amor in amor, peccatum in peccatum

бутхилл — зловещий омен кровавого отмщения, инкарнация бессердечной жестокости, сокрытой под стальной бронёй из холодного металла. нежность для свирепого киборга — убогий лепет обречённых, жалких слабаков, что страшатся плюнуть в лицо чёрной смерти. в закованном железными объятиями сердце не нашлось места любви, лишь выжженная пустошь, овеянная тлеющим пеплом разрушенной арган-апачи. одинокая звезда пыльных дорог — воплощение первозданной ярости, вырвавшейся из стальных оков контроля, кровожадным зверем рыскающей в поисках вожделенной добычи. — ты не сбежишь, милашка. — безумный оскал. речь сочилась южным акцентом — он звучал, точно сладкий нектар, густой и смертоносный, в пронизанном тревогой воздухе рокотал мириадой молчаливых угроз, порождая меж рёберных шпилей отчаянный страх. его ледяные объятия — стальные кандалы обречённых страданий, истязающих фарфоровую кожу до кровавых увечий; грубые касания, точно рабским клеймом, опаляли нежную плоть — искажённое эхо грязного прошлого, обагрённого каплями горячего рубина. в нём не было и тени холодного изящества, лишь грация свирепой твари, таящейся в чернильном мраке. бутхилл — квинтэссенция первобытного содо́ма, чья одержимая страсть горела алой денницей, обращая реальность в забытые эонами руины. — оставь сопротивления, дорогуша. ты моя — всегда была и всегда будешь. — каждое слово — ядовитая игла в ретивое, а взгляд — багряный пульсар исступления, что хрустальным дождём вгоняет под нежную плоть отчаянный тремор. каждый робкий вздох, каждая капля стеклянной скорби лишь распаляют его дьявольский пыл, а холодная ухмылка струится по лицу зловещей тенью, словно ваша горькая боль — вожделенное возмездие, коего он так страстно желал. стальное дуло револьвера впивается в висок, холодный металл предвестника смерти каскадом ледяных осколков режет влажную от пота кожу. дыхание его дрожит, точно в больной лихорадке, но голос хранит извечную гнетущую каденцию — ковбойский жаргон, приглушённый лишь мороком хищного безумства. — милашка, что я тебе говорил о побеге? — его слова, исполненные паточным ядом, раскатом сатанеющего грома умерщвляют тишину. металлический смрад истлевшего пороха в тлетворном менуэте сплетается с ароматом измождённого тела и терпким шлейфом кожаных ремней, что стальными змеями смыкаются окрест механической плоти. химерные устройства изощрённой инженерии неестественно сверкают в тусклом свете умирающего солнца, разливаясь острыми клинками зловещего мрака — даже его некогда живой сосуд отвергает и отголосок людской мягкости. непритворный ужас дробит кости в крошку не только от стального взгляда чёрных глаз, но от леденящих кровь касаний; каждый его акт — тревожное предвестие фатального конца. холодные пальцы скользят вдоль тонкого изгиба вашей челюсти, клеймят беззащитную страдалицу холодом искусственных пальцев; та терзается в ничтожных попытках спастись от болезненного гнёта, но железные фаланги усиливают натиск, точно в пыточных тисках, принуждая истощённую жертву в безмолвном покорстве преклонить обагрённые кровью колени. — кажется, я тебя предупреждал, не так ли? почему молчишь? какая-то милашка съела твой язык? — касание — властный приказ, наступающий на воспалённое горло молчаливым повелением встретиться с ним взглядом. в сердце серой радужки — мишень, заключённая в клетку сферичного плена, обжигает ваше нутро — две точки блёклого света гибнут в бездне чернильного мрака. — никаких попыток бегства, сахарок. никогда. ты принадлежишь мне. его присутствие — кровавая гаррота, что сгнетает воспалённое горло исполинской змеёй, а плотоядный оскал — острый, точно стальное лезвие, терзает изнеженную плоть, обращая в хаотичное обилие искровавленной материи. в его руках, лишь кажущихся человеческими, испещрённых холодным железом анорганики, нет и намёка на субтильность. те прижимают к металлической клетке, где, под панцирем безмолвной стали, пульсирует сердце, и край его кобуры впивается в арки ваших рёберных дуг; лёд алюминиевого револьвера — аллегория кровавой памяти тысячи трагических