированных громадин спрятаны котлы с жидкими волшебными зельями — прямо как в тех книгах, которые он читал. Внутри бюро разбросаны темные коридоры, которые выводят в дремотные залы, утопающие в сепии и душном ожидании. Западное крыло на втором этаже отдано под делопроизводства, связанные с приватизацией — небольшой зал ожидания заполнен альфами и омегами. Нежность, которой в Юнги стало слишком много, вновь набухает в каплю и падает прямиком в его сердце: пары, собравшиеся здесь, такие же как они. Укрытые стенами казенного здания, они не боятся прикасаться друг к другу: омеги держат своих альф за руки, пока альфы приобнимают своих омег — беременных, по большей части. Встречаясь взглядами с такими же омегосподами, Юнги мягко кивает. Дрожь изгибает его губы в странной, почти сконфуженной улыбке. Он думал, что он — особенный. Что происходящее между ним и Хосоком — связь, появляющаяся единожды в десятилетие и что он — один из немногих безумных омег, решившихся зайти вот настолько далеко. Таких, как он, тут около двадцати. Распрямляя плечи, Юнги бережно обхватывает руку своего сутулящегося альфы и с подбадривающей улыбкой проходит к сидениям. Бумажный квиток в руке подсказывает им, что в очереди они проведут не меньше часа. Держась за руку, Хосок склоняется к Юнги и одними глазами выражает свой почти детский восторг. Юнги кивает ему, переводя взгляд за плечо — там, где разбитое окно заштопано ветошью. — Это было вчера, — замечает незнакомец в золотистом атласном костюме на позднем сроке беременности. — Вчера мы тоже провели здесь все утро. Где-то в обед, когда здесь было больше всего людей, кто-то бросил кирпич в окно. Он был напичкан чем-то — как только он проломил стекло и рухнул на пол, глухо взорвался. Я сидел в углу, но все прекрасно видел — спасибо Аири, меня даже не задело. Но зрелище, конечно, не для впечатлительных. К счастью, ничего особо страшного не произошло: в одного альфу попали осколки — он защищал своего омегосподина. Все лицо разорвало. Крови было… ах, вон, — указывает. — Не все затерли. Еще есть несколько капель… Хосок покрепче сжимает руку Юнги — тот, сдерживая тошноту, изменяется в лице: — Как странно. Я ничего не слышал об этом инциденте. Его не освещали по новостям? — Пф. Конечно, нет. И, думаю, это хорошо. Никому больше не придет в голову повторить это. А неплохой у вас самец, — кивает на Хосока. — И зубы, наверное, хорошие? Так тяжело членоносцев с хорошими зубами… кариес — какая-то эпидемия, честное слово. А покажите-ка… — Нет, — грозно отвечает Юнги, резко теряющий всю свою нежность к миру. — Вам, может, еще его член продемонстрировать?.. — Если я захочу, я попрошу это сделать. И что, альфа мне, омегосподину, откажет? Он все еще состоит на учете. Значит, я в праве взглянуть на него, разве нет? Если уж на то пошло, я даже могу им воспользоваться. Ну… после родов. Сейчас-то мало что может выйти. И… войти, — смеется. — Омегосподин, не забывайте, что вам могут и не одобрить приватизацию. А вы, как погляжу, привязались к нему раньше времени… Сынджун, душка, покажи-ка этому омегосподину свои зубы — у тебя, наверняка, они лучше, чем у этого самца, которого он так бережет… — Мне нужно в уборную… — не глядя на поднявшего верхнюю губу альфу, Юнги с трудом поднимается с сидения — Хосок оказывается рядом, подставляя ему свою руку. Слова этого беременного незнакомца пугают Хосока. Он очень сильно старается не думать о «Потом». Потому что один из вариантов развития «Потом» — это та реальность, где они с Юнги не будут вместе; там, где они уже не будут проводить вечера на террасе усадьбы и не будут читать перед сном. То «Потом», где нет Юнги и где его руки ни разу не познают прикосновение к его ребенку — самое страшное его «Потом». Паршивенький туалет будто выдавлен изнутри. Пол с мелкой плиткой вдавливается в углубление под слив, и только раковина растущая из тошнотворно-зеленых стен уравновешивает баланс. Если дом Юнги разговаривает и поет, то это бюро находится в перманентном состоянии тошноты, от которого и впрямь становится плохо. Он склоняется над мутным зеркалом, в котором виднеется бледное лицо альфы, и похлопывает себя по щекам прохладной водой. Мысли об особенности их с Хосоком отношений возвращаются в нагретую постель у сердца — от этих омег в зале ожидания Юнги буквально плохо. Худшее из того, что весь мир — масштабированный