Маскарад

Свинцовое петербургское небо разродилось долгожданным снегопадом. Крупные, ленивые хлопья укутывали город. Александр Сергеевич Пушкин, покинув архив с пачкой свежих копий, с наслаждением вдыхал морозный воздух и наблюдал, как снег ложится на плечи бронзового Петра. Он шел по Невскому, не особенно торопясь, планируя заскочить к Жуковскому и поделиться новыми находками. Мысли его были заняты планами на Петра и язвительным замечанием Бенкендорфа насчёт его почерка, который, по словам графа, «напоминал следы от лапок пьяного паука». И вдруг он услышал голос. Низкий, грудной, знакомый до боли. Голос, который когда-то заставлял его сердце биться чаще. — Александр? Александр Сергеевич? Боже мой, неужели это вы? Пушкин обернулся. Изящные сани, запряженные парой гнедых, остановились у тротуара. Из них, укутанная в роскошную соболью шубу, выглядывала женщина и смотрела на него своими большими, томными, прекрасно знакомыми глазами. Анна Петровна Керн. Точнее, теперь уже Анна Петровна Маркова-Виноградская. — Анна… — выдохнул Пушкин, совершенно остолбенев. — Анна Петровна? Она легко соскочила с подножки саней, и снег заскрипел под её каблучками. — Да это я, мой дорогой! Во плоти! Какой радостный случай! Она протянула ему обе руки в бархатных перчатках, и Александр, почти автоматически, поднес их к губам. В памяти всплыли стихи, написанные им для неё… «Я помню чудное мгновенье…» Чудное мгновенье стояло перед ним во плоти, постаревшее лет на десять, но не утратившее своего очарования. — Я только вчера вернулась в Петербург! — щебетала она, не отпуская его рук. — Муж прибыл по делам службы… А я так соскучилась по столице! И первое, кого я встречаю — это вы, мой гений! Это знак! Пушкин попытался собраться с мыслями. Анна Керн. Его давняя, бурная, поэтическая страсть. Женщина, вдохновившая на одни из лучших его строк. И теперь она здесь, на заснеженном Невском, смотрит на него так, будто не прошло ни года с их последней встречи. — Вы… прекрасно выглядите, — выдавил он наконец, чувствуя себя юным, неловким лицеистом. — А вы стали таким важным! — рассмеялась она. — Историограф! Я читала! Мой друг, я так вами горжусь! Она взяла его под руку и повела вдоль тротуара, словно они только вчера гуляли так по цветущим аллеям. — Вы должны всё мне рассказать! О себе, о своих трудах! Мы обязательно должны увидеться! Приходите вечером! У нас будут кое-кто из старой гвардии, мы будем вспоминать былое! Пушкин почувствовал себя в ловушке. С одной стороны — ему было приятно. Лестно. Всколыхнулись старые, забытые чувства. С другой — он всё время чувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Пушкин обернулся. Из-за угла, стоя в недвижимой позе, на него смотрел один из людей Бенкендорфа — молодой жандарм в штатском, чьей задачей было ненавязчиво сопровождать поэта в городе. Его лицо было непроницаемым, но Пушкин знал: доклад графу будет на его столе уже через час. — Анна Петровна, я… не знаю, смогу ли, — замялся он. — Дела, работа… — Пустяки! — махнула она ручкой. — Ваша работа подождёт! Не могут же вас заставлять работать круглые сутки! Или могут? — она лукаво подмигнула, и Пушкин понял, что слухи о его «особых отношениях» с шефом жандармов уже достигли даже провинций. В этот момент к ним подкатились ещё одни сани. Из них, с лицом, как у человека, который вот-вот объявит всеобщую мобилизацию, вышел сам граф Александр Христофорович Бенкендорф. — Александр Сергеевич, — произнес он ледяным тоном, игнорируя Анну Петровну. — Вы задерживаетесь. У нас назначено совещание по поводу… классификации архивных документов. Немедленно. Анна Петровна, ничуть не смутившись, окинула Бенкендорфа оценивающим взглядом. — Ваше Сиятельство Граф Бенкендорф, я права? — сказала она с обворожительной улыбкой. — Какая честь! Я слышала о вас так много! Я Анна Петровна Маркова-Виноградская, старая… подруга Александра Сергеевича. Бенкендорф склонил голову ровно настолько, насколько требовала вежливость, но его глаза оставались холодными. — Мадам, — его глаза смотрели только на поэта. — Александр Сергеевич. Совещание. Пушкин почувствовал себя разрывающимся на части. С одной стороны — сияющая, полная жизни Анна, обещавшая вечер воспоминаний и лёгкого флирта. С другой — мрачный, ревнивый Александр, прикрывавшийся «совещанием». — Я… мне действительно надо идти, Анна Петровна, — пробормотал он. — Служба… — Конечно, конечно! — она снова рассмеялась, словно всё это была забавная игра. — Я понимаю! Но вы же придёте вечером? Обещайте! Я буду ждать! Не дав ему ответить, она легко вскочила в свои сани и укатила, бросив на прощание: — До встречи, мой дорогой! Пушкин остался стоять на тротуаре под ледяным взглядом Бенкендорфа. — «Классификация архивных документов?» — с вызовом спросил поэт. — Это что, новый эвфемизм для «мотать нервы за неподобающее поведение?» — Ваше поведение всегда неподобающее, — отрезал граф. — Флирт на улице с замужней дамой… Вы забываете о своём положении. — Я не флиртовал! Она старая знакомая! — Она смотрела на вас, как кошка на сметану, а вы стояли и краснели, как юнкер. Это неприлично. Они пошли по Невскому, не глядя друг на друга. Снег падал всё гуще. — И что вы намерены делать? — язвительно спросил Пушкин. — Арестовать её? Выслать из города? Или, может быть, просто запретить мне с ней видеться своим высочайшим повелением? Бенкендорф остановился и повернулся к нему. В его глазах, помимо гнева, читалаь и... уязвлённость. — Я намерен напомнить вам, что у вас есть обязанности и… — он запнулся, что было для него редкостью, — и что некоторые… связи… могут быть истолкованы превратно. Во вред вам. И… другим. Пушкин вдруг понял. Это была не просто ревность шефа жандармов. Это была ревность мужчины. Неуклюжая, спрятанная под маской служебного рвения, но от того не менее настоящая. Его злость мгновенно улетучилась. — Александр Христофорович, — сказал он мягче. — Это просто Анна. Мы не виделись сто лет. Она — часть моего прошлого. Не более того. — Прошлое имеет дурную привычку возвращаться, — пробормотал Бенкендорф, снова начиная идти вперёд. — Особенно в лице таких… оживлённых дам. Они дошли до здания Третьего отделения в гнетущем молчании. На пороге Бенкендорф обернулся. — Ваше «совещание» отменяется. Идите… к вашей «старой знакомой». — Он произнёс это с такой ядовитой интонацией, что Пушкин вздрогнул. — Но помните о последствиях. Дверь закрылась перед самым носом поэта. Пушкин остался стоять один на улице, пока с неба падал снег и чувствовал себя абсолютным дураком. Вечер, который сулил приятные воспоминания, был безнадёжно испорчен.

