Маскарад

Наступили тяжёлые дни. Тот случай в кондитерской, словно ядовитая заноза, впился в душу Николая. Он внезапно осознал, что носит своё одиночество, как невидимую, но нестерпимо тяжёлую мантию поверх императорского мундир. Однажды вечером они лежали рядом в огромной императорской кровати. Василий прижался к спине Николая, стараясь своим теплом растопить лёд, который сковал сердце императора с того злополучного дня. — Николай, — тихо позвал он. — Поговори со мной. — О чём? — глухо отозвался государь, не поворачиваясь. — О том, как я сегодня подписал двадцать указов? О том, как принял десять докладчиков? Все они смотрели на меня, а видели только трон. Они слушали мои слова, а слышали лишь волю государства. Я — функция, Василий. Машина для подписания бумаг. Жуковский прижался губами к его плечу. — Для меня ты не функция. Для меня ты — человек, который ворчит, когда мёрзнет, который смеётся над плохой шуткой Александра, который… — Который прячется ото всех за этими стенами, — перебил его государь. — И даже с тобой… даже с тобой я иногда чувствую себя одиноким, потому что боюсь, что это бремя тяжело даже для тебя.

***

Они завтракали в малой столовой. Николай молча листал свежие газеты, его лицо было каменным. Жуковский пытался рассказывать о новых успехах Пушкина, о планах уроков с цесаревичем. — Александр предлагает устроить литературный вечер… — начал он. — Не надо, — отрезал император, даже не поднимая глаз. — Мне не до вечеров. И скажи Пушкину, чтобы не выдумывал ерунды. У меня нет времени на поэзию. Он сделал глоток кофе и поморщился. — Холодный. Всё вокруг холодное. Василий замолчал, чувствуя, как его собственное сердце сжимается от беспомощности. Одиночество Николая оказалось заразным. Он сам чувствовал себя самым ничтожным поэтом на свете, чьи слова не могут дотянуться до самого главного человека в его жизни.

***

Они шли по аллеям Летнего сада. Холодный воздух был чист и звонок, но император шёл, закованный в собственный лёд, не замечая ни сверкающего инея, ни смеха детей, бегающих неподалёку. — Посмотри, как красиво, — тихо сказал Жуковский, беря его под руку. — Красиво, — безжизненно согласился государь. — Как на гравюре, что нема и бездушна. Василий Андреевич не выдержал. Он остановился, заставив и императора застыть. — Я не знаю, как тебе помочь! — в его голосе прозвучало отчаяние. — Я говорю с тобой, шучу, молчу… и ничего не меняется! Ты уходишь всё дальше в себя! Скажи мне, что сделать! Государь посмотрел на поэта, и в его глазах на мгновение мелькнула боль. — Ничего, Василий. С этим ничего нельзя сделать. Это моя участь. Просто… будь рядом. Даже если это ничего не изменит. Но Жуковский не мог смириться. Он не мог смотреть, как человек, которого он любил, медленно превращается в мраморное изваяние. В отчаянии он пошёл к единственным людям, которые, как он знал, принимали и знали Николая не только как государя.

***

Он застал Пушкина и Бенкендорфа в кабинете последнего за странным занятием: они играли в шахматы, и Александр Сергеевич яростно спорил, что конь должен иметь право двигаться как ферзь, «если того требует поэтический замысел». — Василий! — обрадовался Пушкину, увидев его. — Вступай в наш спор! Александр Христофорович не понимает творческой свободы! — Я понимаю правила, — сухо заметил граф. — В отличие от некоторых. Увидев отчаянное лицо Жуковского, они оба сразу же смолкли. — Что случилось? — спросил Бенкендорф, отодвигая шахматную доску. Василий, сбиваясь и путаясь, выложил им всё. О кондитерской, о молчании, о ледяном одиночестве, в котором застревает Николай. — Он считает себя машиной! Функцией! И я не могу его переубедить! Он не верит мне! Пушкин присвистнул. — Да, ситуация. Царь-то наш, конечно, монументален, но даже монументы иногда надо мыть от голубиного помёта. Простите за прозу жизни. Бенкендорф задумался, постукивая пальцами по столу. — Его Величество страдает от отсутствия… простых человеческих реакций. Его боятся, ему льстят, ему подчиняются, но с ним не смеются, не спорят, не дёргают его за уши. — Он посмотрел на Сашу. — Вам это обычно прекрасно удаётся. — Так я и дёргаю! — воскликнул Пушкин. — Он уже грозился меня в Сибирь сослать раз десять за это! Не помогает! — Потому что это вы, — сказал Бенкендорф. — Вы — исключение. Ему нужен… коллективный порыв! Нужно показать, что вокруг него не только подданные, но и… люди, которые его любят не как императора, а как человека. И тут у Жуковского родилась идея. Безумная, рискованная, чисто пушкинская идея. — А что если… устроить ему сюрприз? Не официальный приём, а… пикник. Частный. Только свои. В Царском Селе. И чтобы всё было… по-домашнему. Чтобы он вспомнил, кто он на самом деле. Пушкин подхватил идею с энтузиазмом. — Да! И чтобы дети были! И чтобы не было никакого этикета! Можно даже… о ужас… есть руками! — Я организую безопасность, — тут же сказал Бенкендорф. — Без лишних глаз. — А я поговорю с детьми! — сказал Жуковский. — Они обожают отца, но порой тоже боятся императора. Нужно уговорить их вести себя… естественно. Заговор был приведён в действие.

