amor in amor, peccatum in peccatum

изящные пальцы, что с утончённой грацией искусных рук исполняли нежный вальс над клавишами фортепиано, ныне выводят страстные этюды на бледном холсте вашей кожи, словно на струнах ангельской арфы. каждое касание, точно пущенный по пульсирующим жилам ток, разжигает раскалённое пламя в сокрытых лоскутами нежной плоти закоулках существа; исполненные чувством одержимой святости движения меж обнажённых бёдер, дрожащих крыльями пойманной пташки от слияния с приторным блаженством, порождают в солнечном сплетении гамму ощущений: не то томительный стон, не то жалобный скулёж подстреленной лисицы. цель воскресенья — претворить ваши стоны в исступлённую песнь наслаждения, из покорных вздохов эйфории соткать нежную симфонию экстаза. в час балетных репетиций, когда нимфы театральных сцен на пару актов обращаются одеттой, эсмеральдой и жизель, ваш взгляд был неотступно прикован к двойнику в холодной глади зеркала, следя за месмерическим танцем утомлённых мышц под фатиновой пачкой. жестокая ирония — ныне вы не в силах лицезреть мерцающее отражение. оно, безжалостно правдивое, являет всё сущее с похабным откровением — вульгарное мерцание света и фантасмагоричная игра теней, когда фаланги бледных пальцев обводят алчущее чрево под вишнёвой тканью, плотно прилегавшей к напряжённым мышцам. и сколь ни льстила бы текстура монолитного костюма в акте грациозных па, в столь интимной обстановке он казался лишь предательской вуалью, физической иллюзией, что изобличает уязвимую плоть напоказ. мнимое спасение — тонкий изгиб его шеи, обещающий умерить влажную боль; та пульсирует в хрупких сосудах, горячей патокой струясь по паутинистым венам. волосы, отлитые из холодного сребра, нежным шёлком гладят кончик носа; его молчаливая любовь — невербальное благоговение, что опаляет кожу обнажённых бёдер сквозь горячечную пелену экстаза. бледная ладонь с интервалом в несколько секунд сладко замирает на ничтожное мгновение, с исступлённой нежностью скользит к алчущему лону. касание — почти священный трепет, сочащийся по телу лаской херувимских перьев, что рождает мелодию плотского томления в женской груди. с ваших уст слетает тихий стон, когда фаланги мокрых пальцев находят бархат нежных складок, с хищной грацией вальсируя по воспалённой плоти. за нарочито хладнокровным безразличием к грубому вторжению и трепещущей жемчужине клитора следуют бесстыдные поглаживания, томительные и развратные, как лихорадочный глоток порочной амброзии. сладостный жар, что охватывает тело, млеющее в нежной истоме, расплавленным златом разливается по венам. каждое касание — вожделенная симфония священной любви и грешной страсти, а в её финальном акте — плотская, почти волчья нужда. воскресенье приникает к вашей щеке, безмолвно упиваясь отчаянной дрожью излюбленной плоти — интимный танец сцепленных душ, вульгарная феерия, что безумным спектаклем исполняется лишь для голодных цитриновых глаз. свободная рука оплетает вашу фигуру, притягивая ближе до хруста изнеженных рёбер. томливый взгляд в холодный глянец зеркала — греховный омут, что гложет нутро грязным вожделением. ваша ладонь стальной паутиной огибает чужое запястье, теряясь в лабиринтах воспалённого рассудка — чего больше в столь остервенелом акте: отчаянного искушения слиться в чистую квинтэссенцию страсти иль робкого соблазна сдвинуть мокрую ткань леотарда, даруя воскресенью совершенную форму познания сокровенного чрева. — мне так нравится, что ты всегда оправдываешь мои ожидания. — его сладкий шёпот струится в тишине танцевального храма, когда мягкие губы чертят линию вашей скулы. фаланги алебастровых пальцев погружаются внутрь, заполняя вожделеющее естество изобилием порочной страсти. с едва религиозным трепетом тот изобличает болезненную похоть, следует за ритмом дрожащего тела; прежде, чем исполненный больной пульсацией венерин перл ощущает на себе сладострастные касания, одна из костей, сокрытая меж атласных складок, ломаной аркой сгибается в утробе, находя исток паточной истомы, самое чувствительное место. в предательской конвульсии измученное тело содрогается до хруста в позвоночном столбе, а на рёберный стык возлегает чужая рука — оберегает от мнимой гибели в экстазной бездне. он держал вас возвышенной позе, пока цепкие пальцы трепетного спазма ослабляли некогда стальную хватку, а вы учились заново дышать. — однако тебе стоит лучше следить за осанкой, дорогая. судорожный вдох, мягкое касание к сокровенному лону. движения рук — дьявольски искусны, пульсация сердца о костистую клетку — оглушающа до боли. сладостные пируэты содрогают каждую клетку, сокращают мышечные лоскуты в безумном такте времени. свинцовое изнеможение набатом стучит в ажурных венах, и вы мёртвой хваткой вцепляетесь в холодный балетный станок. с каждым нежным па его изящных пальцев мягкий спандекс топорщится на бархатной коже. он жаждет лишь увидеть, как колени хрупкой танцовщицы предательски ослабнут, как грациозная богиня сцены — ныне безропотная обреченица — припадёт к его ногам. он лелеет затаённую надежду воплотить порочные грёзы в сладкую явь, вгрызаясь в эфемерную плоть ненавистной робости, что исполинской змеёй обвивает позвоночный хребет, когда восхищённые глаза, объятые осколками холодного солнца, наблюдают за отчаянным тремором элегантного тела в отражении зеркальной материи. и в столь интимном вальсе, где реальность сплеталась с извращённой эйфорией, рождается новая, невиданная ранее симфония искусительных чувств.