***

Он не пошёл к Анне Керн. Саша пошёл домой, сел за стол и попытался писать, но вместо петровских указов на бумаге выводились строчки: Я думал, сердце позабыло Способность легкую страдать, Я говорил: тому, что было, Уж не бывать! уж не бывать! Прошли восторги, и печали, И легковерные мечты… Но вот опять затрепетали Пред мощной властью красоты Он скомкал лист и бросил его в камин. Глупо. Всё это было глупо. Он смотрел на огонь, пожирающий бумагу, и думал о двух пар глаз — сияющих, кокетливых глазах Анны и холодных, уставших, но таких живых глазах Александра, и понимал, что его настоящее было гораздо реальнее, сложнее и дороже любого поэтического прошлого. Буквально через час в его дверь постучали. На пороге стоял курьер из Третьего отделения с небольшим пакетом. Внутри лежала книга — редкое издание петровских указов, которое Пушкин безуспешно искал несколько месяцев. Книге была приложена записка с острым, узнаваемым почерком: «Чтобы меньше отвлекались на уличные знакомства. А.Х.Б.» Пушкин рассмеялся. Это было извинение. Неровное, колючее, но извинение. Объявлялся мир. Саша взял книгу, прижал её к груди и подошёл к окну. Снег всё ещё падал, заметая следы утренней встречи, но внутри у него вдруг стало тепло и спокойно. Александр простоял так ещё пару минут, а потом решил действовать. Сперва — написать Анне записку с вежливым, но твёрдым отказом от вечерних посиделок, сославшись на срочную работу над историческим трудом по личному указанию Его Величества. Звучало внушительно и не позволяло возражать. Затем, отбросив гордость, он снова отправился в Третье отделение. Он должен был объясниться. Сделать что угодно, лишь бы развеять тот ледяной холод, что исходил от графа ещё утром.