***

Через несколько дней государя, под предлогом осмотра новых построек, привезли в один из уединённых павильонов в Царском Селе. Он вошёл внутрь, хмурый и погружённый в себя. И замер. Внутри его ждали. Но не официальная делегация. За большим деревянным столом, уставленным простой, но вкусной едой, включая пироги, которые, по слухам, пекла сама императрица, сидели его дети — Александр, Мария, Ольга, Александра и маленький Константин. Они не стояли в почтительном поклоне. Они сидели и смотрели на него с немного испуганным, но решительным видом. Рядом — были Жуковский, Пушкин и Бенкендорф, тоже без мундиров, в простых сюртуках. Первым нарушил молчание цесаревич. — Папа, — сказал он, поднимаясь. — Мы… хотим, чтобы ты сегодня был не государем, а нашим папой. Мы приготовили тебе сюрприз. Император смотрел на них, ничего не понимая, а потом Ольга подбежала к нему и взяла за руку. — Папа, пойдём, смотри, какой пирог с вишней! Я тебе место заняла! — она потянула его к столу, и в её голосе не было ни страха, ни подобострастия. Его усадили во главе стола. Дети наперебой стали рассказывать ему смешные истории из своей жизни, показывать рисунки, спорить. Пушкин начал рассказывать анекдот про одного незадачливого поэта, и Александр Николаевич заразительно рассмеялся. Бенкендорф, к удивлению всех, разливал сок и даже улыбался своей скромной, мрачноватой улыбкой. Государь сначала сидел напряжённый, пытаясь сохранить остатки величия, но постепенно лёд стал таять. Он улыбнулся шутке Пушкина, поправил бант Маше, выслушал серьёзный рассказ Саши о новой книге, съел кусок пирога… и взял ещё один. А потом случилось самое невероятное. Заспорив о чём-то с Пушкиным, Николай вдруг рассмеялся — громко, искренне, по-настоящему. И этот смех будто разбил стеклянный колпак, под которым он жил последние недели. Он посмотрел вокруг — на смеющихся детей, на сияющего Жуковского, на язвящего Пушкина и даже на смягчённого Бенкендорфа и увидел не подданных, а свою семью. Свою настоящую семью. — Знаете что, — сказал он, и в его голосе впервые за день зазвучала лёгкость. — Этот пирог и вправду прекрасен. Гораздо лучше, чем те французские эклеры, что подают на приёмах.

***

Вечер затянулся. Они играли в шарады, читали стихи, и Николай, ко всеобщему восторгу, проиграл в армрестлинге своему же наследнику. Наконец он был не Императором. Он был просто человеком — уставшим, счастливым, любимым. Когда всё закончилось, и дети разошлись, он остался стоять на крыльце павильона с Василием, глядя на заходящее солнце. — Ну что, — тихо спросил Жуковский. — Всё ещё одинок? Николай обнял его за плечи и притянул к себе. — Нет, — так же тихо ответил он. — Спасибо, Вася. Спасибо им всем. Вы… вытащили меня наружу. Напомнили мне, кто я. — А кто ты? — шёпотом спросил Жуковский. — Я… — Николай улыбнулся. — Я счастливый человек, у которого, оказывается, очень много родных людей и который сейчас хочет пойти домой и уснуть, как убитый, без всяких мыслей об указах и докладах. И они пошли обратно к дворцу — уже не император и поэт, а два уставших, но счастливых человека, нашедших друг друга в этом огромном, холодном мире. И их тени на дороге сливались в одну.