зал ожидания. — Я… я думал… — тихо признается Юнги, глядя на Хосока в отражение, — что не все так плохо. Что… что есть еще не испорченные головы… которые могут думать. Если уж они пришли сюда — значит… значит…. они все понимают. А они все… будто заражены, знаешь? И ты смотришь на больных и понимаешь, что это уже хроническое заболевание. Мозг поражен. Инфекция выжгла в них способность к аналитике. Аири выжег в них… все… — Я уверен, что не все омеги такие… — Хосок придерживает его за локоть. — Ты прав… это только одна пара, — потирает переносицу. — А там их еще около двадцати. Я не могу знать, что они все больны. Просто… — Паранойя?.. — Паранойя, — кивает. — Иногда мне так… страшно. — Если допустить, что не все альфы — зло, то и не все омеги… заражены. Аири говорил, что альфы — зло. Но это не так, верно? Я ведь не злой. И даже когда я выпустил из себя зверя, я не сделал тебе больно. Я только любил тебя. Даже зверем. Может… Аири ошибался, — тихо-тихо произносит. — Если не все альфы — зло, значит, не все омеги думают так, как этот омегосподин… — Не возводить в абсолют. Это верно. Не относить все только к черному или только к белому. Да. Этому ты научился. И мне об этом напоминаешь. Мир — это грани. Оттенки. Вариации. Но… чего теперь больше?.. — оборачивается, — я будто заперт в больнице душевнобольных. Единственный здоровый среди сумасшедших. Или оставшийся больной среди выздоровевших… Что сделать? Поддаться слабоумию и подчиниться или… Хосок… — Юнги устало подходит к нему, кладя руку на грудь. — Я много думаю. И я знаю много историй. И потому я знаю, что у историй бывают плохие финалы. Потому порой я иногда вижу все… все слишком темным. Есть вещи… которые… которые ты не знаешь. И… если узнаешь… то ты, наверное, начнешь думать обо мне иначе. Я не про это… не знаю, зачем я начал этого говорить… — массирует лоб. — Мысли как кисель. Правду говорят: беременные тупеют. Я теряю смысл слов… — Зачем тебе говорить словами? Я все и так понимаю. Юнги хмыкает, оставляя руку на его щеке: — Ладно. Я попробую отбросить свой пессимизм и буду думать исключительно в рамках реализма. Будем исходить из фактов: ты состоишь на учете и все еще считаешься альфой-осеменителем. Ты должен исполнять свой долг и продолжать зачатия. Омега, который решит нашу судьбу, сидит в душном кабинете и легким росчерком разрывает связи… а иногда и соединяет их. У меня нет никакого влияния на него. Даже с учетом того, что я — сын министра… реальность еще такова, что мой папа никогда не одобрит моего решения. И реальность такова, что одно слово этого чиновника в кабинете, и мы… мы, возможно, больше не встретимся никогда, — обхватывает лицо второй рукой. — Сразу после родов ты должен будешь отправиться в распределительный центр. Судя по всему, тебя переведут в другой город. Ты никогда больше не увидишь меня. И ты… едва ли прикоснешься к ребенку. К нашему ребенку. И это — нормальный порядок вещей в нашей Империи. Если я воспротивлюсь… — Я знаю… — Но реальность еще и такова, что я совершенно не намерен принимать такой расклад. Я сделаю все… все, чтобы ты остался со мной. Да ты хоть понимаешь, что с тобой сделают, если обнаружат, что у тебя вместо консервной банки в голове уже цветущие сады?.. И что сделают со мной… — Выходит так, что остаться вместе — наша жизненная необходимость, — усмехается Хосок, но по реакции Юнги он понимает, что в этих словах нет ничего смешного. Это правда. В зал ожидания они возвращаются как раз тогда, когда подходит их очередь — альфам, однако, в кабинет вход воспрещается. Коротко обмениваясь поцелуем, они прощаются, и Хосок остается сидеть в тягостном ожидании уже полупустого зала. Незнакомец в дальнем конце ряда шикает ему, склоняясь к коленям. Альфа привязан к ручке сиденья, как псина, дожидающаяся своего хозяина у магазина, потому Хосок, пригибаясь, подсаживается поближе, учтиво оставляя между ними расстояние в одно сидение. — Мне все интересно, как другие альфы до этого доходят, — глупо хихикает он, кивая на выход. — Я тут познакомился с Минсоном — здоровяк такой, шею сломать можно, чтоб на лицо его посмотреть. Я спрашиваю его, говорю, ну, ты-то как умудрился аж до приватизации добраться? Урод, каких поискать. Не лицо — ботинок пожеванный. Над бровями такие морщины, будто он три войны прошел. А он знаешь чего? В картишки, пес, рубиться умеет. Сделал своему