***

Кабинет шефа жандармов был пуст. Секретарь, бледнея, сообщил, что Александр Христофорович уехал по срочным делам в Кронштадт и вернётся лишь завтра. Пушкин почувствовал укол разочарования. Он был готов к битве, но противник покинул поле боя. Весь вечер и всю ночь он провёл не в парадной гостиной, а в бесполезном метании. Пытался работать — не шло. Пытался читать — буквы расплывались. Даже Жуковский, заглянувший с новыми стихами, заметил его странное состояние. — Александр, да ты просто сидишь и смотришь в стену! У тебя что-то случилось с Александром Христофоровичем? Вы поссорились? — Хуже, — мрачно ответил Пушкин. — Мы не поссорились. Он просто… исчез, а я остался тут с чувством вины и парой глупых стихов в голове. К утру терпение поэта лопнуло. Он накинул шинель и пошёл к дому Бенкендорфа. Он будет ждать там. Сколько потребуется. Едва Саша завернул на Английскую набережную, как увидел знакомые сани, подъезжающие к парадной. Сердце ёкнуло. Из саней вышел Бенкендорф. Он выглядел смертельно уставшим. Увидев Пушкина, Александр на мгновение замер, а затем, не говоря ни слова, прошёл мимо к двери. — Александр Христофорович! — крикнул ему вдогонку Саша. — Подождите! Я должен с вами поговорить! Бенкендорф обернулся на пороге. Его лицо в свете фонаря было непроницаемым. — У меня нет времени, Пушкин. Дела. — Это важно! — Саша подбежал к нему, запыхавшись. — Насчёт вчерашнего… насчёт Анны Петровны… При этом имени глаза Бенкендорфа сузились. — Я не желаю это обсуждать. Ваши личные дела меня не касаются. Он развернулся, чтобы уйти. — Касаются! — отчаяние придало Пушкину смелости. Он схватил Бенкендорфа за рукав. — Вы… вы были несправедливы! Да, она старая знакомая! Да, мы когда-то… Но это было давно! Сейчас для меня она — просто призрак из прошлого! А вы… вы вот здесь! Реальный! Тёплый! И ваш дурацкий подарок… — он выдохнул, — он для меня дороже всех её улыбок! Бенкендорф медленно повернулся. В его глазах что-то дрогнуло. — Вы пришли сюда, морозным утром, чтобы сказать всё это? — Да! Чтобы сказать, что я не пошёл к ней! Что я сидел дома и думал о вас! И о том, какой я идиот! Наступила пауза. Снег тихо падал на них обоих, покрывая плечи белым налётом. — Вы и есть идиот, — наконец произнёс Александр, но в его голосе уже не было прежнего холода. — Идиот, который чуть не простудился из-за своей глупости. Заходите, пока вы не превратились в снежную статую. Он пропустил Пушкина вперёд. В кабинете было тепло и тихо. Бенкендорф скинул мундир, прошёл к буфету и налил два бокала коньяка. — За то, чтобы призраки прошлого оставались в прошлом, — произнёс он тост и выпил. Пушкин последовал его примеру. Тёплая жидкость обожгла горло, разгоняя холод и напряжение. — Она ничего не значит, — снова сказал Саша, уже тише. — Вы… вы значитe. — Я значу, потому что контролирую ваш доступ в архивы и могу сделать вашу жизнь невыносимой, — с привычной язвительностью парировал Бенкендорф, но сел в кресло рядом с ним, а не напротив. — И поэтому тоже, — улыбнулся Пушкин. — Но не только. Он помолчал, собираясь с мыслями. — С ней… это было как яркая вспышка. Ослепляющая, горячая, но быстрая, а с вами… — он искал нужные слова, — это как привычка. Только не дурная, а… необходимая. Как дыхание. Как этот ваш вечный порядок на столе. Когда его нет — я теряюсь. Бенкендорф смотрел на огонь в камине, его лицо оставалось в тени. — Я не хочу быть привычкой, Пушкин. — А я не хочу быть вашей головной болью. Но вот мы — те, кто мы есть. Они снова замолчали, но это молчание было уже не враждебным, а скорее усталым. — Она уезжает через неделю, — вдруг сказал Бенкендорф, не глядя на поэта. — Откуда вы знаете? — удивился Пушкин. — Я шеф жандармов. Я знаю всё, — А повернул голову, и в его глазах мелькнули усмешка. — Её муж получил внезапное предписание вернуться к месту службы. Раньше срока. Пушкин смотрел на графа с открытым ртом, а потом рассмеялся. — Вы… вы дали ему предписание?! — Империя нуждается в усердных служащих на местах, — невозмутимо ответил Бенкендорф. — А не в светских бездельниках, развлекающихся в столице. Это было так по-бенкендорфовски — жёстко, решительно и немного по-детски ревниво. Пушкин почувствовал, как с его души спадает огромный камень. — Значит, вы всё-таки ревновали? — Я принимал меры по предотвращению потенциального скандала, — отрезал граф, но на его губам пробежала едва заметная улыбка. — И теперь, поскольку скандал предотвращён, прошу меня больше не отвлекать. У меня работа. Пушкин понял, что аудиенция окончена. Он встал. — Спасибо, — сказал он просто. — За книгу и за всё остальное. Он уже был у двери, когда услышал сзади тихий голос: — Александр. Пушкин обернулся. Бенкендорф редко называл его по имени. — Да? — В следующий раз, когда вас остановит на улице «старая знакомая», просто кивните и идите дальше. Без… всего этого. — Он сделал неопределённый жест рукой, включавший в себя одновременно и рукопожатия, и воспоминания, и глупые улыбки. — Постараюсь, — честно пообещал поэт. Выйдя на улицу, Саша понял, что снегопад закончился. Небо прояснилось, и между разорванными тучами виднелись редкие звёзды. Он задрал голову и глубоко вдохнул морозный воздух. Кризис миновал. Его настоящее было спасено от нашествия прошлого. И он знал, кому сказать за это спасибо. Человеку, который предпочёл действие словам и который, несмотря на всю свою внешнюю суровость, оказался самым большим его сторонником. Пушкин пошёл домой, насвистывая какой-то бессмысленный мотив. В кармане его шинели лежала та самая петровская монета, которую они нашли с Николаем Павловичем. Он поймал себя на мысли, что завтра обязательно покажет её Бенкендорфу. Просто, чтобы продолжить разговор и увидеть, как тот возьмёт её в руки — осторожно, профессионально, — и как в уголках его глаз соберутся лучики морщинок, когда он усмехнётся находке.