смертей. — видишь ли, дорогуша, у меня не осталось ничего, кроме тебя, — шёпот, что исполнен предательской лаской, режет истомлённый рассудок; почти дьявольская тирания богомерзких соблазнов, струящаяся в каждом пульсе тенор альтино, роем тлеющих личинок копошатся в вашем нежном нутре. — я потерял семью. потерял дом. сладкий пушистик, даже лишился большей части своего, твою милашку, тела. но ты? ты — моя, и я уложу на лопатки любого дурашку, который попытается отнять тебя у меня. — но бегство? такого я не потерплю. нет в этой галактике места, где бы ты смогла от меня скрыться, где я не смогу тебя найти. — бледные губы скользят по изгибу вашего уха, опаляя поверхность мраморной кожи горячим шлейфом терпкого виски. аура холодного господства умерщвляет размеры пространства до клетки липкого страха. исполинская плоть, сотканная из холодного пульса металла, извергает на кафель обломки хищной тьмы, что сплетаются в паутину удушающего мрака. вы — обречённый агнец, окованный в клыках голодного зверя, в дьявольском экстазе предвкушающий смертельную агонию. его стальная одержимость — едва ли иллюзорные оковы, это рабское клеймо, что обращает нежное нутро в обугленный осколок рая. холодные касания искусственной руки к стеле гортани обманчиво нежны, как ритуальные кандалы пред актом священной гекатомбы. могильной плитой ледяная ладонь застывает на обнажённом горле, где под мрамором хрустальной кожи бьётся лихорадочный пульс — молчаливая угроза, тревожное напоминание об извращённой власти, чья фатальная длань разрушит тенеты вашего рока, подобно тонким струнам трепетной арфы. — знаешь, о чём я подумал? — терции хриплого тембра мертвят немоту, но меж строк уродливой тенью таится монструозная опасность, — женщина, вроде тебя, заслуживает лучшего: дом с белым забором, муженька, чьи руки по локоть не испачканы в крови, и, как вариант — пары спиногрызов, носящихся по саду, — его смех — резкая, ломкая насмешка, кинжал язвительной иронии. — но ты этого не получишь. не получишь, потому что будь я замилашен, если позволю какому-то милашкиному сыну завладеть тобой. грубый голос — симфония холодного мрака, в чьём чреве сокрыт морготный порок. тиски немой тревоги сковывают вас ледяными кандалами; вы ощущаете, как стальное напряжение дьявольской пульсацией стучит в искусственных клетках его существа. — ты не убежишь. не спрячешься. ты моя, сахарок. навсегда. кровожадной тварью он впивается в карминные губы; то не поцелуй — жестокое порабощение, извращённая молитва в честь инфернального апофеоза абсолютного господства, испещрённого на вашем хрупком нутре раскалённым клеймом. грация жадного до крови стального гибрида — квинтэссенция волчьего отчаяния и первобытной ярости. в акте голодного слияния кинжальные клыки вонзаются в нижнюю губу, пуская горячий рубин на бледный мрамор вашей кожи. — видишь? — змеиный оскал ядовито кривит его губы. зрелище острых, точно осколки вулканической слезы, зубов, сверкающих в могильном свете, струит стальными волнами больной тревоги. — я же говорил, что на вкус ты слаще любого пиротехнического трассера. скверный тремор пронзает вашу плоть, пуская ледяные иглы по позвоночному столбу. в сокрытом меж костистых струн нутре свирепствует клокочущий хаос — отчаянная злоба искалеченной птицей бьётся в тесной клетке страха, но стальное киберсердце — пульсар хладнокровной апатии. страждущая алчность бутхилла до боли кошмарна: его вожделенный триумфальный венец — обладать не столь вашим телом, сколь раболепным покорством; он алчет лишь истерзанной души, сломленной исчадием уродливой инженерии. с каждым леденящим кровь касанием, с каждой хрипло прошептанной угрозой, что тлетворным токсином увечит обречённо измождённый рассудок, он всё глубже погружает вас в свой мир — мир, искусно сотканный из капель червлёного яда и безумной жажды воздаяния, обитель чёрной скорби, где вера в иллюзорное спасение беспощадно слабела, подобно умирающей сверхновой. отныне стальные оковы его тирании — ваша кошмарная явь, и он истребит в могильный прах мириады астральных созвездий во имя нездоровой любви.