омегосподину состояньице — тот и решил его взять к себе, чтоб и дальше фартило. Знаешь же, что запрещено это, да только вот когда омеги придерживались закона? У меня с моим договорняк тоже. Сейчас у всех с деньгами туго, а мой уж давно зашивается, а чтоб на работу идти — так извините, ниже омежьего достоинства. Но, как по мне, не такая уж это большая тяга — деньги платить за то, чтоб никогда в эту жестяную банку не возвращаться. Я только рад работать, чтоб жить в омегосподском доме, да еще и с членом остаться… — А… а как те люди решают… кому подтвердить приватизацию, а кому — нет?.. — тихо шепчет. — А-то ты не знаешь, что обо всем и про все есть договор. Мой-то омегосподин в носках дырявых ходит, но фамилию его знают — мы-то уже пришли документы финальные забирать. Считай, я это, все, — потирает руки, — свободный пес. Уж не знаю, как они принимают решение, да и никто не знает, наверное, но только вот если нормальная у твоего омегосподина фамилия и денежки есть, то все путем будет. Ну, а ты-то как до этого докатился? — Я?.. — искренне не понимает он. — Зачал дитя?.. — И? Это все что ли?.. Мы ж все их обрюхатили! Хосок прочищает горло, искренне изумляясь: будто того, что они полюбили друг друга, недостаточно. Он решает немного приврать: — Думаю, мой омегосподин немного… он делает разные вещи со мной в спальне. Не всякий альфа готов к такому — вот чего… Он — извращенец. Привык ко мне. Альфа громко смеется, хлопая по колену: — Ой, я знаю таких! Мерзкие щелки!.. Дверь кабинета раскрывается. Юнги пробыл там совсем недолго. Облегченно выдыхая, — ведь это, наверняка, потому что не возникло никаких сложностей и трудностей, — Хосок подлетает к нему, тут же обволакивая своими объятиями. Пустое, безэмоциональное лицо говорит Хосоку о многом: — Бездушные твари, — ругается на ухо. — Пусть эта страна пропадет пропадом, пусть они все познают, что такое истинное страдание и боль, пусть!.. — Что такое?.. — успокаивает. — Я ненавижу их, ненавижу! — Отказали?.. — Заявка на рассмотрении, — сжимает костюм Хосока. — У них там, оказывается, все строго по квотам. Ближайшее свободное окно для записи к инспектору нашего района, который будет принимать решение — через четыре месяца. Четыре! Я должен буду родить через четыре месяца. Через четыре месяца я должен буду тебя отдать!.. Свежий воздух слегка успокаивает Юнги. После тесных, темных коридоров Бюро он попросил альфу немного пройтись по бульвару, который уже жужжит от потоков людей. Решая наплевать на все, омега кладет руку на локоть альфы и устало опирается о его плечо: — Этому мерзкому типу было достаточно услышать мою фамилию. — Минов много… — Они знают сыновей министра Мин Гвансона. Он знал, кто я. И потому я не понимаю… — Может, твой отец попросил?.. — Он даже не догадывается о моем намерении. Он бы не стал связываться с Бюро с такой просьбой. Он абсолютно точно уверен, что я не настолько сошел с ума. Честно, Хосок. Мой отец едва ли думает обо мне. — Тогда… тогда почему?.. Юнги пожимает плечами, а потом, серея, останавливается на тротуаре. Хосок долго смотрит на его лицо, затем понимая причину перемен — напротив них стоит какой-то незнакомый омега в плаще. Тот смотрит на Юнги неожиданно яростно, но большее отвращение на нем появляется, когда он переводит взгляд на Хосока. Фыркая, незнакомец глядит и на виднеющийся живот, а потом сплевывает — прямо под ноги Юнги — Хосок, не задумываясь, выходит вперед, но омега приостанавливает его за плечо. — Так вот в чем дело!.. А мы всю голову сломали. Он-то нам, конечно, ничего не сказал. Потеряли такого бойца. А, оказывается, не потеряли. Он сам лег под альфу. Никакой ты не боец — никогда не был им. Выпендрежник. Позер! Жалкий позер!.. — Что… что такое?.. — Хосок испуганно пригибается, глядя на белое лицо своего омегосподина. — Я не знаю, о чем вы говорите. Я впервые вас вижу… — Вот из-за таких как ты!.. — Вы обознались, омегосподин, — Юнги обхватывает ладонь Хосока. — Мы все равно доведем дело до конца, — отходит. — С тобой или без тебя. Обидно только, что когда все получится, ты тоже будешь праздновать — пожинать плоды наших трудов!.. — Вам чем-то помочь?.. Незнакомец снова смачно харкается, в этот раз попадая на милые, лакированные ботинки Юнги. Хосок достает платок из кармана, быстро вытирая грязь. Когда он поднимает глаза, то впервые видит, что его омега готов разреветься.