***

Утро началось с того, что Александр Сергеевич Пушкин проснулся с одной-единственной, навязчивой мыслью: он должен поцеловать Александра Христофоровича Бенкендорфа. Так, чтобы тот наконец перестал прятаться за своими бумагами и мундиром. Первая попытка была предпринята в кабинете графа. Пушкин влетел с очередной стопкой архивных бумаг, нашел Бенкендорфа склонившимся над картой новых жандармских участков и, под предлогом показать интересную пометку на полях, пристроился сзади, обнял его за плечи и попытался выглянуть из-за плеча. — Александр Сергеевич, — не оборачиваясь, ледяным тоном произнес Бенкендорф. — Ваше дыхание мне мешает. И ваши руки. Уберите их. Идите и займитесь делом. — Но я хочу показать вам… —Покажите мне готовый отчёт. Пушкин, послушно убрал руки И вздохнул. Путь первый — отрезан.

***

Вторая попытка случилась во время обеда, на который Бенкендорф, скрепя сердце, согласился — в той же кондитерской, где некогда разыгралась драма с не узнавшим императора чиновником. Пушкин, под предлогом, что у графа на щеке крошка от пирога, потянулся к его лицу. Бенкендорф отклонился с реакцией кота, которого пытаются погладить против шерсти. — Если у меня на лице что-то есть, я сам разберусь, — он провёл по щеке салфеткой с убийственной точностью. — Ешьте свой пирог и перестаньте на меня так смотреть. — Как именно? —Как голодный волк на ягнёнка. Это неприлично и мешает пищеварению. Путь второй — отрезан.

***

Третья попытка была почти успешной. Они шли по коридору дворца, и Пушкин, сделав вид, что споткнулся о ковёр, неуклюже завалился на Бенкендорфа, пытаясь поймать равновесие. Но граф, обладая реакцией опытного дуэлянта, не словил его, а просто отступил на шаг, предоставив Пушкину возможность шлёпнуться на пол. — Вы неуклюжи, — констатировал он, глядя сверху. — Вам бы потренироваться. Могу рекомендовать гимнастический зал при Кадетском корпусе. В этот момент из-за угла появились Жуковский и Николай Павлович. Увидев картину — Пушкин, сидящий на полу, и Бенкендорф, стоящий над ним с каменным лицом, — они замерли. — Что опять? — вздохнул Николай. — Не опять, а снова, — заметил Жуковский с лёгкой усмешкой. Пушкин, краснея, поднялся. — Я… оступился! — Я вижу, — сказал государь, бросив на Бенкендорфа понимающий взгляд. — Александр Христофорович, вы уж будьте с ним помягче. Он же творческая личность. Хрупкая. Бенкендорф только фыркнул, и вся группа двинулась дальше, оставив Пушкина с чувством полного провала.

***

Четвёртая попытка была публичной и отчаянной. В белом зале, во время небольшого приёма, Пушкин, подогретый парой бокалов шампанского, подошёл к Бенкендорфу, который о чём-то разговаривал с военным атташе, и замер рядом, пытаясь поймать его взгляд и мысленно передать свои мысли. Бенкендорф игнорировал поэта в течение пяти минут, а затем, не прерывая разговора, взял со стола стеклянный колпак, накрывавший какой-то десерт, и накрыл им руку Пушкина, которая уже тянулась к его рукаву. — Не трогайте его, — абсолютно серьёзно сказал он атташе. — Очень редкий и капризный вид. Требует особого обращения. — И продолжил обсуждать дислокацию войск. Атташе посмотрел на надувшегося Пушкина с полным недоумением. Путь четвёртый — отрезан с унижением.

***

К вечеру Пушкин был готов сдаться. Он сидел в библиотеке дворца, уныло листая какой-то фолиант, и чувствовал себя окончательно побеждённым. Его план провалился. Бенкендорф был неуязвим. И тут в библиотеку впорхнула великая княжна Мария Николаевна. — Александр Сергеевич! — она подбежала к нему. — Я ищу папу! Вы не видели его? — Нет, Ваше Высочество, — печально ответил поэт. — А что с вами? Вы такой грустный! — Мария склонила голову набок. — Вам кто-то сделал больно? И Пушкин, к его собственному ужасу, вдруг признался: — Да. Ваш друг, граф Бенкендорф. Он… он не даёт мне себя поцеловать. Мария широко раскрыла глаза, а затем рассмеялась. — Ну так это же просто! Надо его поймать! Я так всегда делаю, когда папа сердится и не хочет меня обнимать! Надо загнать его в угол и не оставить выбора! С этими словами она убежала, оставив поэта в раздумьях. Загнать в угол? Не оставить выбора? Это была гениальная, простая, чисто детская тактика. И он решился. Он пошёл в кабинет Бенкендорфа. Тот, как он и ожидал, ещё работал. — Александр Христофорович, — сказал Саша, закрывая за собой дверь. — Опять? — устало спросил граф, не отрываясь от бумаг. — Я занят. Идите домой. Но Пушкин не ушёл. Он подошёл к столу, обошёл его и встал между Бенкендорфом и выходом. — Нет, — сказал он твёрдо. — Я не уйду. Бенкендорф наконец поднял на него глаза. — Сейчас же освободите проход, Пушкин. Это не шутка. — Я не шучу. Я ждал целый день. Вы уворачивались, вы отнекивались, вы прятались за делами. Хватит. Он сделал шаг вперёд. Шеф жандармов отодвинулся в кресле, но упёрся в стену. Пути к отступлению были отрезаны. — Что вы себе позволяете? — его голос приобрёл опасные нотки. — То, что должен был позволить мне давно. Пушкин наклонился, упереться руками в подлокотники кресла, зажав Бенкендорфа в ловушке. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Вы можете меня отчитать, — тихо сказал Пушкин. — Можете пригрозить Сибирью. Можете даже влепить пощёчину, но я не уйду, пока не получу своё. Граф смотрел на него — разгневанный, но и… смущённый и растерянный. Он пытался найти гневные слова, но они не шли. Вместо этого он пробормотал: — Это шантаж. — Да, — согласился Пушкин. — Поэтический шантаж. И он поцеловал его. Поцеловал с отчаянной решимостью, которую копил весь день. Поцелуй вышел жадным, порывистым с привкусом архивной пыль и опьяняющего коньяка на губах. Бенкендорф сначала оставался неподвижным, но затем его руки — те самые, что подписывали приказы о арестах и высылках — поднялись и схватили Пушкина за плечи. Не для того оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Ещё ближе. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, в кабинете повисла тяжёлая, наэлектризованная тишина. — Ну вот, — выдохнул поэт, не отпуская его. — Было так сложно? — Вы совершенно невыносимы, — прохрипел граф, но его глаза говорили совсем о другом. — Зато я ваш невыносимый, — парировал Пушкин и снова поцеловал его, уже мягче, увереннее. Они не заметили, как дверь в кабинет приоткрылась и на пороге показалась довольная физиономия великой княжны Марии Николаевна, которая тут же скрылась, приложив палец к губам стоявшему за спиной Жуковскому. — Видите, Василий Андреевич? — прошептала она. — Я же говорила — надо просто поймать! Теперь они дружат! Василий Андреевич, красный как рак, лишь кивнул и поспешил увести её прочь, оставив двух «друзей» разбираться наконец со всеми своими невысказанными словами и недополученными поцелуями. План Пушкина, наконец, увенчался полным и безоговорочным успехом.